В спальне Марка и Елены пахло не духами и не домом, а кислым, вездесущим запахом лекарств и застоявшегося ожидания. Марк стоял у окна, засунув руки в карманы дорогих брюк, и смотрел, как за стеклом кипит жизнь сонного пригорода. Там люди стригли газоны, смеялись и планировали отпуск. В его же мире время замерло три года назад.
— Марк, ты не мог бы подать мне воды? — голос Елены был тихим, скребущим, как сухой лист по асфальту.
Марк не обернулся сразу. Он медлил секунду, две, три. Этот внутренний протест стал его ежедневным ритуалом. Он ненавидел звук её голоса — не потому, что она была плохим человеком, а потому, что её голос всегда означал нужду. Ей всегда было что-то нужно: таблетка, подушка, внимание, сочувствие.
Он повернулся. На тумбочке, среди россыпи блистеров и пузырьков, стоял стакан. Он выглядел здесь чужеродно, как и сам Марк.
— Пожалуйста, — добавила она, заметив его заминку.
Марк подошел, взял стакан и протянул ей. Его пальцы случайно коснулись её руки — бледной, почти прозрачной, с выступающими синими венами. Он непроизвольно отдернул руку, словно обжегся о холод её немощи.
— Спасибо, — прошептала Елена, жадно делая глоток. — Врач сказал, что сегодня мне должно стать легче.
— Врачи говорят это каждый вторник, Лена, — отрезал он. Его голос прозвучал резче, чем он планировал, но он не стал смягчать тон. — Уже три года «должно стать легче». Тебе не кажется, что это словосочетание потеряло смысл?
Елена опустила глаза. Она знала этот тон. Это был тон человека, который требует возврата долга, который невозможно выплатить. Двадцать лет брака. Пятнадцать из них были яркими, успешными, полными путешествий и амбиций. А потом — внезапная болезнь, долгие обследования и этот медленный, тягучий регресс, который превратил эффектную женщину в тень, прикованную к постели и креслу.
— Извини, — тихо сказала она. — Я знаю, как тебе тяжело.
— Тяжело? — Марк горько усмехнулся и начал мерить комнату шагами. — Лена, я не живу. Я функционирую. Я — твой логист, твой спонсор и твой сиделка в одном лице. Мне сорок пять. Это возраст, когда мужчины покупают кабриолеты и покоряют вершины, а я знаю график приема твоих антибиотиков лучше, чем котировки своих акций.
Он остановился перед зеркалом и поправил галстук. Отражение радовало его: он был в отличной форме, седина на висках лишь добавляла ему благородства. Он все еще был «в игре». А она? Она была якорем, который тянул его на дно, в ил и тину повседневной немощи.
— У тебя сегодня встреча? — спросила Елена, пытаясь сменить тему.
— Да. С новым дизайнером по ландшафту. Нужно привести в порядок сад, хотя зачем он нам, если ты в него даже не выходишь...
Он не договорил и вышел из комнаты, не попрощавшись. Дверь захлопнулась с тяжелым стуком, который эхом отозвался в пустом коридоре их слишком большого дома.
В ресторане, где была назначена встреча, пахло кофе и переменами. Марк пришел раньше. Он наслаждался моментом: здесь никто не болел, никто не кашлял и не просил воды. Здесь была жизнь — чистая, эгоистичная и прекрасная.
Когда в дверях появилась Юлия, Марк почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло. Ей было около тридцати пяти. Она не просто вошла — она впорхнула, принося с собой аромат цитрусов и уверенности. Яркое платье, живой взгляд, никакой тени усталости на лице.
— Марк Андреевич? — она улыбнулась, и эта улыбка была адресована ему не как «опекуну больной жены», а как мужчине.
— Просто Марк, — ответил он, вставая и целуя её руку.
Разговор о ландшафтном дизайне продлился не более десяти минут. Остальное время они говорили о кино, о вине, о жизни в движении. Юлия рассказывала о своих походах в горы и о том, как важно «сжигать мосты, если они ведут в тупик».
— Вы кажетесь человеком, который привык нести на плечах целый мир, — вдруг сказала Юлия, глядя ему прямо в глаза. — Но зачем? Мир не станет лучше от того, что вы сломаетесь под его тяжестью.
Эти слова попали в самую цель. Марк почувствовал, как лед внутри него начинает трескаться.
— Иногда мы несем груз из чувства долга, — осторожно произнес он.
— Долг — это тюрьма, которую мы строим сами, — Юлия накрыла его ладонь своей. Её кожа была теплой и живой. Совсем не такой, как у Елены. — Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на искупление вины, которой на вас нет. Вы имеете право быть счастливым прямо сейчас.
В этот момент Марк принял решение. Это не было внезапное озарение, скорее, признание того, что он уже давно знал. Он больше не хотел быть героем драмы о верном муже. Он хотел жить. И если для этого нужно было оставить Елену в её мире стерильности и таблеток — что ж, это была цена его свободы.
Возвращаясь домой, он не чувствовал раскаяния. Он чувствовал раздражение. Его раздражал сам факт того, что ему придется снова войти в этот дом, снова увидеть лекарства на тумбочке и услышать этот тихий, виноватый голос.
Он решил, что двадцать лет брака — это достаточный срок, чтобы считать контракт выполненным. Он отдал ей свою молодость, свои лучшие годы. Теперь он забирает остаток себе.
Когда он вошел в спальню, Елена спала. На полу лежал выпавший из её рук журнал. Марк посмотрел на неё — на её исхудавшее лицо, на разбросанные волосы — и не почувствовал ничего, кроме брезгливости к этой слабости.
«Завтра, — подумал он. — Завтра я скажу ей, что нанимаю постоянную медсестру и переезжаю. Я не обязан хоронить себя заживо».
Он подошел к тумбочке и одним резким движением смахнул несколько коробочек с таблетками в мусорную корзину. Звук падающего пластика показался ему первым аккордом его новой симфонии.
Утро следующего дня не принесло Марку ни сомнений, ни тяжести в груди. Напротив, он проснулся с ощущением странной, почти мальчишеской легкости. Он принял душ, долго выбирал парфюм — сегодня это был терпкий сандал, аромат власти и новых начинаний — и спустился на кухню.
Кофемашина шумела, наполняя дом бодрящим ароматом. Раньше этот звук казался ему сигналом к началу очередного дня службы, но сегодня это был саундтрек к его освобождению.
— Марк? Ты уже встал? — голос Елены донесся из динамика радионяни, которую он установил на кухне год назад, чтобы слышать её из любой точки дома.
Он посмотрел на белый пластиковый прибор с отвращением. Эта штука была пуповиной, которая связывала его с её немощью. Марк подошел и с отчетливым щелчком выключил устройство. Тишина, воцарившаяся на кухне, показалась ему самой прекрасной мелодией на свете.
Он поднялся в спальню через полчаса, когда уже полностью оделся и собрал рабочий портфель. Елена полулежала на подушках, её лицо выглядело серым в утреннем свете. Она пыталась дотянуться до стакана воды, но тот стоял слишком далеко.
— Ты выключил связь? — тихо спросила она. В её глазах не было упрека, только тревога. — Я звала... мне нужно принять утренние таблетки, а они куда-то делись. Я помню, что они лежали на краю тумбочки.
Марк остановился у изножья кровати. Он не сделал ни шага в её сторону.
— Я выбросил их, Лена.
Она моргнула, словно не расслышала.
— Выбросил? Но это курс для сердца... Марк, мне нельзя пропускать...
— Тебе нельзя пропускать, мне нельзя дышать, нам обоим нельзя жить нормально, — он перебил её ровным, почти лекторским тоном. — Я пришел сказать тебе, что правила игры меняются. С сегодняшнего дня здесь будет находиться профессиональная сиделка. Я уже позвонил в агентство.
Елена замерла. Её тонкие пальцы судорожно сжали край одеяла.
— Сиделка? Но мы же обсуждали... ты говорил, что тебе спокойнее, когда ты сам...
— Я лгал, — отрезал он. — Мне не спокойнее. Мне невыносимо. Каждый раз, когда я захожу в эту комнату, я чувствую, как пахнет старостью и смертью. Мне сорок пять, Лена. Я в самом расцвете. Я хочу просыпаться и видеть рядом женщину, которая улыбается, а не ту, которая подсчитывает остаток обезболивающего.
Слова падали, как тяжелые камни в стоячую воду. Елена смотрела на него, и в её глазах медленно проступало осознание. Это не была минутная вспышка гнева, которую можно было бы списать на усталость. Это был приговор.
— Ты уходишь от меня? — её голос сорвался на шепот.
— Я переезжаю в городскую квартиру. На время. Мне нужно прийти в себя. Деньги на твое содержание и на врачей будут поступать на счет, в этом плане ничего не изменится. Ты будешь обеспечена.
— Деньги... — она горько усмехнулась, и эта усмешка на её изможденном лице выглядела жутко. — Ты думаешь, дело в деньгах? Марк, мы прожили двадцать лет. Я была с тобой, когда у тебя не было ничего, кроме амбиций и старой машины. Я поддерживала тебя, когда ты прогорал, я...
— Вот только не надо этой дешевой мелодрамы про «лучшие годы», — он поморщился, словно от зубной боли. — Ты была со мной, потому что тебе это было выгодно. Мы были успешной парой. Теперь ты — инвалид, а я — здоровый мужчина. Это биология, Лена. Сильный уходит от слабого, чтобы выжить. Я не хочу хоронить себя заживо в этом склепе. Ты мешаешь мне жить. Просто своим существованием в этой кровати.
Елена закрыла глаза. По её щеке скатилась одинокая слеза, но она не всхлипнула. Она знала Марка. Знала его эгоизм, который раньше принимала за целеустремленность. Она любила его за силу, не понимая, что эта же сила однажды обернется против неё, когда она перестанет соответствовать его стандартам «идеальной жизни».
— Кто она? — спросила она спустя долгую паузу.
Марк на мгновение замешкался, вспомнив сияющие глаза Юлии и запах цитрусов.
— Это не имеет значения. Важно то, кем являюсь я без тебя. Я снова становлюсь собой.
Он развернулся и пошел к выходу.
— Марк! — крикнула она ему в спину. Он остановился в дверях, не оборачиваясь. — Если ты уйдешь сейчас... если ты оставишь меня в этот момент... назад дороги не будет. Ты понимаешь, что ты убиваешь во мне остатки желания бороться?
— Значит, ты просто переложишь на меня ответственность еще и за это? — он обернулся, его лицо исказила гримаса злобы. — Типично. Ты всегда умела манипулировать своей слабостью. Но на этот раз не сработает. Борись, не борись — это твой выбор. Мой выбор — свобода.
Он вышел, громко хлопнув дверью. Внизу уже послышался звонок — приехала первая кандидатка из агентства, сухая женщина в форменной одежде, чей вид еще больше подчеркивал казенность того, во что превращалась их жизнь.
Вечером того же дня Марк стоял на балконе своей новой квартиры в центре города. Высокий этаж, панорамные окна, внизу шумит мегаполис. Здесь не было ни единого напоминания о лекарствах, уточках для мытья или ортопедических матрасах. Только кожа, стекло и металл.
В дверь позвонили. Это была Юлия. Она пришла с бутылкой дорогого вина и папкой эскизов, хотя оба понимали, что ландшафт его загородного дома — это последнее, что их сейчас интересует.
— Ты выглядишь... иначе, — сказала она, проходя в гостиную и сбрасывая туфли. — Сбросил балласт?
Марк обнял её за талию. От неё пахло жизнью, улицей и успехом.
— Можно и так сказать. Я наконец-то могу дышать.
— Ты не должен винить себя, — мягко произнесла Юлия, откупоривая вино. — Люди созданы для радости. Страдание не облагораживает, оно только разрушает тех, кто рядом. Ты поступил честно. Многие живут в лжи годами, тайно ненавидя тех, о ком заботятся. Ты просто выбрал правду.
— Моя правда в том, что я хочу тебя, — прошептал Марк, притягивая её к себе.
В эту ночь он спал без сновидений. Ему не снилась Елена, не снился её кашель или тихий плач. Он чувствовал себя триумфатором, человеком, который переиграл судьбу.
Но где-то на окраине города, в большом пустом доме, Елена лежала в темноте. Сиделка спала в соседней комнате, выставив таймер на лекарства. Елена смотрела в потолок, и в её сознании что-то безвозвратно менялось. Боль от предательства была настолько острой, что она на время заглушила физическую немощь.
Она поняла: Марк не просто ушел. Он лишил её статуса человека, достойного любви. Он оставил её как сломанную вещь, которую слишком дорого чинить и слишком хлопотно хранить.
— Сильный уходит от слабого, — прошептала она слова мужа. — Хорошо, Марк. Давай посмотрим, кто из нас действительно слаб.
В эту ночь она впервые за долгое время не стала звать на помощь, когда у неё затекли ноги. Она превозмогала боль сама, сантиметр за сантиметром двигаясь к краю кровати. Если он хотел видеть её мертвой для его жизни — она станет для него призраком, который он никогда не сможет забыть.
Жизнь Марка превратилась в яркий калейдоскоп, в котором не было места серым тонам. Его новая квартира на тридцатом этаже стала манифестом его триумфа. Здесь всё было безупречно: холодный мрамор столешниц, острые углы современной мебели и тишина, которую прерывал только шелест кондиционера или смех Юлии.
Юлия была идеальным партнером для его «нового старта». Она не задавала лишних вопросов, не требовала эмоциональной глубины и, что самое важное, она была абсолютно, вызывающе здорова. Её утро начиналось с пробежки и ледяного смузи, её кожа пахла солнцем и дорогим кремом. Рядом с ней Марк чувствовал себя не сорокапятилетним мужчиной с грузом обязательств, а атлетом на пике формы.
— Знаешь, что в тебе самое сексуальное? — спросила Юлия, лениво потягиваясь на его диване через две недели после его переезда. — Твоя решительность. Большинство мужчин в твоей ситуации превратились бы в мучеников. Они бы доживали свой век с кислыми лицами, ожидая конца. А ты... ты просто выбрал себя. Это честно. Это по-мужски.
Марк улыбнулся, наполняя бокал. Слова Юлии были тем самым бальзамом, который окончательно заглушил остатки совести.
— Я просто понял, что жертва не имеет смысла, если её никто не ценит. Елена... она привыкла к моей опеке. Она воспринимала её как должное. Но почему я должен отдавать свой свет тому, кто живет в вечной тени?
— Вот именно, — Юлия подошла к нему и обняла за шею. — Мы — архитекторы своего счастья.
Однако за фасадом этой эйфории начали проступать странные трещины. Марк стал замечать, что его раздражение не исчезло вместе с уходом из дома. Теперь его раздражали мелочи: слишком громкий смех Юлии, её привычка оставлять свои вещи на его идеально чистом столе, её бесконечные разговоры о новых проектах, которые со временем стали казаться ему поверхностными.
Но самым странным было то, что он начал видеть Елену. Не в реальности, конечно. Он видел её в отражениях витрин, в случайных прохожих с бледным цветом лица, в запахе аптеки, мимо которой проходил. Его мозг, привыкший за три года к режиму постоянного контроля за чужим состоянием, отказывался переключаться. Он ловил себя на том, что в три часа дня смотрит на часы, вспоминая, что это время дневного укола. И это приводило его в бешенство.
Тихая жизнь в его «башне из слоновой кости» была нарушена звонком от сиделки. Марк долго смотрел на экран телефона, прежде чем ответить.
— Марк Андреевич, извините за беспокойство, — голос женщины был сухим и официальным. — Елена Сергеевна попросила передать, что ей нужны документы на загородный дом. Те, что лежат в вашем сейфе.
— Зачем они ей? — резко спросил Марк. — Я оплачиваю все счета, дом принадлежит нам обоим, но распоряжаюсь им я.
— Она не объяснила. Сказала только, что хочет привести дела в порядок. И еще... она просила передать, что вы можете не приходить. Адвокат свяжется с вами.
Марк застыл.
— Адвокат? О чем ты говоришь?
— Я просто выполняю просьбу, — ответила сиделка. — Елена Сергеевна очень изменилась за эти две недели. Она почти не разговаривает, но... она начала вставать. Сама.
Марк сбросил вызов. Внутри него вспыхнула смесь удивления и гнева. «Начала вставать»? Значит, всё это время она могла, но предпочитала висеть на нём мертвым грузом? Значит, его уход стал для неё не трагедией, а стимулом? Эта мысль ударила по его эго сильнее, чем любая жалоба. Получалось, что он не был её спасителем — он был её тормозом. Или, что еще хуже, её болезнь была способом удерживать его рядом, а теперь, когда метод перестал работать, она просто сменила тактику.
— Что случилось? — спросила Юлия, заметив его изменившееся лицо.
— Ничего. Бывшие проблемы напоминают о себе. Мне нужно поехать в дом. Забрать кое-какие документы, пока она не решила, что может распоряжаться моей собственностью.
— Хочешь, я поеду с тобой? — Юлия игриво приподняла бровь. — Могу поработать твоей группой поддержки.
Марк представил Юлию в той спальне, пропахшей лекарствами, рядом с Еленой. Представил этот контраст. В этом было что-то жестокое, почти извращенное, и это внезапно пришлось ему по вкусу.
— Да. Поехали. Пусть она увидит, ради чего я ушел. Пусть поймет, что мир не вращается вокруг её анализов.
Дом встретил их непривычной тишиной. Сад, который Юлия должна была переделать, выглядел запущенным — сорняки уже начали пробиваться сквозь гравий. Марк шел к дверям, чувствуя, как внутри нарастает холодная решимость. Он хотел покончить с этим раз и навсегда.
Они вошли без стука. В гостиной пахло не лекарствами, а... свежими цветами и чем-то неуловимо горьким. На диване, одятая в элегантное темно-синее платье, которое она носила еще до болезни, сидела Елена.
Она была очень худой, её лицо казалось высеченным из камня, но в глазах больше не было той просящей мягкости, которая так бесила Марка. В них была пустота. Холодная, абсолютная пустота.
Рядом с ней сидел мужчина в строгом костюме — очевидно, тот самый адвокат.
— Марк, — она кивнула ему, даже не взглянув на Юлию, которая замерла в дверях, внезапно почувствовав себя неуютно в своем ярком наряде. — Ты быстро.
— Что здесь происходит, Лена? Какие адвокаты? — Марк прошел в центр комнаты, пытаясь вернуть себе лидерскую позицию. — И почему ты не в постели? Тебе вредно сидеть так долго.
— Мое здоровье больше не твоя забота, — спокойно ответила она. Её голос больше не скрежетал, он был ровным и чистым. — Мы здесь, чтобы обсудить раздел имущества. И твое полное отчуждение от моей жизни.
Марк расхохотался, но смех вышел натянутым.
— Раздел? Ты серьезно? Ты живешь на мои деньги, в моем доме, с моей сиделкой...
— С домом, который мой отец подарил нам на свадьбу? — перебила она его. — С деньгами, которые были заработаны в нашей общей фирме, пока я не слегла, а ты не выдавил меня из состава учредителей, пользуясь моей неспособностью подписать бумаги?
Адвокат кашлянул и выложил на стол папку.
— Марк Андреевич, мы провели аудит ваших счетов за последние три года. А также подняли документы по передаче долей в компании «М-Медиа». У нас есть серьезные основания полагать, что подписи вашей супруги на ряде документов были получены в состоянии, когда она не могла адекватно оценивать свои действия из-за приема сильнодействующих препаратов. Препаратов, которые назначали врачи по вашему настоянию.
Марк почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он действительно «оптимизировал» бизнес, пока Елена была в полузабытьи. Он считал это справедливым — ведь он работал, а она... она просто была.
— Ты решила воевать со мной? — Марк сделал шаг к ней, его лицо покраснело. — После всего, что я для тебя сделал? Я не бросил тебя в первый же день! Я три года выносил за тобой грязь!
Елена медленно встала. Она пошатнулась, её рука непроизвольно потянулась к спинке дивана, но она удержалась. Она смотрела на него в упор.
— Ты не выносил за мной грязь, Марк. Ты копил её в себе. Ты ненавидел меня за то, что я испортила твою идеальную картинку жизни. Ты хотел, чтобы я умерла, но чтобы при этом ты выглядел святым в глазах окружающих. А когда я не умерла — ты просто решил вычеркнуть меня из списка живых.
Она перевела взгляд на Юлию. Та отвела глаза.
— Она симпатичная, — тихо сказала Елена. — Молодая, здоровая. Она — это то, что ты заслуживаешь. Человек-функция для человека-эгоиста. Но ты ошибся в одном, Марк. Ты думал, что я — это моя болезнь. А я — это то, что осталось, когда болезнь отступила перед твоим предательством. Твоя ненависть вылечила меня лучше любых лекарств. Она дала мне повод встать. Чтобы увидеть, как ты упадешь.
— Пойдем, Марк, — Юлия дернула его за рукав. Ей было страшно. Эта бледная женщина в синем платье казалась ей сейчас гораздо сильнее и опаснее любого здорового человека.
— Документы останутся здесь, — сказал адвокат. — И, Марк Андреевич, я бы советовал вам не возвращаться в этот дом. Суд выдал временный ордер на ограничение доступа. Ваша супруга боится за свою безопасность.
Марк стоял посреди гостиной, которую он считал своей, в доме, который он считал своей крепостью. Он смотрел на женщину, которую считал полутрупом, и понимал, что проигрывает. Его «свобода», за которую он так боролся, внезапно стала похожа на изгнание.
— Ты пожалеешь об этом, — выплюнул он, разворачиваясь. — У тебя ничего не получится. Ты развалишься через неделю без моей помощи.
Елена не ответила. Она снова села на диван, глядя в окно на заросший сад. Она знала, что завтра придут другие люди. Люди, которые не будут ненавидеть её за её слабость.
Когда Марк и Юлия сели в машину, в салоне повисла тяжелая, липкая тишина.
— Ты не говорил, что дом принадлежит ей, — тихо сказала Юлия.
— Это формальность! — рявкнул Марк, ударив по рулю. — Всё, что у неё есть — моё!
Но в глубине души он уже чувствовал первый укол настоящего страха. Его эгоизм, который он считал своим щитом, внезапно превратился в мишень. И самая страшная правда была в том, что он раздражал Елену теперь так же сильно, как она раздражала его все эти годы. Только она была готова к долгой осаде, а он — нет.
Свобода, о которой Марк мечтал на протяжении трех лет, оказалась не бескрайним океаном, а тесной клеткой с зеркальными стенами. Куда бы он ни смотрел, он видел только собственное отражение — и оно больше не казалось ему триумфальным.
Спустя месяц после столкновения в загородном доме его жизнь начала осыпаться, как сухая штукатурка. Счета компании были заморожены в рамках судебного разбирательства. Адвокаты Елены работали с хирургической точностью: они не просто требовали раздела имущества, они методично доказывали, что Марк на протяжении года выводил активы, пользуясь беспомощностью жены. В деловых кругах поползли слухи. Партнеры, которые раньше охотно жали ему руку, теперь вежливо, но твердо переносили встречи. В мире большого бизнеса никто не хотел иметь дел с человеком, который не только предал больную жену, но и пытался обобрать её до нитки — это считалось «дурным тоном», признаком нестабильности.
Но самым болезненным ударом стала Юлия.
Она не устраивала сцен. Она просто начала отдаляться. Её звонки становились реже, а в её взгляде, когда-то полном восхищения, теперь читался холодный расчет.
— Марк, мне предложили крупный проект в Дубае, — сказала она однажды вечером, собирая вещи в его квартире. — Это шанс, который выпадает раз в жизни.
— Ты уезжаешь сейчас? Когда у меня суды? Когда мне нужна твоя поддержка? — Марк стоял в дверях спальни, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость.
Юлия выпрямилась, держа в руках шелковое платье. Её лицо было спокойным и гладким, как маска.
— Поддержка? Марк, ты сам учил меня, что каждый сам за себя. Помнишь? «Сильный уходит от слабого». Сейчас ты выглядишь слабым. Ты погряз в дрязгах с бывшей женой, твои счета заблокированы, а твоя репутация подмочена. Я не хочу идти ко дну вместе с тобой. Это... как ты говорил? Биология.
Она закрыла чемодан. Звук молнии прозвучал для Марка как выстрел в упор. Его же собственная философия была использована против него, и ему нечего было возразить. Он сам создал этого монстра, он сам воспевал этот эгоизм.
— Ты просто используешь меня, — прохрипел он.
— Мы использовали друг друга, — поправила она его, направляясь к выходу. — Ты хотел молодую и здоровую картинку, чтобы не чувствовать себя сиделкой. Я хотела успешного и богатого покровителя. Условия изменились. Прощай, Марк.
Когда дверь захлопнулась, Марк впервые в жизни почувствовал настоящий холод. Не тот, что идет от сквозняка, а тот, что рождается в абсолютной пустоте.
Через неделю состоялось финальное слушание. Марк проиграл по всем фронтам. Суд признал недействительными передачи долей в компании, а загородный дом остался за Еленой как за единоличным владельцем по праву дарения. Ему осталась городская квартира и огромные долги по судебным издержкам.
Он поехал в дом. Ему нужно было забрать оставшиеся документы, но на самом деле он просто хотел увидеть её. Он хотел понять, как она смогла победить, будучи на грани смерти.
Он вошел в сад. Сорняков больше не было. Газон был идеально подстрижен, а на клумбах цвели поздние осенние цветы. Дом выглядел живым.
На террасе сидела Елена. Она больше не была в том синем платье — на ней был легкий домашний кардиган. Она читала книгу. Рядом с ней стояла чашка чая, и она сама, медленно, но уверенно, подняла её и сделала глоток. В её движениях была грация, которую он давно забыл.
— Зачем ты пришел, Марк? — спросила она, не поднимая глаз от страницы.
— Хотел посмотреть, как ты распорядишься моей победой, — он подошел к перилам террасы. — Ты довольна? Ты уничтожила меня. У меня нет компании, нет репутации, и даже Юлия ушла.
Елена наконец посмотрела на него. В её глазах не было злорадства. Только глубокая, бесконечная усталость человека, который прошел через ад и вернулся обратно.
— Я не уничтожала тебя, Марк. Ты сам это сделал. Ты думал, что твоя сила — в отсутствии привязанностей и сострадания. Ты считал, что эгоизм делает тебя неуязвимым. Но правда в том, что человек без любви — это просто пустая оболочка. Как только внешние атрибуты — деньги, власть, здоровье — дают трещину, оболочка лопается.
— Я просто хотел жить! — выкрикнул он. — Имею я право на жизнь?
— Жизнь — это не только удовольствия и гладкая кожа, — тихо ответила она. — Жизнь — это когда ты несешь ответственность за тех, кого выбрал. Ты бросил меня, когда я была на дне, и этим самым ты освободил меня. Моя болезнь питалась твоей ненавистью и твоим нетерпением. Когда ты ушел, мне стало не перед кем виноваться. Мне стало не для кого быть слабой.
Она встала. Без помощи, без опоры. Она подошла к нему почти вплотную.
— Ты раздражался на вид моих лекарств, Марк. Но ты не заметил, что сам был для меня ядом. Теперь я здорова. Не до конца физически, но душой — точно. А ты... посмотри на себя.
Марк посмотрел в отражение в стеклянной двери террасы. Перед ним стоял преждевременно состарившийся человек с бегающим взглядом и опущенными плечами. В его глазах был страх. Тот самый страх, который он когда-то презирал в Елене. Теперь он был болен — болен одиночеством и ненужностью.
— Уходи, — сказала она. — Здесь больше ничего твоего нет.
Марк шел к своей машине, а под его ногами шуршали сухие листья. Он вспомнил, как когда-то, двадцать лет назад, он нес Елену на руках в этот дом. Он вспомнил, как они мечтали о детях, о старости у камина. Тогда он был другим. Или, может быть, он всегда был таким, а болезнь жены просто сорвала маску?
Он сел в машину и завел двигатель. На приборной панели замигал значок — заканчивалось топливо. Символично.
Он выехал на шоссе. Впереди был город, холодная квартира и тишина, которую больше некому было нарушить. Он получил свою долгожданную свободу. Абсолютную, стерильную, ничем не ограниченную свободу, в которой не было ни боли, ни нужды, ни любви.
На тумбочке в его новой спальне больше не стояли лекарства Елены. Там не стояло вообще ничего. И это была самая жестокая правда его мужского эгоизма: он хотел жить только для себя — и в итоге остался единственным обитателем своего выжженного мира.
Марк нажал на газ, пытаясь убежать от тишины, но она следовала за ним, заполняя салон автомобиля, проникая под кожу, становясь его новой, неизлечимой болезнью.
