Когда врач сказал, что Лизе нужна пересадка костного мозга, я поняла: все кончено. Потому что донором может быть только кровный родственник. А у Лизы их нет. Вернее, есть - но муж об этом не знает. И никогда не должен был узнать.
Все началось восемь лет назад. Мы с Максимом три года пытались завести ребенка.Обследования, врачи, процедуры - ничего не помогало. Проблема была во мне - какая-то патология, непроходимость труб, сложные медицинские термины, от которых кружилась голова.
«Попробуйте ЭКО,» - советовали врачи.
Мы пробовали. Дважды. Оба раза неудачно.
После второй неудачи Макс сказал: «Давай усыновим. Или возьмем суррогатную мать.»
«Нет, - я мотала головой. - Я хочу сама. Понимаешь? Сама родить. Выносить. Почувствовать это.»
Он обнял меня.
«Я понимаю. Но, Юль, мы не можем вечно мучиться.»
«Еще немного. Пожалуйста. Давай попробуем еще раз.»
Он вздохнул, но согласился.
Третья попытка ЭКО тоже провалилась. Я лежала в палате после процедуры и плакала в подушку. Макс сидел рядом, гладил по волосам.
«Все, Юлька. Хватит. Мы попробовали. Честно попробовали. Теперь ищем другие варианты.»
Я кивала, но внутри все бунтовало. Не хотела "других вариантов". Хотела своего ребенка.
А потом появился доктор Соколов.
Частная клиника, дорогая, с безупречной репутацией. Соколов специализировался на сложных случаях. Макс нашел его через знакомых.
«Последняя надежда, - сказал он. - Если и тут не получится, то все. Договорились?»
«Договорились.»
Соколов оказался мужчиной лет пятидесяти - седой, подтянутый, с внимательным взглядом. Изучил мои анализы, покачал головой.
«Шансы минимальные, - сказал честно. - Процентов пять, не больше. Но попробовать можем.»
«Попробуем,» - сказала я.
Процедура прошла как обычно. Потом две недели ожидания - самые долгие в моей жизни. Я не спала, не ела, только ждала.
И вот звонок из клиники.
«Юлия Сергеевна, поздравляю. Вы беременны.»
Я не поверила сначала. Переспросила три раза. Потом закричала, заплакала, позвонила Максу.
Он примчался с работы, подхватил меня на руки, закружил.
«У нас получилось! Господи, Юлька, у нас получилось!»
Беременность протекала тяжело. Токсикоз, угроза выкидыша, постоянное наблюдение. Я лежала на сохранении дважды. Но держалась. Ради малышки.
Лизу я родила на тридцать восьмой неделе. Кесарево, плановое. Когда мне показали ее - крошечную, красную, с копной темных волос - я заплакала от счастья.
«Моя девочка, - шептала я. - Моя.»
Макс был на седьмом небе. Носил Лизу на руках, не спускал, сюсюкал. Я смотрела на них и думала: вот оно. Счастье. Настоящее.
Первые месяцы пролетели как в тумане. Бессонные ночи, кормления, пеленки. Лиза росла спокойным ребенком - почти не плакала, хорошо спала. Макс говорил:
«Идеальная дочка. В тебя вся.»
Я улыбалась. Хотя внутри что-то скребло. Лиза была непохожа на нас. Совсем. У Макса светлые волосы и голубые глаза. У меня русые и зеленые. А у Лизы - темные, почти черные волосы и карие, миндалевидные глаза.
«Генетика, - отмахивалась я, когда кто-то замечал. - У моей бабушки были темные волосы.»
Это была ложь. У всех в моей семье светлые.
Когда Лизе исполнился год, позвонил доктор Соколов.
«Юлия Сергеевна, нам нужно встретиться. Срочно.»
В его кабинете я увидела на столе папку с моей фамилией. Он открыл ее, достал какие-то бумаги.
«Я долго думал, говорить вам или нет, - начал он. - Но решил, что вы имеете право знать.»
«О чем?»
Он помолчал. Потом сказал: «При последней процедуре ЭКО произошла ошибка. Техническая. Эмбрионы перепутали. Вам подсадили не ваш материал.»
Я не поняла сначала.
«В смысле - не мой?»
«Ни ваш, ни вашего мужа. Чужой. Произошла путаница в лаборатории - две пробирки стояли рядом, медсестра перепутала. Я узнал об этом только сейчас, когда проводил внутреннюю проверку.»
Мир поплыл. Я вцепилась в подлокотники кресла.
«То есть Лиза... она...»
«Биологически не ваша. Да. Прошу прощения. Это непростительная ошибка.»
«Чья тогда?»
Он полистал бумаги.
«Пары, которая проходила процедуру в тот же день. Их материал был подсажен вам, ваш - им. Но у них не получилось. Беременность не наступила.»
Я сидела молча. В голове пустота.
«Они знают?» - спросила я наконец.
«Нет. Я никому не говорил. Хотел сначала с вами посоветоваться.»
«И что теперь?»
Он сложил руки на столе.
«Официально я обязан сообщить. И вам, и той паре. Провести тесты ДНК. Разобраться юридически. Но, Юлия Сергеевна... это разрушит вашу жизнь. И жизнь той семьи. Ребенок может быть изъят, начнутся суды, скандалы.»
«Вы предлагаете молчать?»
«Я предлагаю подумать. Взвесить все. Лиза прожила с вами год. Она ваша дочь во всех смыслах, кроме биологического. Стоит ли рушить это?»
Я встала. Ноги подкашивались.
«Мне нужно время.»
«Понимаю. Но, Юлия Сергеевна... если решите молчать, та пара никогда не узнает, что их биологический ребенок жив и растет у вас. Подумайте и об этом.»
Я вышла из клиники и села в машину. Долго сидела, вцепившись в руль. Потом достала телефон. Посмотрела на фотографию Лизы - она улыбалась беззубой улыбкой, тянула ручки к камере.
«Моя дочка, - подумала я. - Неважно, чья кровь. Моя».
Домой я вернулась поздно. Макс качал Лизу, она капризничала.
«Где ты была? - спросил он. - Ты какая-то бледная.»
«Устала просто. Дай ее мне.»
Я взяла Лизу на руки. Прижала к себе. Она затихла, уткнулась носом в мое плечо. Такая теплая. Родная.
«Юль, все в порядке?» - Макс подошел, обнял нас обеих.
«Да, - солгала я. - Все отлично.»
Я решила молчать. Не сказала Максу. Не сказала никому.
Соколов позвонил через неделю.
«Ну что, Юлия Сергеевна? Как решили?»
«Молчим, - сказала я твердо. - Забываем. Уничтожаете все документы.»
«Вы уверены?»
«Абсолютно.»
Он вздохнул.
«Хорошо. Я понимаю. Документы уничтожу. Но имейте в виду - если когда-нибудь понадобится медицинская информация, тесты ДНК, переливание крови...»
«Разберемся,» - оборвала я.
Повесила трубку. Села на диван. Лиза ползала по ковру, гонялась за мячиком. Я смотрела на нее и думала: «Неважно. Неважно, откуда она. Я ее мама. И этого достаточно».
Годы шли. Лиза росла умной, красивой девочкой. Макс души в ней не чаял. Я тоже. Иногда меня грызло - особенно когда родственники говорили: «Странно, что она так не похожа на вас». Но я отмахивалась. Придумывала истории про дальних родственников, про гены, которые проявляются через поколения.
Макс никогда не сомневался. Для него Лиза была дочерью. Точка.
Когда ей исполнилось семь, в школе проводили семейный проект - дети должны были составить генеалогическое древо. Лиза пришла домой взволнованная.
«Мам, пап! Нам задали узнать, на кого мы похожи! Можно я сделаю коллаж из наших фотографий?»
Макс засмеялся.
«Конечно! Давай найдем самые смешные.»
Они рылись в альбомах, выбирали фото. Лиза прикладывала свою фотографию к нашим, щурилась.
«Мам, а я правда на тебя похожа?»
«Конечно, - я обняла ее. - Ты моя копия. Просто не видно пока.»
Она кивнула, но выглядела неуверенной.
Проект она сдала. Получила пятерку. Но вечером спросила:
«Мам, а откуда у меня такие темные волосы? У всех в семье светлые.»
Макс ответил раньше меня:
«Генетика, Лизка. Видишь, вот прабабушка твоя - у нее тоже темные были.»
Он показал старую фотографию. Я специально выбрала ее из чужого архива, купленного на блошином рынке.
Лиза успокоилась. А я выдохнула.
Но внутри росла тревога. Рано или поздно всплывет. Обязательно всплывет.
Лизе было восемь, когда она упала с велосипеда. Сильно. Ударилась головой, потеряла сознание. Скорая, больница, обследования.
Врач сказал:
«Сотрясение мозга. Несильное, но нужно полежать под наблюдением. Сдайте кровь на всякий случай - проверим показатели.»
Я замерла.
«Обязательно?»
Врач посмотрел удивленно.
«Конечно. Это стандартная процедура при травмах головы.»
Делать было нечего. Лизе взяли кровь. Через день пришли результаты.
Врач вызвал нас с Максом в кабинет.
«У меня вопрос, - сказал он, глядя в бумаги. - Это точно ваша биологическая дочь?»
Макс нахмурился.
«Какого черта? Конечно, наша!»
«Просто группа крови у девочки третья положительная. У вас, - он посмотрел на Макса, - вторая отрицательная. У вас, - на меня, - первая положительная. Такое сочетание генетически невозможно.»
Повисла тишина. Я чувствовала, как холодеет спина.
«Может, ошибка в анализах?» - пробормотала я.
«Проверим, - врач кивнул. - Но обычно с группой крови не ошибаются.»
Макс молчал. Смотрел на меня странно.
Когда вышли из кабинета, он сказал: «Юля. Объясни.»
«Что объяснить?»
«Группа крови. Он сказал, это невозможно.»
«Врачи ошибаются! Или анализы перепутали!»
«Или ты мне что-то не договариваешь.»
Мы стояли в коридоре больницы. Мимо проходили люди. А я смотрела на мужа и думала: «Все. Конец. Сейчас все рухнет».
«Макс, - начала я. - Помнишь процедуру ЭКО? Последнюю?»
«Ну?»
«Там произошла ошибка. Техническая. Мне подсадили не наш эмбрион. Чужой.»
Он побледнел.
«Что?»
«Перепутали в лаборатории. Я узнала, когда Лизе был год. Доктор Соколов сказал. И предложил молчать, чтобы не разрушать семью.»
Макс смотрел на меня так, будто видел впервые.
«То есть Лиза... она не...»
«Биологически - нет. Но мы ее вырастили! Мы ее родители во всех смыслах!»
«Ты знала семь лет, - он говорил тихо, но каждое слово било как удар. - Семь лет ты мне врала.»
«Я не врала! Я просто не сказала! Потому что это неважно!»
«Неважно?! - он повысил голос. - Неважно, что я люблю чужого ребенка?!»
«Она не чужая! - я схватила его за руку. - Она наша дочка! Ты же сам говорил - она родная!»
Он высвободился.
«Потому что не знал правды. А теперь знаю. И не могу так просто...»
«Макс, пожалуйста...»
Он развернулся и ушел. Я осталась стоять в коридоре одна.
Вечером он вернулся домой поздно. Я сидела на кухне. Лиза спала - ее оставили в больнице еще на сутки.
«Нам нужно поговорить,» - сказал он.
Сели за стол. Он налил себе виски. Выпил залпом.
«Я все продумал, - начал он. - И вот что я решил. Мы делаем официальный тест ДНК. Все трое. Узнаем точно.»
«Зачем? Я же сказала...»
«Ты сказала, что тебе сказал врач семь лет назад. Может, он ошибся. Или соврал. Или ты соврала мне сейчас. Я хочу знать наверняка.»
«Хорошо, - я кивнула. - Проверим.»
Но я знала результат заранее.
Тест ДНК подтвердил. Лиза не была биологически родной ни мне, ни Максу.
Когда он увидел результаты, то просто сел на диван и закрыл лицо руками. Сидел так минут десять. Я стояла рядом, не зная, что сказать.
«Где настоящие родители?» - спросил он наконец.
«Не знаю. Соколов не сказал. Только что та пара проходила процедуру в тот же день, но не получилось.»
«Они не знают, что их ребенок жив?»
«Нет.»
Он поднял голову. Посмотрел на меня.
«Ты украла у них дочь.»
«Я не крала! Это была ошибка клиники!»
«Но ты скрыла правду. Сознательно. Семь лет.»
Он встал.
«Я ухожу, Юля. Мне нужно время подумать. Понять, что я вообще чувствую.»
«А как же Лиза?»
«Она в больнице. Заберешь сама.»
Он собрал вещи и ушел. Я осталась одна в пустой квартире.
Через три дня Лизу выписали. Я забрала ее домой. Она спрашивала:
«Мам, где папа?»
«На работе, солнышко. Задерживается.»
Но Макс не возвращался. Звонил редко, разговаривал сухо. С Лизой общался через силу - я слышала по голосу.
Через месяц он приехал. Сел с Лизой, обнял ее.
«Лизочка, папа любит тебя. Очень-очень. Но сейчас мне нужно немного пожить отдельно. Понимаешь?»
Она кивнула. Губы дрожали.
«Это из-за меня?»
«Нет! - он прижал ее к себе. - Ни в коем случае! Это проблемы взрослых. Ты ни в чем не виновата.»
Когда Лиза ушла в свою комнату, я спросила: «Ты вернешься?»
«Не знаю, - он смотрел в пол. - Юля, я люблю Лизу. Правда. Но каждый раз, глядя на нее, я думаю: это не моя дочь. Где-то есть ее настоящие родители. И она должна быть с ними.»
«Мы ее настоящие родители!»
«Нет. Мы те, кто ее вырастил. Это разные вещи.»
Он ушел. А я осталась с Лизой - одна, разбитая, потерянная.
Прошло полгода. Макс подал на развод. Я не сопротивлялась. Лиза очень тяжело переживала - замкнулась, перестала улыбаться. Я пыталась поддержать, но сама едва держалась.
А потом Лиза заболела.
Сначала просто усталость. Потом температура. Синяки на теле. Я повела ее к врачу.
Анализы. Обследования. Страшное слово: лейкоз.
«Острый лимфобластный, - сказал онколог. - Агрессивная форма. Нужна химиотерапия. И возможно, пересадка костного мозга.»
Мир рухнул. Я сидела в кабинете и не могла дышать.
«Донором может быть близкий родственник, - продолжал врач. - Родители, братья, сестры. Проверим совместимость.»
Я подняла глаза.
«Мы не подойдем.»
«Почему?»
«Потому что она не наша биологическая дочь. Это долгая история.»
Врач нахмурился.
«Тогда нужно найти настоящих родителей. Срочно. У ребенка мало времени.»
Я вышла из больницы и позвонила Максу. Рассказала.
Он приехал через час. Побледневший, с красными глазами.
«Что врачи говорят?»
«Нужен донор. Кровный родственник. Нам нужно найти ее настоящих родителей.»
Он кивнул.
«Соколов. Надо к нему.»
Мы поехали в ту клинику. Соколова там уже не было - уволился год назад. Дали телефон. Я позвонила.
«Юлия Сергеевна? - он удивился. - Что-то случилось?»
«Лиза больна. Лейкоз. Ей нужна пересадка костного мозга. Мне нужны контакты настоящих родителей. Немедленно.»
Долгая пауза.
«Я не могу их дать. Врачебная тайна.»
«Моя дочь умирает!»
«Она не ваша дочь. Вы сами выбрали скрывать правду.»
«Пожалуйста, - я плакала. - Я сделаю все что угодно. Заплачу сколько нужно. Но дайте мне их контакты!»
Он вздохнул.
«Хорошо. Я свяжусь с ними. Расскажу ситуацию. Если они согласятся встретиться - передам ваш телефон.»
«Спасибо. Спасибо.»
Два дня я ждала. Телефон молчал. Я сидела у постели Лизы - они положили ее в стационар, начали химиотерапию. Она лежала бледная, худая, с запавшими глазами.
«Мам, я умру?» - спросила она однажды.
«Нет, - я сжала ее руку. - Ни за что. Мы найдем донора. Вылечим тебя.»
«А если не найдем?»
«Найдем. Обязательно.»
На третий день позвонил незнакомый номер. Женский голос:
«Юлия? Это Вера. Доктор Соколов дал ваш номер. Сказал, что вы хотели меня найти.»
Я выбежала в коридор.
«Да! Да, спасибо, что позвонили! Мне нужно с вами встретиться. Срочно.»
«О моей дочери? Той, что должна была родиться у меня?»
«Да. Она... она жива. Ей восемь лет. Но она больна. И ей нужна ваша помощь.»
Мы встретились в кафе рядом с больницей. Вера пришла с мужем - высоким мужчиной с усталым лицом. Они сели напротив.
«Расскажите,» - сказала Вера.
Я рассказала все. Про ошибку в клинике. Про то, как узнала правду. Про то, что скрыла. Про Лизу. Про лейкоз.
Вера слушала молча. Муж держал ее за руку.
Когда я закончила, она спросила: «Вы ее любите?»
«Больше жизни.»
«Тогда почему скрыли? Почему не сказали сразу?»
«Боялась потерять. Она была моей дочерью. Я выносила ее, родила, вырастила. Не могла отдать.»
Вера закрыла глаза. Слезы потекли по щекам.
«Восемь лет, - прошептала она. - Восемь лет я думала, что моя дочь не родилась. Что ее нет. А она жила. Росла. Без меня.»
«Прости, - я плакала тоже. - Прости меня. Я понимаю, что не имею права просить. Но, пожалуйста... спаси ее. Пройди тест на совместимость. Если подойдешь - стань донором. Она ни в чем не виновата.»
Вера открыла глаза. Посмотрела на мужа. Он кивнул.
«Я пройду тест, - сказала она. - Но я хочу ее увидеть. Сначала увидеть.»
«Конечно.»
Мы пошли в больницу. Поднялись в палату. Лиза лежала, читала книгу. Увидев нас, подняла голову.
«Мам, кто это?»
Вера замерла в дверях. Смотрела на Лизу долго, жадно. Потом сделала шаг вперед.
«Привет, - сказала она тихо. - Меня зовут Вера. Я... я твоя... - она запнулась.»
«Тетя Вера, - подсказала я. - Дальняя родственница. Приехала проведать.»
Лиза кивнула.
«Здравствуйте.»
Вера подошла, села на край кровати. Протянула руку, коснулась Лизиных волос.
«Ты очень красивая, - прошептала она. - Очень.»
Лиза улыбнулась слабо.
«Спасибо.»
Вера заплакала. Резко встала, выбежала в коридор. Я пошла за ней.
Она стояла у окна, прижав ладони к лицу.
«Это моя дочь, - говорила она сквозь слезы. - Моя. Я чувствую. Но она не знает меня. Для нее вы - мама. А я - чужая.»
Я подошла. Обняла ее.
«Прости. Прости, Вера. Я отняла у тебя восемь лет. Не могу вернуть. Но, пожалуйста... помоги мне спасти ее. А потом... потом мы решим, как жить дальше.»
Она обернулась. Посмотрела мне в глаза.
«Если я подойду как донор. Если спасу ее. Вы скажете правду? Ей, всем?»
Я кивнула.
«Да. Обещаю.»
«Хорошо. Тогда я согласна.»
Тест показал: Вера подходит. Совместимость почти стопроцентная.
Операцию назначили через две недели. Лизе провели еще курс химиотерапии, подготовили к пересадке. Она была такая слабая, что едва говорила.
«Мам, - прошептала она однажды. - Та тетя... Вера... она какая-то странная. Смотрит на меня как-то... не знаю. Грустно очень.»
«Она просто переживает за тебя.»
«Но почему? Она же меня не знает.»
«Знает. По-своему.»
Лиза нахмурилась, но не стала спрашивать дальше.
Макс приходил каждый день. Сидел у кровати, держал Лизу за руку. Однажды спросил меня в коридоре:
«Ты скажешь ей?»
«После операции. Когда поправится.»
«А если не поправится?»
Я посмотрела на него.
«Поправится. Обязательно.»
Он кивнул. Но в глазах была боль.
День операции. Вера легла на каталку, улыбнулась мне.
«Не волнуйся.»
Операция длилась шесть часов. Я сидела в коридоре с Максом и мужем Веры - Андреем. Мы молчали. Что тут скажешь?
Наконец вышел хирург.
«Все прошло хорошо. Обе стабильны. Теперь ждем, как приживется трансплантат.»
Следующие недели были адом. Лиза лежала в стерильном боксе, я видела ее только через стекло. Температура скакала, организм стремился отторгнуть чужие клетки, пичкали лекарствами. Каждый день я думала: не выдержит.
Но она выдержала.
Через месяц врач сказал: «Костный мозг прижился. Показатели улучшаются. Она будет жить.»
Я упала на стул и расплакалась. Макс обнял меня. Мы плакали вместе — впервые за полгода.
Веру выписали через неделю после операции. Она приходила каждый день — сидела в коридоре, смотрела на Лизу через стекло. Приносила книги, игрушки. Лиза воспринимала ее как добрую тетю, которая помогла.
«Мам, а почему тетя Вера такая грустная всегда?» — спросила однажды Лиза.
«Она переживает за тебя, солнышко.»
«Но я же выздоравливаю уже.»
«Просто она очень добрая. Волнуется.»
Лиза кивнула и не спрашивала больше. Ей было восемь. Она думала о мультиках, о школе, о подружках. Не о тайнах взрослых.
Когда Лизу выписали, мы с Верой встретились отдельно. В том же кафе.
«Что теперь?» — спросила она.
Я молчала. Потом сказала: «Я не могу ей сказать. Не сейчас. Она еще ребенок. Только-только выжила. Это разрушит ее.»
«А когда? — в голосе Веры была боль. — Когда я смогу быть ее матерью?»
«Ты спасла ей жизнь. Ты уже ее мать. Просто... дай время. Пусть окрепнет. Подрастет. Лет в пятнадцать-шестнадцать скажем. Когда сможет понять.»
Вера закрыла глаза. Слезы потекли по щекам.
«Еще семь лет ждать? Семь лет видеть ее и молчать?»
«Я знаю, как это тяжело, — я взяла ее руку. — Прости. Но я не могу травмировать ее сейчас. Она слишком слабая. Физически и морально.»
«Вера...»
«Но у меня нет выбора, правда?» — она встала.
«Я думаю о ребенке. Только о ней,» - сказала я.
«Нет. Вы думаете о себе, чтобы не потерять ее. Это разные вещи.»
Она ушла. Я осталась сидеть, понимая, что она права. Частично права.
С Максом мы не сошлись. Он пытался, я видела. Но пропасть между нами стала слишком глубокой. Развод оформили через год после выздоровления Лизы.
«Папа, это из-за меня?» — спросила она, когда Макс собирал вещи.
«Нет, котенок, — он обнял ее. — Это взрослые проблемы. Ты здесь ни при чем. Я буду приезжать. Каждые выходные. Обещаю.»
Он сдержал обещание. Лиза видела, что что-то не так — папа стал другим, смотрел на нее как-то странно, будто прощался каждый раз. Но не спрашивала. Дети чувствуют, когда не надо спрашивать.
Вера приходила раз в неделю. Мы договорились — я не мешаю их общению. Они гуляли, ходили в кино, в парки. Лиза привязалась к ней — называла тетей Верой, радовалась встречам.
«Мам, а у тети Веры нет своих детей?» — спросила как-то Лиза.
У меня сжалось сердце.
«Почему спрашиваешь?»
«Просто она так со мной... как будто я ее дочка. Странно немного.»
«Она очень добрая. И ей одиноко. У нее не получилось завести детей.»
«Жалко ее, — Лиза нахмурилась. — Тогда я буду ей как племянница. Хочешь?»
«Конечно, солнышко.»
Лиза побежала звонить Вере, рассказывать о школе. А я сидела на кухне и думала: еще семь лет этой лжи. Семь лет смотреть, как Вера глотает слезы. Как Лиза не понимает, почему взрослые вокруг такие напряженные.
Годы шли. Лиза росла. Болезнь отступила — ремиссия держалась, врачи говорили: похоже, победили. Она вернулась в школу, нашла подруг, увлеклась танцами.
Вера была рядом постоянно. На утренниках, на выступлениях, на днях рождения. Лиза привыкла к ней как к родной тете — самой близкой, самой любимой.
«Мам, а почему тетя Вера ни разу не привела дядю Андрея?» — спросила Лиза в одиннадцать.
«Он много работает.»
«Ясно. А мне кажется, они разводятся. Она такая грустная всегда.»
Они не развелись. Но Вера призналась мне, что трещина есть.
«Андрей говорит: ты больше времени проводишь с чужим ребенком, чем со мной. И он прав. Но я не могу иначе. Это моя дочь. Пусть она не знает, но это так.»
«Вера, может, нам все-таки сказать? Она уже подросла...»
«В одиннадцать? — Вера покачала головой. — Нет. Вы же сами говорили — в пятнадцать-шестнадцать. Когда будет готова понять.»
Она хватается за эту цифру как за спасение. А я понимаю, что с каждым годом правду говорить все страшнее.
Когда Лизе исполнилось пятнадцать, я поняла: пора.
Она выросла в высокую, красивую девочку с темными волосами и задумчивыми карими глазами. Умную, начитанную, рассудительную. Готовилась к экзаменам, мечтала о медицине — хотела стать врачом, лечить таких же больных детей, как была она сама.
Вера звонила все чаще: «Юля, когда? Сколько еще ждать?»
«Скоро. Обещаю. После Нового года. Дам ей закончить первое полугодие спокойно.»
Но Новый год прошел. Потом февраль. Март. Я тянула, оттягивала, придумывала причины.
А потом Лизе в школе задали проект по биологии — изучение наследственности. Нужно было сравнить группы крови в семье, составить схему.
Она пришла домой с горящими глазами:
«Мам, какая у тебя группа крови?»
«Первая положительная. А что?»
«А у папы?»
«Вторая отрицательная. Зачем это тебе?»
«Просто проект. А у меня третья положительная. Интересно получается.»
Она села за компьютер. Начала искать информацию. Я стояла в дверях, чувствуя, как холодеет спина.
Через полчаса Лиза позвала меня. Голос странный.
«Мам, иди сюда.»
Я подошла. На экране — таблица возможных сочетаний групп крови у родителей и детей.
«Смотри, — Лиза показала пальцем. — При первой положительной и второй отрицательной у родителей не может быть ребенка с третьей группой. Это генетически невозможно.»
Я молчала.
Лиза подняла голову. Посмотрела на меня. В глазах не было детской наивности — был острый, взрослый взгляд.
«Мам. Что это значит?»
Я опустилась на стул рядом.
«Лиза...»
«Я приемная? — ее голос дрожал. — Или... не знаю. Что?»
Я закрыла глаза. Потом открыла.
«Нам нужно поговорить. Серьезно. Позвони тете Вере. Пусть приедет. И папу тоже позови.»
«Зачем?»
«Это касается тебя. И их. И меня. Всех нас.»
Лиза побледнела.
«Мам, ты меня пугаешь.»
«Я знаю, солнышко. Прости. Но ты должна услышать правду. Всю правду.»
Мы собрались вечером. Я, Лиза, Макс, Вера с Андреем. Сидели в гостиной — напряженно, тихо.
Лиза смотрела на всех по очереди.
«Кто-нибудь объяснит, что происходит?»
Я взяла ее за руку.
«Лиза. То, что я сейчас скажу, очень сложно. И больно. Но ты достаточно взрослая, чтобы знать.»
Я рассказала все. Про ЭКО, про ошибку в клинике, про то, как узнала правду, когда ей был год. Про то, что скрыла. Про болезнь, про поиски доноров. Про Веру, которая спасла ей жизнь.
Лиза слушала молча. Лицо становилось все бледнее. Когда я закончила, она молчала долго. Потом спросила тихо: «То есть мама и папа... вы не мои родные родители?»
«Мы твои родители, — твердо сказал Макс. — Мы тебя вырастили. Любили. Любим.»
«Но не биологические?»
«Нет, — я сжала ее руку. — Биологически ты дочь Веры и Андрея.»
Лиза посмотрела на Веру. Та сидела, стиснув руки, слезы текли по щекам.
«Тетя Вера... вы... вы моя мать?»
Вера кивнула, не в силах говорить.
«Поэтому вы всегда были рядом, — Лиза говорила медленно, осмысливая. — Поэтому так смотрели на меня. Поэтому спасли, когда я болела.»
«Я хотела рассказать, — прошептала Вера. — Столько раз хотела. Но боялась тебя травмировать.»
«А я боялась тебя потерять, — добавила я. — Прости, Лиза. Прости, что так долго молчала.»
Лиза встала. Отдернула руку.
«Мне нужно... побыть одной.»
Она ушла в свою комнату. Закрыла дверь. Мы остались сидеть в гостиной — разбитые, опустошенные.
Следующие недели были кошмаром. Лиза замкнулась, почти не разговаривала. В школу ходила, но вернувшись, запиралась в комнате. Я пыталась поговорить — она отворачивалась.
«Мне нужно время, — говорила она. — Просто дайте время.»
Макс приезжал, пытался наладить контакт. Лиза общалась с ним холодно, отстраненно.
«Ты врал мне всю жизнь, — сказала она ему однажды. — Все эти годы говорил, что я твоя дочка. А сам знал, что нет.»
«Я узнал, только когда тебе было восемь, — он пытался объяснить. — И да, мне было тяжело. Но я люблю тебя, Лизка. Всегда любил.»
«Но это не настоящая любовь. Настоящий отец не ушел бы.»
Это ранило его больно. Я видела.
Вера не приходила. Я звонила ей: «Дай ей время. Она злится сейчас. На всех. Но это пройдет.»
«А если не пройдет? — Вера плакала. — Юля, я потеряла пятнадцать лет. Теперь потеряю и ее саму?»
«Не потеряешь. Она умная девочка. Поймет.»
Но я сама не была уверена.
Прорыв случился через месяц.
Лиза вышла из комнаты вечером. Села напротив меня на диван.
«Мам. Можно поговорить?»
«Конечно, солнышко.»
Она помолчала. Потом сказала: «Я много думала. Читала в интернете про такие случаи. Смотрела передачи. И поняла одну вещь.»
«Какую?»
«Вы поступили ужасно. Все вы. Ты скрыла правду от всех. Папа ушел, когда узнал. Вера молчала семь лет, хотя могла сказать. Все врали. Все думали о себе, а не обо мне.»
Я опустила голову.
«Ты права. Прости.»
«Но, — Лиза продолжила, — я тоже поняла другое. Ты меня любишь. По-настоящему. Ты меня вырастила, лечила, спасала. Ты моя мама. Может, не по крови, но по всему остальному.»
Слезы потекли у меня по щекам.
«Лиза...»
«И Вера меня любит. Я вспоминала, как она смотрела на меня всегда. Как радовалась каждой встрече. Как плакала, когда я болела. Она моя мама тоже. Просто... по-другому.»
Я обняла ее. Крепко, отчаянно.
«Прости меня, — шептала я. — Прости, прости, прости.»
«Я прощаю, — Лиза прижалась ко мне. — Но мне больно, мам. Очень больно. Будто вся моя жизнь — ложь.»
«Не ложь. Любовь. Пусть неправильная, запутанная, но любовь.»
Мы сидели обнявшись долго. Потом Лиза спросила: «А можно я позову Веру? Мне нужно с ней поговорить.»
«Конечно.»
Вера приехала через полчаса. Вошла в квартиру бледная, с красными глазами.
Лиза встретила ее в прихожей. Они стояли друг напротив друга — мать и дочь, чужие и родные одновременно.
«Здравствуй,» — сказала Лиза.
«Здравствуй,» — прошептала Вера.
«Я не могу называть тебя мамой, — Лиза говорила тихо, но твердо. — Не сейчас. Может, никогда. Потому что мама для меня — это Юля. Она вырастила меня.»
Вера кивнула сквозь слезы.
«Я понимаю.»
«Но я хочу, чтобы ты была в моей жизни. По-настоящему. Не как тетя. А как... не знаю. Как второй близкий человек. Можно?»
Вера шагнула вперед, обняла ее.
«Можно. Конечно можно. Спасибо тебе. Спасибо.»
Они стояли, обнявшись. Я смотрела из кухни и плакала. От облегчения. От боли. От понимания, что мы все еще будем долго разбираться с этим.
Прошло три года. Лизе восемнадцать. Она поступила в медицинский — сбылась мечта. Живет со мной, но часто бывает у Веры с Андреем.
Они нашли баланс. Странный, необычный, но их. Лиза называет меня мамой, Веру — по имени. Но с обеими близка. С обеими откровенна.
«У меня две матери, — сказала она как-то подруге. — Одна дала жизнь, другая родила и вырастила. Обе любят. И я люблю обеих. Это сложно, но это моя жизнь.»
С Максом отношения наладились. Медленно, постепенно. Лиза простила его. Он до сих пор приезжает каждую неделю, зовет его папой она не всегда, но иногда — по привычке, по памяти о детстве — называет. И он счастлив каждый раз.
У Веры с Андреем родился сын. Лиза была в восторге:
«У меня брат! Настоящий брат!»
Она нянчится с ним, приезжает, помогает. Вера смотрит на них и плачет от счастья.
А недавно Лиза сказала мне: «Мам, я думала тут... Если честно, я рада, что все так вышло. Странно, да? Но если бы не было ошибки, меня бы не было. Именно меня — такой, какая я есть. Я бы выросла другим человеком. Или вообще не родилась бы — у Веры же не получалось тогда.»
«И что ты хочешь сказать?»
«Что иногда ошибки приводят к чему-то хорошему. Пусть через боль, через проблемы. Но я здесь. Живая. С двумя мамами, которые меня любят. Это же счастье, правда?»
Я обняла ее.
«Ты очень мудрая, Лиза.»
«Просто я моложе. Мне проще принять сложное.»
Я до сих пор просыпаюсь ночами. Думаю: правильно ли я поступила? Стоило ли скрывать правду столько лет?
Не знаю. Наверное, нет. Наверное, надо было сказать сразу, не прятаться за страхами.
Но я не могу переписать прошлое. Могу только жить дальше, исправлять ошибки, беречь то, что есть.
А есть у меня дочь. Не по крови, но моя. Навсегда моя.
И это главное.