Письмо пришло в среду. Обычный белый конверт с печатью нотариальной конторы. Я открыла его на автомате — стоя у почтового ящика, в тапочках, с кофе в руке.
И обожглась.
Не кофе. Словами.
«Уведомляем Вас о состоявшейся сделке купли-продажи недвижимого имущества по адресу...»
Адрес я знала наизусть. Бабушкина квартира. Наша с братом. По наследству. Пополам.
Только вот продал её он. Один. Без меня.
Я перечитала. Ещё раз. И ещё.
Буквы расплывались.
Сделка состоялась три недели назад.
Три недели назад мой брат — мой РОДНОЙ брат — продал наше детство.
И даже не позвонил.
Детская комната была маленькой. Метров двенадцать. С одним окном на юг. Солнце било по утрам так, что приходилось зажмуриваться.
Мы спали на двухъярусной кровати. Витька — наверху, я — внизу. Он был старше на пять лет и постоянно свешивался с края, дразнился: «Маришка-малявка!»
А я кидалась подушкой.
На стене висела карта мира. Огромная, с морями и континентами. Мы тыкали пальцами наугад и придумывали истории про пиратов, джунгли, затерянные города.
— Когда вырасту, поплыву в Австралию! — мечтал Витька.
— А я в Париж! — говорила я. — Буду есть круассаны!
Бабушка качала головой: «Ох уж эти фантазёры».
В углу стоял старый комод. Витька хранил там свою коллекцию машинок. Я — фантики от конфет и открытки. А в самом нижнем ящике мы прятали «сокровища» — монетки, фигурки, записки друг другу.
Секретный ящик. Наш.
Мы клялись никогда его не открывать без разрешения друг друга.
И не открывали.
До того дня, когда бабушка умерла.
Нотариус тогда сказал: квартира — вам двоим. Поровну. Можете продать. Можете сдавать. Можете оставить.
Мы с Витькой сидели рядом. Молчали.
— Что будем делать? — спросил он на выходе.
— Не знаю. Подумаем.
Он кивнул. Мы разъехались по своим домам. Больше об этом не говорили.
Год. Два. Три.
Квартира стояла пустой. Мы иногда заезжали — проветрить, проверить трубы. Я каждый раз заходила в детскую. Стояла у окна. Вспоминала.
А потом уезжала.
И так продолжалось, пока не пришло то письмо.
Я позвонила Витьке сразу. Руки дрожали так, что едва попала по кнопкам.
— Алло?
— Ты продал квартиру?! — выдохнула я.
Пауза.
— Марина, я хотел сказать...
— ТЫ ПРОДАЛ?!
— Да. Продал. Слушай, мне нужны были деньги...
— ТЕБЕ?! А я?! Я что, не совладелец?!
— Ты же не против! — голос стал раздражённым. — Мы всё равно ничего с ней не делали! Стояла пустая!
— Я НЕ давала согласия!
— Марина, не психуй. Я оформил доверенность. Всё законно.
Доверенность.
— Какую доверенность?! — я не верила своим ушам.
— Ну... ты же помнишь, три года назад мы ездили к нотариусу? Ты подписала бумаги на управление имуществом...
Я вспомнила. Витька тогда сказал: «Марин, давай на всякий случай. Вдруг что с квартирой — я смогу оперативно решить».
Я подписала. Доверилась.
А он воспользовался.
— Витя, — голос сорвался. — Это наша ДЕТСКАЯ комната. Наши воспоминания...
— Марина, вырасти уже! — рявкнул он. — Это квартира! Недвижимость! Деньги! А не музей воспоминаний!
— А мне вообще что-то причитается?! Или ты всё себе забрал?!
— Разумеется, причитается. Половина. Я переведу.
— Когда?!
— Когда смогу. Мне сейчас срочно нужны были деньги на бизнес.
Бизнес.
Он продал наше детство на бизнес.
— Витя, ты... — слёзы душили. — Ты хоть понимаешь, что сделал?
— Я сделал то, что было нужно. А ты устраиваешь истерику на пустом месте.
Гудки.
Он бросил трубку.
А я стояла посреди своей квартиры. С телефоном в руках. И с ощущением, что меня предали.
Самым близким человеком.
Юрист сказал: шансы есть.
— Доверенность была на управление, а не на продажу. Если докажете, что брат превысил полномочия — сделку можно оспорить.
— А если не докажу?
— Тогда только компенсация. Половина стоимости.
Я подала в суд.
Витька был в ярости.
— Ты СЕРЬЁЗНО?! — орал он в трубку. — Ты подала на РОДНОГО БРАТА в СУД?!
— А ты продал нашу квартиру БЕЗ СОГЛАСИЯ! — кричала я в ответ. — Ты предал меня!
— Я НИЧЕГО не предавал! Я решил ВОПРОС! А ты ведёшь себя как инфантильная дура!
— Иди к чёрту, Витя.
Я отключилась. Заблокировала номер.
И заплакала. Долго. Горько.
Потому что поняла: я потеряла не только квартиру.
Я потеряла брата.
Суд длился четыре месяца. Бесконечные заседания. Бумаги. Экспертизы.
Витька сидел на другой стороне зала. Не смотрел в мою сторону.
Я тоже не смотрела.
А внутри всё горело.
Судья вынес решение: доверенность не давала права на продажу без согласования. Сделка признаётся частично недействительной. Брат обязан выплатить сестре компенсацию в размере половины рыночной стоимости плюс моральный ущерб.
Я выиграла.
Но радости не было.
Только пустота.
После суда Витька вышел следом за мной. Догнал у подъезда.
— Марина, подожди.
Я обернулась. Он стоял — осунувшийся, постаревший.
— Чего тебе?
— Прости, — тихо сказал он.
Я замерла.
— Что?
— Прости меня. Я... облажался. Я был эгоистом. Думал только о себе. О своих проблемах. А ты... ты права. Это была наша комната. Наше детство. И я просто... выкинул это на помойку. За деньги.
Слёзы душили горло.
— Витя...
— Я знаю, ты не простишь. Но я хочу исправить. Хотя бы немного. — Он протянул конверт. — Это компенсация. Вся. Сразу. И ещё... у тебя же ремонт в новой квартире, да? Я помогу. Сам. Руками. Бесплатно. Если ты разрешишь.
Я смотрела на него. На брата. Который предал меня.
И который просил прощения.
— Ты правда хочешь?
— Очень.
Я взяла конверт. Кивнула.
— Хорошо. Попробуем.
Витька приезжал каждые выходные. Клеил обои. Красил стены. Монтировал полки. Мы мало разговаривали. Но работали рядом.
Медленно. Постепенно. Что-то восстанавливалось.
Не детство. Его не вернуть.
Но связь.
Хрупкая. Тонкая. Но живая.
Однажды он сказал:
— Марин, а помнишь, как мы в той комнате играли в пиратов?
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— Помню. Ты был капитаном. А я — боцманом.
— Ты была лучшим боцманом, — он усмехнулся. — Жаль, что я забыл об этом.
— Жаль, — согласилась я. — Но ты вспомнил. И это главное.
Он кивнул. Обнял меня. Крепко.
— Прости.
— Прощаю.
Знаете, чему меня научила эта история?
Недвижимость можно продать. Воспоминания — нет.
Но ещё важнее:
Ошибки можно исправить. Если хватит смелости признать их.
Квартиры мы лишились. Но друг друга — нет.
И это дороже любых квадратных метров.
Даже тех, где живёт твоё детство.