- Виктор, я работала десять часов. Я устала.
- А я что, не работал? — он возмутился так, что пиво пролилось на футболку.
- Я вкалываю на заводе, пока ты в тёплом офисе за компьютером сидишь. А домой прихожу — даже поесть нормально нечего.
- Ты в два часа дня дома был, — тихо сказала Татьяна. — Смена кончилась.
- И что? Отдыхать нельзя? Мужик должен дом обеспечивать, а не по хозяйству бегать. Для этого жёны есть.
Из комнаты Кристины донеслось громкое хихиканье — видимо, разговор с Димкой задался. Виктор уставился в телевизор, где бегали футболисты. Татьяна осталась на кухне одна, глядя на гору немытой посуды. Она взяла губку и включила воду. Горячая струя обожгла руки — как всегда, водонагреватель работал с перебоями.
Тарелки скользили в мыльной пене, ложки звенели о дно раковины.
Двадцать три года, считала она. Двадцать три года — каждый вечер одно и то же. Готовка, уборка, стирка. А они даже «спасибо» не скажут.
- Мам! — крикнула Кристина из комнаты. — А футболку мою голубую постирала? Мне завтра в ней на работу.
- Какую футболку?
- Ну, которая в корзине лежала. Я же просила.
- Кристина, я не заглядывала в твою корзину.
- Мам, ну как так можно? Мне завтра не в чем на работу идти!
Татьяна закрыла кран и оперлась о раковину. В отражении на мокрой поверхности смотрела какая‑то чужая, измученная женщина с потухшими глазами. Из комнаты послышались вопли — кто‑то забил гол. Виктор радостно заорал что‑то про «наших» и «показали этим».
Кристина хлопала дверцами шкафа, видимо, подбирая наряд на завтра. А Татьяна стояла посреди кухни и вдруг поняла: она плачет. Слёзы катились по щекам и капали на мокрую плитку пола. Она плакала от усталости, от одиночества, от того, что в собственном доме чувствует себя горничной.
- Господи, — думала она, — неужели так будет всегда? До самой смерти — готовить, убирать, стирать? А они будут только требовать и недовольно морщиться?
Телефон на столе пискнул — сообщение от подруги Марины:
- Танюш, как дела? Завтра с мужем в театр идём, давно мечтали. А вы что планируете на выходные?
Татьяна смотрела на экран и не могла ответить.
- Что планируют? — думала она. — Виктор будет лежать на диване с пивом, Кристина — встречаться с очередным кавалером.
А она будет готовить, убирать, стирать.
Как всегда.
- Мам, так что с футболкой? — снова крикнула дочь.
- Постираю, — безжизненно ответила Татьяна.
Она села за стол, положила голову на руки и заплакала по-настоящему. Беззвучно, горько, от самого сердца.
Двадцать три года брака — и она вдруг поняла: счастья не было ни одного дня.
Директор Семён Иванович постукивал ручкой по столу, разглядывая бумаги. Его кабинет пах кофе и табаком, а за окном моросил унылый октябрьский дождь. Татьяна сидела напротив, сцепив руки на коленях, и ждала.
— Татьяна Петровна, — наконец заговорил он, не поднимая глаз. — Понимаете, времена сейчас тяжёлые.
Кризис, заказчики задерживают платежи, банки ужесточают условия. При всём моём хорошем к вам отношении, платить столько больше не можем.
Она кивнула. Этого разговора ждала уже месяц. Слишком натянуто улыбался директор при встречах, слишком часто закрывался в кабинете с главбухом.
— Сколько людей сокращаете?
— Пока двоих. Васька-грузчик уже предупреждён, а из офисных... — он развёл руками. — Вы понимаете, последние полгода объём работы упал. Одна Светлана Григорьевна справится.
Светлана Григорьевна — племянница директора, недавняя выпускница, которая путала дебет с кредитом и каждый документ переделывала по три раза. Но была молодая, энергичная и, главное, родственница.
— А выходное пособие? — спросила Татьяна.
— Ну что вы. По закону, конечно. Две недели. Только денег сейчас в кассе мало, можете в следующем месяце получить.
В следующем месяце. Когда квартплата, кредит, продукты...
Татьяна смотрела на директора, который так и не решился поднять взгляд, и вдруг почувствовала странное спокойствие. Как будто что-то внутри щёлкнуло и встало на место.
— Семён Иванович, вы хотели бы, чтобы я сама написала заявление по собственному желанию?
— Ну... это было бы удобнее для всех, — оживился он. — Меньше бумажной волокиты, понимаете?
— Тогда предлагаю сделку. Я пишу заявление с сегодняшним числом, но вы выплачиваете зарплату и компенсацию за неиспользованный отпуск сегодня же. Наличными.
Директор поднял брови.
— Но касса...
— В кассе лежит моя зарплата за этот месяц и деньги за отпуск, которые я не брала два года.
— По моим подсчётам — восемьдесят семь тысяч. Если сегодня — беру и ухожу тихо. Если нет — завтра подаю в трудовую инспекцию.
Семён Иванович помолчал, потом кивнул:
— Хорошо. Через час деньги будут готовы.
Татьяна вышла из кабинета и прошла к своему столу. Коллеги делали вид, что заняты работой, но косые взгляды выдавали любопытство. Все уже знали — в таких маленьких конторах новости распространяются быстрее интернета.
Она открыла ящики стола, сложила личные вещи в пакет. Рамка с фотографией семьи, старая — десятилетней давности, когда Кристина ещё была школьницей, а Виктор не успел обзавестись таким солидным животом. Календарик, подаренный коллегой на Новый год. Пачка бумажных салфеток. Шариковая ручка, своя, из дома.
— Танюша, — подошла Светлана Григорьевна. — Я не знала, что вас увольняют. Дядя Сеня мне не сказал.
— Всё нормально, Света. Просто так получилось.
Девушка покраснела и отошла. Татьяна убрала последние мелочи и закрыла ящики. Восемь лет за этим столом. Восемь лет — каждый день в 8:30, обед с 12 до часа, домой в половине седьмого. Размеренная, предсказуемая жизнь.
Через час директор молча протянул ей конверт с деньгами. Она пересчитала — сошлось до копейки — и расписалась в ведомости.
— Татьяна Петровна, если что… — замялся он. — Может, через полгода ситуация изменится.
— До свидания, Семён Иванович.
продолжение