«Была бы у меня такая внучка, я бы еще пожила!» — вздохнула обреченная старушка, заметив малышку в больничном дворе.
Слова эти вырвались тихо, почти беззвучно, лишь губы шевельнулись в привычной, старческой гримасе горечи. Но внутри, в той пустоте, что давно поселилась под ребрами, отозвалось жгучей, острой болью. Не физической — та уже стала фоном, надоевшим шумом в ушах. А той, что пострашнее: болью от ненужности, от выцветшей, как старый ситец, жизни, которую вот-вот аккуратно свернут и унесут.
Марфа Семеновна сидела у окна палаты на шестом этаже онкологического диспансера и смотрела вниз, в чахлый осенний дворик, где золотились последние листья на жиденьких березках. Ей было восемьдесят два. Диагноз, прогнозы, усталые глаза врачей — все это уже не имело значения. Она смирилась. Дети, сын и дочь, давно жили своей жизнью в других городах. Навещали редко, больше по телефону беспокоились, голоса у них были виноватые и растерянные. Что говорить с матерью, которую скоро не станет? Марфа Семеновна их не винила. Жизнь есть жизнь.
А внизу, на залитой бледным октябрьским солнцем лужайке, резвилась девочка. Лет пяти, не больше. В ярко-розовой курточке с капюшоном, ушастым зайчиком. Темные кудри выбивались из-под капюшона. Она бегала за голубем, потом остановилась и начала что-то собирать с земли: то ли камушки, то ли желуди. Подняла один, долго рассматривала на вытянутой ладошке, потом бережно сунула в карман. Потом внезапно села на корточки и что-то завороженно разглядывала в пожухлой траве — наверное, жука или паука. Ее движения были такими живыми, такими наполненными простым, абсолютным интересом к миру, что Марфе Семеновне стало казаться, будто она смотрит не в окно, а в волшебный ящик, где ожила сама суть жизни, которую она уже почти отпустила.
Девочка подняла голову и посмотрела куда-то вдаль, прямо на солнце, и засмеялась. От этого смеха, беззвучного за толстым стеклом, у Марфы Семеновны перехватило дыхание. Она вспомнила свою дочь в таком же возрасте. Как та собирала одуванчики, как смеялась, когда ветер уносил пушистые парашютики. Вспомнила, как читала ей на ночь сказки, как чувствовала под ладонью теплое, доверчивое тельце, уже засыпающее. Эти воспоминания были такими яркими и такими далекими, будто принадлежали не ей, а какой-то другой, счастливой женщине.
«Внучка… — подумала она с новой, свежей тоской. — У Сережки своя семья, но они там, в Питере, им не до старухи. Да и не звали никогда, чтобы я погостила подольше. Боялись, что слягу у них, обуза. А Лидочка… так и не вышла замуж, вся в работе. Не до мамы, не до детей».
Она наблюдала, как к девочке подошла молодая женщина, видимо, мама. Наклонилась, поправила ей капюшон, взяла за руку. Они пошли к выходу со двора. Девочка шла, подпрыгивая на каждой второй шаг, что-то оживленно рассказывая, показывая на свой полный карман. Марфа Семеновна проводила их взглядом, пока они не скрылись за углом корпуса. В палате стало тихо и пусто. Ощущение пустоты вернулось, еще более гнетущее. За окном опустело. Солнце скрылось за тучей, и двор сразу стал серым и унылым.
«Да, была бы у меня такая внучка… Я бы ей читала сказки, какие сама сочиняла для своих. Пекла бы блины с малиновым вареньем. Шила бы платья для кукол. Мы бы рассматривали облака и придумывали, на что они похожи. Я бы еще знала, зачем просыпаться по утрам».
Но нет. Не было. И не будет. Только белые стены, запах антисептика, тиканье часов в коридоре и медленное, неумолимое угасание в одиночестве.
Она отвернулась от окна и легла на койку, уставившись в потолок. Сердце ныло. Мысли путались, унося то в далекое прошлое, то в пугающее, короткое будущее. Она вспоминала свою бабушку, Агриппину, которая жила с ними в деревне. Как та учила ее доить корову, как сушила травы, как ее морщинистые, твердые руки были полны тепла и спокойной силы. Бабушка умерла во сне, в окружении детей, внуков и правнуков. Марфа Семеновна тогда была подростком и помнила, что это была печаль, но печаль светлая, какая-то правильная. А ее конец будет здесь, среди чужих людей и блестящего медицинского оборудования.
Вечер тянулся мучительно долго. Принесли ужин – безвкусную овсяную кашу и чай. Марфа Семеновна едва притронулась. Санитарка, добрая женщина по имени Тамара, пыталась ее расшевелить:
— Марфа Семеновна, ну поешьте хоть ложечку! Силы нужны!
— Какие уж силы, — прошептала старушка. — Их уже не вернуть.
Тамара вздохнула, поменяла воду в графинчике и вышла. Стемнело. За окном зажглись фонари, отбрасывая на двор длинные, тоскливые тени. Марфа Семеновна задремала, но сон был тревожным, обрывчатым. Ей снилась девочка в розовой куртке, но та убегала от нее, смеясь, и не могла она, старуха, ее догнать, ноги были как ватные.
Ее разбудил стук в дверь.
Стук был негромкий, но настойчивый. Не похожий на стук медсестры – та входила, слегка брякнув металлической ручкой. И не на стук санитарки. Это был четкий, почти вежливый звук: «тук-тук-тук».
Сердце Марфы Семеновны странно екнуло. Кто бы это мог быть в такой час? Восемь вечера, время посещений давно прошло. Медперсонал? Но зачем стучать?
— Войдите, — с трудом выдавила она, приподнимаясь на локте.
Дверь открылась медленно. В проеме, слабо освещенная светом из коридора, стояла та самая женщина – мама девочки из двора. Она выглядела уставшей и немного растерянной. В одной руке она держала небольшой пластиковый пакет, а другой крепко держала за руку свою дочку. Девочка, все в той же розовой куртке, прижалась к маминой ноге, и ее огромные, любопытные глаза смотрели прямо на Марфу Семеновну.
Старушка онемела. Она не могла вымолвить ни слова, просто смотрела, пытаясь понять, не померещилось ли ей. Может, это лекарства так действуют? Галлюцинация?
— Здравствуйте, — тихо сказала женщина. Ее голос был приятным, немного виноватым. — Простите, что беспокоим так поздно. Меня зовут Аня. А это Соня.
Девочка, Соня, робко помахала ручкой.
— Мы… мы видели вас сегодня в окно. Соня вас заметила, когда мы гуляли. И… она все просилась вас навестить. У нас тут, — Аня неловко показала на пакет, — пирожки с капустой. Я сегодня пекла. И Соня нарисовала рисунок. Она сказала, что вы выглядели очень грустной, и ей захотелось вас порадовать. Мы спросили у медсестры на посту, можно ли, она сказала, что ненадолго можно, если вы не против.
Марфа Семеновна молчала. В горле стоял ком, а в глазах выступили предательские, горячие слезы. Она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это странное, невероятное видение.
— Вы не против? — снова спросила Аня, уже с беспокойством.
— Про-против? — наконец прошептала Марфа Семеновна. — Да как я могу быть против… Садитесь, милые, садитесь…
Она сделала неуклюжий жест рукой, указывая на табуретку у кровати. Аня вошла, подтолкнув вперед Соню. Девочка сделала несколько осторожных шагов, не сводя с Марфы Семеновны глаз. Потом вдруг улыбнулась. Та самая улыбка, что виделась сегодня в окно — солнечная, беззаботная, доверчивая.
— Здравствуйте, бабушка, — четко сказала Соня. — Это вам.
Она протянула смятый листок бумаги, явно вырванный из альбома для рисования. Марфа Семеновна дрожащими руками взяла его. На рисунке было изображено большое желтое окно, а в нем — силуэт человека. А во дворе, ярким розовым пятном, — маленькая девочка. И от девочки к окну тянулась линия, похожая на радугу.
— Это я вам улыбку посылаю, — серьезно пояснила Соня. — По радуге. Чтобы вы не грустили.
Тут Марфа Семеновна не выдержала. Слезы, которые она так долго сдерживала, полились ручьем, тихо, без рыданий. Она просто плакала, глядя на этот детский рисунок, а потом подняла глаза на Соню и сквозь слезы улыбнулась.
— Спасибо тебе, родная. Очень красивая улыбка. Я ее получила.
Аня развязала пакет, достала еще теплые пирожки, аккуратно завернутые в салфетку.
— Простите, если что не так, — сказала она. — Мы с Соней в соседнем корпусе, у нее… у нее аппендицит вырезали, уже на выписке. Гуляем тут. А сегодня она вас увидела и как зациклилась: «Мама, смотри, бабушка одна, она грустит, давай сходим к ней». Я сначала отнекивалась, неудобно, человеку может нездоровиться… Но она настояла.
— Бог вас благослови, — сказала Марфа Семеновна, и это были не просто слова. Она чувствовала, как какая-то ледяная глыба внутри начинает таять, освобождая давно забытое тепло. — Какой же вы молодец, Сонечка. А ты, мама, золотая. Разрешила.
Они просидели недолго, минут двадцать. Соня, освоившись, показала все свои карманные сокровища: гладкий камушек, две пуговицы, золотистый кленовый лист. Рассказала про жука, которого видела. Марфа Семеновна слушала, затаив дыхание, ловя каждое слово. Она рассказала, что умеет печь блины с дырочками и знает сказку про волшебную радугу. Соня тут же потребовала сказку «прямо сейчас», но Аня мягко остановила ее:
— Бабушке нужно отдыхать, Сонь. Мы завтра, если разрешат, еще зайдем.
— Правда? — одновременно спросили Соня и Марфа Семеновна.
Аня улыбнулась:
— Правда. Днем. И пирожок мы вам принесем.
Когда они уходили, Соня обернулась на пороге:
— До завтра, бабушка! Вы выздоравливайте!
Дверь закрылась. В палате снова стало тихо. Но тишина эта была теперь совершенно иной. Она не была пустой. Она была наполненной. На тумбочке лежал рисунок с радугой, стоял пирожок в салфетке. А в груди у Марфы Семеновны щемило от непривычного, давно забытого чувства – острого, сладкого, живого счастья. И надежды.
На следующее утро Тамара, заходя с термометром, ахнула:
— Марфа Семеновна, да вы сегодня просто расцвели! Что такое?
— Внучка ко мне вчера приходила, — просто сказала старушка, и глаза ее блестели.
— Внучка? — удивилась Тамара. — Вы же говорили, они далеко…
— Одна далеко, а другая… близко оказалась, — таинственно улыбнулась Марфа Семеновна.
Днем, как и обещали, пришли Аня с Соней. Принесли еще пирожков и книжку сказок. Соня забралась на табурет и потребовала обещанную сказку про радугу. И Марфа Семеновна рассказывала. Голос ее, сначала тихий и хриплый, крепчал, оживал. Она смотрела на впитывающее лицо девочки и чувствовала, как по жилам разливается какая-то новая сила. Не физическая, нет. Сила духа. Сила, ради которой стоит бороться.
Так началось их странное, трогательное знакомство. Аня, как выяснилось, была одинокой матерью, родственников поблизости не имела. Она была тронута вниманием Марфы Семеновны к Соне, а Соня просто привязалась к «больной бабушке» всей душой. Они приходили каждый день. Иногда Соня рисовала, иногда они читали, иногда просто разговаривали. Марфа Семеновна вспоминала старые рецепты, рассказывала про свою деревню, про войну, которую застала ребенком. Аня слушала с интересом, задавала вопросы. В палате пахло теперь не только лекарствами, но и домашней выпечкой, и красками, и детским смехом.
Чудо не было медицинским. Диагноз Марфы Семеновны оставался тем же. Но что-то в ней изменилось кардинально. Ушел безразличный, покорный взгляд. Появился аппетит. Она стала больше двигаться, старалась выглядеть опрятнее, когда ждала гостей. Врачи разводили руками, глядя на ее улучшившиеся анализы: «Организм мобилизовал резервы. Бывает».
Однажды, когда Соня с мамой ушли, Марфа Семеновна позвонила сыну.
— Сережа, — сказала она твердым голосом, которого он не слышал от нее годами. — Как вы там? Как Машенька? Как Ванюша? Расскажи мне про внука. Хочу все знать. И приезжайте, когда сможете. Я очень по вас соскучилась.
В трубке повисло потрясенное молчание, потом взволнованный голос сына:
— Мам… Ты… ты в порядке? Конечно, приедем! На этих же выходных!
Прошел месяц. Соню выписали, но они с Аней теперь приходили в диспансер как в гости, по выходным и иногда вечерами. Марфа Семеновна познакомилась с их маленькой квартиркой, куда ее возили на такси в редкие «увольнительные». Она помогала Ане советом, сидела с Соней, когда та болела простудой. Они стали семьей. Не по крови, а по душе.
А вчера Марфа Семеновну выписали. Не потому что вылечили – болезнь никуда не делась. Но состояние стабилизировалось настолько, что она могла жить дома. «Дома» — теперь это слово имело новый смысл. Сын звал к себе, в Питер, и она подумывала навестить их, погостить. Но сердце ее было здесь, в этом городе, где жили две женщины – одна молодая и уставшая, другая старая и обреченная, – и девочка в розовой курточке, которая связала их радугой.
Когда она собирала вещи в больничной палате, к ней зашла заведующая отделением.
— Ну, Марфа Семеновна, счастливого пути! Вы нас всех тут удивили.
— Жизнь удивила, — улыбнулась старушка. — Одна девочка. Она просто постучала в дверь. И оказалось, это была дверь… обратно в жизнь.
Она посмотрела в окно, в тот самый двор. На дворе была уже зима, лежал первый пушистый снег. И по дорожке, крепко держась за руки, шли навстречу ей Аня и Соня. Чтобы забрать ее «домой». Хотя бы на выходные.
Марфа Семеновна вздохнула. Но это был уже совсем другой вздох. Глубокий, полный грудью, наполненный морозным воздухом и безграничной благодарностью. Той самой девочке. Ее маме. Случайности. Судьбе. Всему миру.
«А ведь правда, — подумала она, направляясь к выходу. — С такой внучкой… и правда хочется жить. Еще очень-очень долго».