Стою на пороге квартиры Аллы Борисовны и смотрю, как она методично выливает в раковину лекарство моего сына. Флакончик за три тысячи рублей. Последние деньги до зарплаты.
— Этой дряни в моём доме не будет, — бросает она через плечо, не оборачиваясь. — Уродина, даже ребёнка нормального родить не смогла!
Золотые серьги покачиваются у её ушей. Цепочка на шее — не меньше двадцати грамм. А лекарство для моего Артёмки она выливает, как помои.
Молчу. Считаю до десяти. До двадцати.
Спокойно, Марина. Спокойно.
— Алла Борисовна, это лекарство нужно ребёнку каждый день. Врач сказал...
— А врач сказал! — передразнивает она, поворачиваясь ко мне. Лицо перекосилось от злости. — Я тебе говорила — перестань травить внука всякой химией. Чаи травяные попей, мёдом полечи. А ты деньги на ветер швыряешь!
Деньги на ветер. Лечение аутизма у ребёнка.
Полгода назад мы переехали к свёкру. Павлу Ивановичу после инсульта нужен уход, а Алла Борисовна одна не справлялась. Точнее, справляться не хотела. Зато с удовольствием делила нас с Артёмом.
Первый месяц терпела. Второй тоже. Думала — привыкнет, поймёт, что внук особенный, но не больной. Что ему нужна помощь, а не шипение про "уродов" и "неполноценных".
Но Алла Борисовна не менялась. Наоборот, набирала обороты.
— Убирайся из кухни, — говорит она сейчас, споласкивая пустой флакон. — И ребёнка своего уроджинного уводи. Гостей скоро ждём.
Гости. По воскресеньям к ней приходят соседки — играют в домино, сплетничают. И она, конечно, должна выглядеть при деньгах. Вон даже кольцо новое на пальце — с камушком.
А лекарство для внука — это лишние траты.
Беру Артёма за руку. Он тихонько качается на месте — так всегда делает, когда нервничает. Слышит каждое резкое слово, всё понимает. Просто не может ответить.
— Пойдём, солнышко, — шепчу ему. — К дедушке пойдём.
В комнате у свёкра тихо. Павел Иванович лежит, смотрит в потолок. После инсульта говорить почти не может, но глаза живые. Понимающие.
Артём садится рядом с дедушкой, достаёт из кармана маленькую машинку. Катает её по покрывалу — туда-сюда, туда-сюда. Успокаивается.
— Папа, — говорю тихо, — как дела?
Павел Иванович поворачивает голову. Губами шевелит, но слов не получается. Только взгляд — усталый, виноватый.
Не твоя вина, — думаю. Ты даже постоять за нас не можешь.
Из кухни доносится звон посуды. Алла Борисовна готовится к приёму гостей. Наверняка достанет хрустальные рюмки, которые стоят дороже нашего месячного продуктового набора.
Сажусь за стол у окна. Тут я обычно помогаю Павлу Ивановичу с документами — пенсионный фонд, поликлиника, коммунальные услуги. Муж просит разобраться в бумагах, а я как бухгалтер всё понимаю.
И тут замечаю новую стопку документов на тумбочке.
— Папа, это что?
Павел Иванович смотрит на бумаги, потом на меня. В глазах — что-то похожее на стыд.
Беру верхний листок. Договор аренды. Алла Борисовна сдаёт гараж за двадцать тысяч в месяц. Уже полгода.
Листаю дальше. Справка о регистрации ИП. Деятельность — сдача в аренду недвижимости.
Интересно.
А за обедом она рассказывала, как тяжело живёт на одну пенсию. Как денег не хватает. Поэтому и лекарства для Артёма — лишняя трата.
Двадцать тысяч в месяц. Плюс её пенсия — ещё семнадцать. Тридцать семь тысяч на одного человека.
А мы с мужем вместе зарабатываем сорок пять.
— Ма-а-ам! — орёт из кухни Алла Борисовна. — Иди сюда!
Иду. Она стоит у плиты, помешивает в кастрюле.
— Слушай, — говорит, не поднимая головы, — мне завтра к врачу надо. Павлика проверить. Посидишь с ним?
— Конечно, — отвечаю. — А к какому врачу?
— К терапевту. Справку какую-то требуют. Для льгот.
Льготы. Ещё один источник дохода, о котором она не рассказывает.
— Алла Борисовна, а документы где у вас лежат? Может, посмотрю, что именно нужно...
— Не надо! — резко обрывает она. — Сама разберусь. Ты лучше за ребёнком следи. А то опять что-нибудь сломает.
Артём за всё время поломал только одну чашку. И то случайно. Но Алла Борисовна до сих пор об этом помнит.
В дверь звонят. Гости пришли.
— Всё, уходите в комнату, — командует свекровь. — И тихо там сидите.
Беру сына за руку. Он прячет машинку в карман — боится, что отберут.
Потерпи, малыш. Ещё немного потерпи.
Через тонкую стену слышны голоса.
— Алла, новое кольцо? — спрашивает кто-то из соседок. — Красивое!
— Ой, да ерунда, — смеётся свекровь. — Так, побаловала себя немножко.
— А мы всё на пенсии экономим, — вздыхает другая. — Лекарства покупать не на что.
— Да уж, — поддакивает Алла Борисовна. — Тяжело живём. Особенно когда ещё и чужие на шее сидят.
Чужие.
Артём поднимает голову, смотрит на меня большими глазами. Он всё слышит. Всё понимает.
Глажу его по волосам. Шепчу:
— Мы не чужие, солнышко. Мы семья.
А сама думаю о документах. О двадцати тысячах в месяц. О том, что моя работа — это не только зарплата. Это знания. Связи. Понимание, как устроена система.
И я знаю, что делать.
На следующий день Алла Борисовна уходит к врачу. Я остаюсь с Павлом Ивановичем и Артёмом. Муж на работе.
— Папа, — говорю, — можно посмотрю ваши документы? Хочу проверить, всё ли в порядке с льготами.
Он кивает. Показывает глазами на шкаф.
Там целая папка. Справки, договоры, выписки из банка.
Сажусь за стол. Артём рядом — рисует в блокноте цветными карандашами. Сосредоточенный, спокойный.
Изучаю документы медленно, по-рабочему.
Алла Борисовна оформила ИП три года назад. Сдаёт гараж официально — договор есть. Но вот странность: в налоговую подаёт декларации, где доход указан в два раза меньше.
Беру выписку из банка. Смотрю поступления.
Да, арендатор переводит двадцать тысяч. Каждый месяц. А в декларации написано десять.
Налоги платит с десяти тысяч, а получает двадцать.
Это уже интересно.
Листаю дальше. Находжу ещё один договор. Сдача части квартиры. Комната посуточно — через интернет-площадку. Ещё пятнадцать тысяч в месяц средними.
В декларациях об этом доходе — ни слова.
Фотографирую документы на телефон. Аккуратно, чтобы было всё видно. Артём изредка поднимает голову — проверяет, что я рядом.
— Всё хорошо, малыш, — шепчу. — Мама работает.
Работаю я действительно. Считаю.
За год Алла Борисовна укрыла от налогов почти триста тысяч рублей. Штраф будет процентов двадцать от суммы. Плюс доначисления. Плюс пени за каждый день просрочки.
Если налоговая заинтересуется её деятельностью, проверят все три года. Тогда сумма получится под миллион.
А квартира у неё стоит как раз около миллиона.
Павел Иванович смотрит на меня внимательно. Наверное, по лицу видит, что я что-то нашла.
— Папа, — тихо говорю, — вы знали, что Алла Борисовна деньги скрывает?
Он медленно качает головой. В глазах — удивление.
— Она много зарабатывает, — продолжаю шёпотом. — Сотни тысяч в год. А налоги не платит.
Павел Иванович морщится. Пытается что-то сказать. Получается только:
— Не... не знал...
— Я тоже не знала. До сегодня.
Убираю документы на место. Артём тянет меня за рукав — показывает рисунок. Наш дом. Он нарисовал наш старый дом, где мы жили до переезда к свёкру.
— Красиво, солнышко, — говорю. — Очень красиво.
А сама думаю: что теперь делать с этой информацией?
Вечером, когда Алла Борисовна возвращается от врача, ведёт себя как ни в чём не бывало. Хвастается новой сумочкой.
— В аптеке увидела, не смогла пройти мимо, — смеётся. — Немного дорого, но что поделаешь. Себя тоже иногда побаловать надо.
Сумочка стоит тысяч пять, не меньше. А лекарство для Артёма — лишняя трата.
— Марин, а ты посуду помой, — бросает она, проходя мимо. — И пол протри. Гости приходили — наследили.
Иду мыть посуду. В раковине ещё лежат осколки того флакончика. Она даже не выбросила — оставила мне "на память".
Терпеливая стратег, — напоминаю себе. Спокойно.
На следующий день иду на работу с особым настроением. Сажусь за компьютер и открываю сайт налоговой службы. Там есть форма для подачи заявлений о налоговых нарушениях. Анонимно.
Начинаю составлять текст. Подробно, со всеми фактами.
"Гражданка Степанова А.Б., ИНН..., скрывает доходы от аренды недвижимости. Согласно имеющимся документам..."
Пишу два часа. Перепроверяю каждую цифру. Прикладываю фотографии документов.
— Марина, у тебя всё в порядке? — спрашивает коллега Света. — Какая-то сосредоточенная сегодня.
— Обычный рабочий день, — отвечаю. — Разбираюсь с документами.
Это правда. Просто документы не рабочие.
Заявление готово. Но отправлять пока не буду. Сначала нужно убедиться, что у меня есть все доказательства.
Вечером дома Алла Борисовна опять придирается к Артёму.
— Почему он опять качается? — раздражается она. — Нормальные дети так себя не ведут!
— У него аутизм, — терпеливо объясняю. — Когда он волнуется...
— Аутизм, аутизм! — передразнивает она. — Выдумки всё это! Раньше таких детей не было, и ничего. А теперь каждый второй больной.
Артём сжимается в комочек. Качается сильнее.
— Алла Борисовна, пожалуйста, не при ребёнке...
— А что "не при ребёнке"? Правду что ли нельзя сказать? — голос повышается. — Я в своей квартире что хочу, то и говорю!
Своей квартире. Которую она может потерять через пару месяцев.
— Иди к себе, — говорю Артёму. — Иди к дедушке.
Он убегает. А я остаюсь на кухне со свекровью.
— Послушайте, — говорю как можно спокойнее. — Может, стоит найти компромисс? Ребёнок не виноват, что он особенный.
— Компромисс? — усмехается она. — Это я должна искать компромисс? В своём доме? С теми, кто на моей шее сидит?
Опять мы "сидим на шее". У женщины, которая зарабатывает больше нас с мужем вместе взятых.
— Мы помогаем с папой, — напоминаю. — И за коммунальные услуги платим свою долю.
— Помогаете! — фыркает она. — Едите мою еду, электричество жжёте, воду тратите. А этот ваш урод ещё и всё пугает своими выходками.
Урод. Моего сына она назвала уродом.
В этот момент что-то во мне щёлкает.
— Алла Борисовна, — говорю очень тихо, — завтра я схожу в аптеку. Куплю лекарство для сына. И если вы его опять выльете...
— А что? — усмехается она. — Что ты мне сделаешь? Съедешь отсюда наконец?
Не съеду, — думаю. Но вот ты можешь.
На следующий день снова покупаю лекарство. Трачу последние деньги с карточки. Артёму нужна очередная доза — без неё он становится беспокойным, может не спать всю ночь.
Прихожу домой. Ставлю флакон на кухонный стол.
Алла Борисовна смотрит на него как на личного врага.
— Сколько раз говорить — никакой химии в доме! — шипит она.
Хватает флакон. Идёт к раковине.
— Не надо, — говорю. — Пожалуйста.
— Надо! — кричит она. — Уродина, даже ребёнка нормального родить не смогла! А теще травить его всякой дрянью собираешься!
Лекарство льётся в раковину. Снова.
Стою и смотрю. Считаю про себя: раз, два, три...
— И чтобы больше этой гадости в доме не было! — добавляет она, выбрасывая пустой флакон. — Понятно?
— Понятно, — отвечаю спокойно.
Очень спокойно.
Иду в комнату к Павлу Ивановичу. Достаю телефон. Открываю сохранённое заявление в налоговую.
Читаю ещё раз. Проверяю приложенные документы.
Всё готово.
Нажимаю "Отправить".
Артём сидит рядом с дедушкой, тихонько рисует. Павел Иванович смотрит на меня вопросительно.
— Всё будет хорошо, папа, — говорю. — Очень скоро всё будет хорошо.
На телефоне приходит уведомление: "Ваше обращение принято к рассмотрению. Номер: ..."
Сохраняю номер. Теперь остаётся только ждать.
Первую неделю ничего не происходит. Алла Борисовна ведёт себя как обычно — придирается к Артёму, хвастается новыми покупками, жалуется на безденежье.
Во вторую неделю приходит письмо из налоговой. Официальное уведомление о проведении выездной проверки.
Алла Борисовна мечется по квартире с конвертом в руках.
— Павлик! — кричит она свёкру. — Ты понимаешь, что тут написано? Проверка! Налоговая проверка!
Павел Иванович лежит, моргает растерянно. Я делаю вид, что глажу бельё.
— Марин, — обращается ко мне свекровь. — Ты ж бухгалтер. Объясни, что это значит.
Читаю письмо. Делаю серьёзное лицо.
— Выездная проверка индивидуального предпринимателя Степановой А.Б. по вопросу полноты уплаты налогов с доходов от предпринимательской деятельности за период с 2021 по 2024 год.
— И что это значит? — голос дрожит.
— Будут проверять ваши доходы и расходы. Сверять с тем, что вы декларировали. Если найдут нарушения...
— Какие нарушения? — быстро спрашивает она. — У меня всё честно!
Смотрю на неё внимательно.
— Алла Борисовна, а вы точно все доходы указывали? Может, что-то забыли?
— Да что я могла забыть? — нервничает она. — Гараж сдаю, вот и всё.
— А больше никакой недвижимости не сдаёте?
Пауза. Длинная пауза.
— Нет, — говорит она. — Ничего не сдаю.
Лжёт, — думаю. И сама это прекрасно понимает.
— Ну тогда волноваться не о чем, — успокаиваю. — Проверят и закроют дело.
Но Алла Борисовна явно не успокаивается. Весь вечер ходит мрачная, почти не ест.
На следующий день звонит налоговому инспектору. Пытается перенести проверку, ссылается на плохое самочувствие.
— Двадцать восьмого числа, — слышу я её разговор. — Хорошо, буду готова.
После разговора садится на кухне, уставившись в одну точку.
— Марин, — зовёт меня. — А если... если там найдут какие-то ошибки? Что тогда?
— Доначисления, штрафы, пени, — отвечаю деловито. — В зависимости от суммы нарушения. Может быть, административная ответственность.
— А если денег нет на штрафы?
— Тогда арест имущества. Принудительное взыскание.
Она бледнеет.
— А квартиру могут забрать?
— Если других активов не хватит — да, могут.
Вечером подслушиваю её телефонный разговор с подругой.
— Лен, ты случайно не знаешь хорошего юриста? Мне тут налоговая угрожает... Что значит "дорого"? А сколько? Сто тысяч за консультацию? Ты офигела?
Бросает трубку. Садится, хватается за голову.
А лекарство для внука за три тысячи — это дорого, — думаю. А юрист за сто тысяч — уже не дорого.
Двадцать восьмого числа приходят инспекторы. Двое мужчин в строгих костюмах. Вежливые, но серьёзные.
— Степанова Алла Борисовна? Налоговая инспекция. Проведём выездную проверку согласно уведомлению.
Алла Борисовна суетится, предлагает чай, пытается шутить. Инспекторы вежливо отказываются от чая и просят документы.
Я с Артёмом сижу в комнате Павла Ивановича. Дверь приоткрыта — слышно почти всё.
— Предоставьте, пожалуйста, все договоры аренды за проверяемый период.
— Вот, — голос Аллы Борисовны дрожит. — Это единственный договор. Гараж сдаю.
— А выписки из банка есть?
— Да, конечно. Вот.
Тишина. Шуршание бумаг.
— Алла Борисовна, в банковской выписке мы видим поступления не только от арендатора гаража. Есть переводы от граждан Петрова, Сидоровой, Ивановой... На общую сумму более полумиллиона за три года. Объясните, пожалуйста, происхождение этих доходов.
— Это... это...
— Мы располагаем информацией, что вы сдаёте комнату в данной квартире через интернет-платформу. Подтверждаете?
— Я... я забыла указать в декларации...
— Понятно. А вот здесь, в договоре аренды гаража, указана сумма десять тысяч рублей в месяц. Но банковские поступления составляют двадцать тысяч. Как это объяснить?
— Арендатор... он доплачивает... за коммунальные услуги...
— В таком случае эти доплаты также являются доходом и подлежат декларированию.
Голос Аллы Борисовны становится совсем тихим:
— Я не знала... Думала, что не нужно...
— Сейчас мы составим акт проверки. Сумма доначислений составит... — пауза, звук калькулятора. — Четыреста семьдесят тысяч рублей. Это налог, штраф и пени.
Алла Борисовна всхлипывает.
— А у меня таких денег нет...
— В таком случае в течение тридцати дней после получения требования об уплате вы обязаны погасить задолженность. Иначе мы будем вынуждены обратить взыскание на ваше имущество.
После ухода инспекторов Алла Борисовна сидит на кухне и тихо плачет.
Не кричит, не возмущается. Просто плачет.
Павел Иванович из своей комнаты жестами показывает мне: что случилось?
Подхожу к нему, шепчу:
— Налоги доначислили. Почти полмиллиона.
Он удивляется, приподнимает брови.
— Она скрывала доходы, — объясняю. — Много лет скрывала.
Павел Иванович медленно кивает. В глазах — понимание.
Через неделю приходит официальное требование об уплате налогов. Алла Борисовна мечется, ищет выходы.
Звонит в банки — узнаёт про кредиты. Процентная ставка двадцать пять процентов годовых. На такую сумму ежемесячный платёж получается больше её доходов.
Обращается к риелторам — оценивает квартиру.
— Квартира в неплохом состоянии, — говорит риелтор. — Но район не очень популярный. Максимум восемьсот тысяч дадут.
— Восемьсот тысяч за трёхкомнатную? — ужасается Алла Борисовна. — Да я её за полтора покупала!
— Рынок упал, — пожимает плечами риелтор. — Плюс срочная продажа всегда дешевле. Если время есть, можно за миллион попробовать выставить.
— Времени нет, — шепчет она. — Совсем нет.
А я слушаю и думаю: а лекарство для внука за три тысячи было дорого.
Вечером того же дня Алла Борисовна заходит в комнату к Павлу Ивановичу. Я глажу Артёму рубашку, он рядом складывает пазл.
— Павлик, — говорит она сдавленным голосом, — мне, наверное, придётся квартиру продать.
Павел Иванович смотрит на неё с удивлением.
— Налоги доначислили. Почти полмиллиона. А денег таких у меня нет.
— Как... нет? — с трудом выговаривает свёкр. — Гараж... сдаёшь...
— Да что с гаража! Копейки! — срывается она. — Ты же не знаешь, как сейчас тяжело! Цены на всё, коммунальные платежи...
Павел Иванович хмурится. Он не совсем понимает, откуда взялась такая огромная сумма долга.
— Алла Борисовна, — вмешиваюсь я, — а откуда налоговая узнала о ваших дополнительных доходах?
Она резко поворачивается ко мне.
— А откуда мне знать? Сами нашли, наверное. У них же теперь всё компьютеризировано.
— Странно, — задумчиво говорю. — Обычно проверки проводят по заявлениям. Кто-то должен был подать сигнал.
— Какое заявление? — голос становится подозрительным.
— Ну, анонимное заявление о налоговых нарушениях. Любой гражданин может подать. Особенно если знает подробности.
Алла Борисовна бледнеет.
— То есть кто-то... кто-то специально...
— Возможно, — пожимаю плечами. — Кто-то, кто имел доступ к вашим документам. Кто знал о реальных суммах.
Она смотрит на меня долго и внимательно. В глазах медленно загорается понимание.
— Это ты, — шепчет она. — Это ты меня заложила.
Не отвечаю. Продолжаю гладить рубашку Артёма.
— ОТВЕЧАЙ! — кричит она. — Это ты писала в налоговую?
Артём вздрагивает от крика, прижимается ко мне.
— Тише, — говорю спокойно. — Ребёнок пугается.
— Да плевать мне на твоего ребёнка! — орёт Алла Борисовна. — Ты меня ПОДСТАВИЛА! Ты разрушила мою жизнь!
— Я ничего не разрушала, — отвечаю так же спокойно. — Я просто помогла налоговой разобраться с документами. Это моя профессия.
— Сука! — шипит она. — Я тебя в свой дом пустила! Кормила! А ты...
— Вы нас в свой дом НЕ пустили, — перебиваю я. — Мы помогаем ухаживать за вашим мужем. А кормили вы нас на наши же деньги. На те самые три тысячи, которые были "слишком дорогими" для лекарства внука.
Павел Иванович пытается что-то сказать, но голос не слушается.
— Знаешь что, — Алла Борисовна задыхается от злости, — убирайтесь из моего дома! Прямо сейчас! И чтоб духу вашего здесь не было!
— Ваш дом? — усмехаюсь. — Через месяц у вас его не будет. Риелтор же сказал — срочная продажа.
Она замирает. Понимает, что я права.
— А что касается ухода... Мы, конечно, можем уйти. Но тогда папе придётся искать сиделку. А хорошая сиделка стоит тысяч тридцать в месяц. Как раз ваш доход с гаража.
Алла Борисовна смотрит на меня с ненавистью. Потом на Павла Ивановича. Потом опять на меня.
— Сучка, — шепчет она. — Расчётливая сучка.
— Возможно, — соглашаюсь. — Зато я не ворую у государства. И лекарства больному ребёнку не выливаю.
Она разворачивается и выходит из комнаты. Хлопает дверью так, что штукатурка осыпается.
Артём поднимает голову:
— Мама, тётя Алла больше не будет кричать?
— Нет, солнышко, — глажу его по волосам. — Больше не будет.
Через три недели сижу на кухне с чашкой кофе. Алла Борисовна за столом подписывает договор купли-продажи квартиры. Руки дрожат так сильно, что она еле выводит буквы.
Риелтор терпеливо объясняет каждый пункт.
— Цена семьсот восемьдесят тысяч рублей. Расчёт наличными в день подписания. Освобождение квартиры в течение месяца...
— А куда я пойду? — всхлипывает Алла Борисовна. — Куда?
— Можете снимать жильё, — предлагает риелтор. — На оставшиеся деньги года на два хватит. Потом работу найдёте...
Работу. В пятьдесят восемь лет. После того, как три года скрывала доходы от государства.
Она ставит последнюю подпись. Кладёт ручку. Сидит, уставившись в пространство.
— Готово, — говорит риелтор. — Деньги получите завтра после регистрации сделки.
Когда он уходит, Алла Борисовна остаётся сидеть за столом. Тихо плачет.
Я мою посуду, не обращаю внимания.
— Марин, — говорит она вдруг. — А если бы я... если бы я тогда не выливала лекарство... ты бы не стала писать в налоговую?
Поворачиваюсь к ней. Она смотрит красными глазами.
— Не знаю, — отвечаю честно. — Может быть, и не стала бы.— Может быть, просто попросила бы вас официально оформить нашу долю расходов. Или найти другое жильё для семьи. Но вы выбрали унизить моего ребёнка. И меня.
— Я не хотела... — начинает она.
— Хотели, — перебиваю. — Очень хотели. Чувствовали себя хозяйкой положения. Думали, что мы будем терпеть всё что угодно, потому что нам некуда деваться.
Алла Борисовна вытирает глаза рукавом.
— А теперь что? — спрашивает она. — Ты довольна? Я осталась без дома, без денег...
— А теперь ничего, — говорю, вешая полотенце. — Вы сами сделали свой выбор. Три года назад, когда решили обманывать государство. И месяц назад, когда вылили лекарство ребёнку.
Встаю из-за стола.
— Кстати, Алла Борисовна. Завтра мы переезжаем.
— Куда? — удивляется она.
— К себе. В нашу старую квартиру. Соседи предложили выкупить у них долю. Теперь у нас есть возможность.
Она смотрит на меня не понимая.
— Какая возможность? Откуда деньги?
— Мне вчера позвонили из налоговой, — объясняю спокойно. — Оказывается, за сообщение о налоговых нарушениях полагается вознаграждение. Десять процентов от доначисленной суммы.
У Аллы Борисовны отваливается челюсть.
— То есть ты... ты ещё и деньги с этого получила?
— Сорок семь тысяч рублей, — киваю. — Как раз на первый взнос по нашей квартире.
Она хватается за сердце.
— Это... это же подло! Ты специально! Ты рассчитывала!
— Нет, — качаю головой. — Про вознаграждение я узнала только вчера. Но согласна — получилось удачно.
Иду в комнату к Павлу Ивановичу. Артём сидит рядом с дедушкой, показывает новый рисунок. На этот раз нарисовал нас троих — меня, себя и дедушку.
— Дедушка с нами поедет? — спрашивает он.
— Конечно, солнышко. Дедушка с нами.
Павел Иванович смотрит на меня благодарно. Он понимает, что остаться с Аллой Борисовной после продажи квартиры означает жизнь в съёмной комнатушке.
— Папа, — говорю ему, — завтра приедут грузчики. Соберём ваши вещи.
Он кивает. Пытается что-то сказать.
— Спа... сибо...
— Не за что. Мы же семья.
Вечером, когда укладываю Артёма спать, он спрашивает:
— Мама, а тётя Алла больше не будет говорить, что я плохой?
— Нет, малыш. Больше никто не будет говорить, что ты плохой.
— А моё лекарство больше не будут выливать?
— Никогда, — обнимаю его. — Мама не позволит.
Он засыпает спокойно. Без качаний, без тревоги.
А я сижу рядом и думаю о том, что справедливость — странная штука. Иногда она приходит сама, а иногда ей нужно немного помочь.
Главное — знать, как.
Утром, пока грузчики выносят наши вещи, Алла Борисовна стоит у окна и смотрит на улицу. На лице — пустота.
— Марин, — зовёт она, когда я прохожу мимо с последней сумкой.
Останавливаюсь.
— Ты простишь меня когда-нибудь?
Смотрю на неё долго. На эту женщину, которая месяц назад называла моего сына уродом.
— Я уже простила, — говорю. — В тот момент, когда подала заявление в налоговую.
Она не понимает.
— Злость мешает думать, — объясняю. — А мне нужно было думать очень хорошо.
Спускаюсь вниз. Артём сидит в машине, прижимает к себе игрушечную машинку. Павел Иванович рядом — смотрит в окно, улыбается.
— Поехали домой, — говорю водителю.
— Мама, — Артём поднимает голову, — а в новом доме мне можно будет пить лекарство?
— Конечно, солнышко. Каждый день. Сколько нужно.
Машина трогается. В зеркале заднего вида вижу, как Алла Борисовна стоит у подъезда и смотрит нам вслед.
Через месяц она рыдала, подписывая бумаги о продаже её квартиры за долги.
А я еду домой. К себе. С сыном и дедушкой.
И думаю о том, что иногда терпение — это не слабость. Иногда это стратегия.
