Я сижу на кухне и смотрю в окно. Серый снег талый, деревья голые, небо низкое. Март такой всегда — ни зима, ни весна. Чайник кипит, я достаю чашку, завариваю себе чай. Дома тихо. Сын на работе, невестка тоже, внуки в школе. Я одна, и это хорошо. Сейчас, в эту минуту, мне хорошо быть одной.
Раньше я любила, когда дом полон. Любила готовить на всех, накрывать стол, слушать голоса, смех. Теперь мне нужна тишина. Не знаю, когда это изменилось. Может, постепенно, а может, в какой-то конкретный день. Я пью чай и вспоминаю.
Мы живём вместе уже три года. Сын женился, привёл Олю в дом. Я обрадовалась. Думала, хорошо, что будет женщина в доме, не одна я буду со всем управляться. Дом большой, старый, муж ещё при жизни говорил — продать надо, купить что поменьше. Но я не могла. Здесь вся моя жизнь, здесь сын рос, здесь память. А теперь ещё и внуки здесь, Маша с Петей. Им по восемь и десять. Хорошие дети, послушные.
Оля сначала была приветливая. Улыбалась, помогала на кухне, спрашивала совета. Я радовалась. Думала, повезло сыну с женой. Красивая, работящая, детей любит. Только постепенно стала замечать, что Оля от меня отстраняется. Не грубо, не резко, а как-то незаметно. Перестала заходить на кухню, когда я готовлю. Стала есть отдельно, в своей комнате. Говорила, что устаёт на работе, хочет побыть одна. Я понимала, не обижалась.
Потом были мелочи. Она перестала брать мои пироги. Я пеку хорошо, всегда пекла, все хвалили. А Оля вдруг стала отказываться. Говорила, что сыта, что не хочется сладкого. Сын брал, дети брали, а она нет. Я списывала на диету, на то, что молодые сейчас следят за фигурой. Но как-то обидно было.
Однажды я зашла в ванную после неё. Там стоял какой-то освежитель воздуха, баллончик такой. Раньше его не было. Я не придала значения, подумала, что ей нравится запах. Но потом заметила, что она всегда после меня брызгает этим освежителем. Везде — в ванной, в туалете, даже в коридоре, если я там проходила. Сначала думала, что мне кажется. Но нет. Она действительно это делала.
Я стала обращать внимание на другие вещи. Оля открывала окна, когда я входила в комнату. Отодвигалась, если я подходила близко. Дети стали реже ко мне приходить обниматься. Раньше Петя всегда забирался ко мне на колени, а Маша любила, чтобы я ей косички заплетала. Теперь этого не было. Они были вежливые, здоровались, но не подходили близко.
Чай остыл. Я встаю, наливаю новый. Вспоминать неприятно, но я вспоминаю. Нужно же понять, когда всё началось.
Был день рождения Пети. Я испекла торт, его любимый, с вишнями. Накрыла стол, позвала всех. Сели, стали поздравлять. Петя задул свечки, все хлопали. Я хотела его обнять, но он как-то неловко отодвинулся. Я заметила, что Оля смотрит на меня странно. Не злобно, нет. Скорее с жалостью. Или с брезгливостью. Мне стало нехорошо.
После праздника я подошла к сыну. Спросила, всё ли в порядке. Он сказал, что всё хорошо, что я придумываю. Но глаза отводил. Я почувствовала, что что-то не так. Но не стала настаивать. Боялась показаться навязчивой, старой занудой, которая во всём подозревает.
Прошло ещё несколько месяцев. Я старалась быть ненавязчивой. Меньше готовила общих обедов, больше времени проводила в своей комнате. Но дистанция росла. Оля почти перестала со мной разговаривать. Только по делу — что купить, куда сходить, когда приедут её родители. Сын тоже стал молчаливым. Дети вели себя тихо, послушно, но без прежней теплоты.
Однажды утром я встала рано, вышла на кухню. Оля уже была там, собирала детям завтрак. Я поздоровалась, она кивнула. Я хотела налить себе чай, подошла к столу. Оля резко отодвинулась. Я замерла. Она взяла бутерброды, позвала детей и быстро вышла. Я осталась стоять у стола. Руки дрожали.
Вечером того же дня я услышала разговор. Оля говорила с сыном в их комнате. Дверь была приоткрыта, я проходила мимо. Не хотела подслушивать, но услышала своё имя. Остановилась.
– Я больше не могу, – говорила Оля. – Это невыносимо. Каждый день одно и то же.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил сын.
– Поговори с ней. Объясни. Это же не нормально.
– Она пожилой человек. У неё может быть не всё в порядке со здоровьем.
– Тогда пусть сходит к врачу. Я не могу так дальше. И дети замечают. Они уже не хотят к ней подходить.
Я отошла от двери. Сердце колотилось. О чём они? Что я такого делаю? Что со мной не так?
Следующие дни я провела в тревоге. Старалась понять, что не так. Может, я слишком много говорю? Слишком часто лезу с советами? Может, я действительно стала надоедливой старухой, которая не знает границ? Я стала ещё больше молчать, ещё меньше выходить из комнаты.
Прошла неделя. Сын зашёл ко мне вечером. Сел на край кровати, долго молчал. Потом сказал:
– Мам, нам нужно поговорить.
Я сразу поняла, что это серьёзно. Кивнула.
– Ты в последнее время замечала что-то необычное? С собой, я имею в виду.
– Что ты имеешь в виду?
Он вздохнул.
– Ну, может, какие-то изменения. Со здоровьем.
– Я здорова, – сказала я. – У меня всё в порядке.
– Мам, – он помолчал. – Может, стоит сходить к врачу. Проверить, всё ли нормально.
– Зачем? Что случилось?
Он встал, подошёл к окну. Стоял спиной ко мне.
– Оля говорит, что от тебя… что у тебя… – он не мог подобрать слов. – Что запах какой-то есть. Неприятный.
Я замерла. Показалось, что воздух вышел из лёгких. Я молчала, не зная, что сказать.
– Я сам не замечаю, – продолжал он. – Но Оля говорит, что это очень сильно. Что дети тоже замечают. Она просила меня поговорить с тобой. Может, это что-то со здоровьем. Может, стоит провериться.
Он ушёл, так и не дождавшись ответа. Я сидела на кровати и не могла пошевелиться. Неприятно пахну. Дети замечают. Вот почему они отодвигаются. Вот почему Оля открывает окна и брызгает освежителем. Вот почему вся эта дистанция.
Я встала, пошла в ванную. Встала перед зеркалом, смотрела на своё отражение. Обычное лицо пожилой женщины. Седые волосы, морщины. Ничего особенного. Я принюхалась к себе. Ничего не почувствовала. Духи, которые я всегда ношу, лёгкие. Мыло, шампунь. Всё как у всех.
На следующий день я пошла к врачу. Терапевт выслушала меня, назначила анализы. Прошла обследование. Результаты были в норме. Врач сказала, что со здоровьем всё хорошо. Никаких проблем, которые могли бы вызвать запах. Я спросила, может, это возрастное. Она покачала головой. Сказала, что такого не бывает просто так.
Я вернулась домой. Рассказала сыну про анализы. Он обрадовался, сказал, что это хорошо. Но ситуация не изменилась. Оля по-прежнему отстранялась. Дети по-прежнему были вежливыми, но холодными.
Я стала покупать разные дезодоранты, духи, мыло. Меняла средства каждую неделю. Стирала одежду чаще, проветривала комнату. Но ничего не менялось. Оля так же открывала окна, так же морщилась, когда я проходила мимо.
Прошёл месяц. Я почти перестала выходить из комнаты. Ела в своей комнате, стирала отдельно, старалась не пересекаться с семьёй. Но это было невыносимо. Я жила в своём доме, как чужая.
Однажды я сидела на кухне. Была суббота, все дома. Дети играли в гостиной, сын смотрел телевизор, Оля готовила обед. Я сидела в углу, пила чай. Старалась быть незаметной. Вошла Маша, попросила у матери яблоко. Оля дала ей, погладила по голове. Маша повернулась, увидела меня.
– Бабушка, – сказала она.
Я улыбнулась. Маша подошла ближе, но остановилась в метре от меня. Посмотрела на мать. Оля кивнула ей. Маша протянула мне яблоко.
– Возьми, бабуля.
Я взяла яблоко. Хотела обнять внучку, но она уже отошла. Вернулась к матери, прижалась к ней. Оля обняла её, посмотрела на меня. И тут она сказала, негромко, но так, чтобы я услышала:
– Маша, не подходи близко к бабушке. Она неприятно пахнет.
Маша кивнула. Они вышли из кухни. Я осталась сидеть с яблоком в руках. Слова звучали в голове. Она неприятно пахнет. Детям. Она сказала это детям.
Я положила яблоко на стол. Встала, пошла к себе. Закрыла дверь, села на кровать. Руки тряслись. Хотелось плакать, но слёз не было. Только пустота внутри. Холодная, тяжёлая пустота.
Вечером я вышла к ужину. Все сидели за столом. Сын наливал суп, Оля резала хлеб, дети болтали о школе. Я села на своё место. Все замолчали. Оля поставила тарелку передо мной, отошла. Я посмотрела на неё.
– Оля, мне нужно с тобой поговорить.
Она подняла глаза. Удивлённо посмотрела на меня.
– Сейчас?
– Да. Сейчас.
Сын отложил ложку. Дети притихли. Я набрала воздух в грудь.
– Я слышала, что ты сказала сегодня Маше. Что я неприятно пахну.
Оля покраснела. Попыталась что-то сказать, но я подняла руку.
– Дай мне договорить. Ты говорила об этом с моим сыном. Я ходила к врачу, сдавала анализы. Всё в порядке. Никаких проблем со здоровьем нет. Я меняла дезодоранты, духи, стирала одежду каждый день. Но ты продолжаешь говорить, что я плохо пахну.
– Мама, может, не сейчас, – начал сын.
– Нет, – сказала я твёрдо. – Сейчас. Я хочу понять. Оля, если проблема во мне, скажи прямо. Что именно не так? Что я должна сделать?
Оля молчала. Смотрела в тарелку. Сын беспомощно смотрел на неё.
– Или проблема не во мне, – продолжала я. – Может, проблема в другом. Может, ты просто не хочешь, чтобы я жила здесь. И придумала эту историю, чтобы отодвинуть меня. Чтобы дети меня сторонились. Чтобы я сама ушла.
– Это не так, – наконец заговорила Оля. – Я не придумывала.
– Тогда объясни. Что именно ты чувствуешь. Когда именно. При каких обстоятельствах.
Оля подняла глаза. Посмотрела на меня с вызовом.
– Всегда. Постоянно. Когда ты проходишь мимо, когда готовишь, когда сидишь рядом. Это такой… старческий запах. Я не знаю, как ещё объяснить.
– Старческий, – повторила я. – То есть проблема не в болезни. Проблема в возрасте. В том, что я старая.
– Я не это имела в виду…
– Имела, – сказала я спокойно. – Ты именно это имела в виду. Я старая. Я лишняя. Я мешаю вам жить своей жизнью. И ты хочешь, чтобы я ушла.
Воцарилась тишина. Дети сидели с широко открытыми глазами. Сын смотрел на меня растерянно.
– Мам, ты всё не так понимаешь…
– Я всё правильно понимаю, – сказала я. – Первый раз за долгое время я всё понимаю правильно. Оля не хочет, чтобы я жила здесь. А ты, – я посмотрела на сына, – ты боишься ей противоречить. Боишься, что она уйдёт. Боишься остаться один с детьми и со мной. Поэтому молчишь.
Он опустил голову. Не стал спорить.
– Я не хочу, чтобы вы ушли, – сказала я. – Это мой дом. Я здесь прожила всю жизнь. Здесь вырос мой сын. Здесь память о моём муже. Но я не хочу быть обузой. Не хочу, чтобы внуки боялись ко мне подходить. Не хочу жить в доме, где меня считают старухой, от которой плохо пахнет.
Я встала из-за стола. Пошла к своей комнате. За спиной слышала голоса, но не разбирала слов. Закрыла дверь, села к окну. Смотрела на улицу, на фонари, на снег, который начал идти.
Стало легче. Странно, но стало легче. Я наконец-то сказала всё вслух. Не кричала, не обвиняла, просто сказала правду. И этого оказалось достаточно.
Прошло несколько дней. Я почти не выходила из комнаты. Сын приносил мне еду, молчал, уходил. Дети заглядывали, но не заходили. Оля не появлялась.
Потом, в один из вечеров, в дверь постучали. Вошёл сын. Сел напротив меня.
– Мам, мы с Олей поговорили. Долго. Она признала, что перегнула. Что не стоило говорить при детях. Она извиняется.
Я кивнула.
– Но она действительно чувствует что-то. Не знаю, что это. Может, правда какие-то духи, которые тебе нравятся, а ей кажутся резкими. Может, что-то ещё. Но она старается. Будет стараться.
– А дети? – спросила я. – Они действительно замечают, или она им внушила?
Он помолчал.
– Не знаю. Может, она им сказала, и они теперь думают, что замечают. Дети внушаемые. Я поговорю с ними. Объясню, что бабушка не виновата.
Я посмотрела на него.
– Ты правда так думаешь? Или просто хочешь, чтобы всё наладилось?
– Я правда так думаю, – сказал он. – Мам, ты моя мать. Я люблю тебя. Я не хочу, чтобы ты страдала.
Он встал, обнял меня. Я прижалась к нему, впервые за долгое время позволила себе расслабиться.
На следующий день я вышла на кухню. Оля была там, мыла посуду. Увидела меня, напряглась. Я подошла ближе. Остановилась рядом.
– Оля, я не держу на тебя зла. Мы все люди. Все ошибаемся. Но я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Это мой дом. Я не уйду отсюда. Если тебе некомфортно жить со мной, мы можем обсудить другие варианты. Но решать будем вместе, как семья.
Она молчала. Потом кивнула.
– Хорошо.
Мы больше не обсуждали этот вопрос. Оля перестала брызгать освежителем при мне. Перестала открывать окна демонстративно. Мы были вежливы друг с другом, но не более. Тепла между нами не появилось, но враждебность ушла.
Дети постепенно вернулись. Петя снова стал забираться ко мне на колени. Маша снова просила заплести ей косички. Я не знаю, поговорил ли с ними сын, или они сами поняли, что бабушка не страшная и не неприятная. Но они вернулись, и это было главное.
Я сижу на кухне, пью чай. За окном весна, настоящая. Солнце светит, птицы поют, снег почти растаял. Слышу, как в гостиной смеются дети. Сын пришёл с работы, зовёт всех ужинать. Оля накрывает на стол. Я встаю, иду к ним.
Сажусь на своё место. Сын улыбается мне. Дети болтают. Оля разливает суп. Всё как обычно. Почти как раньше. Не идеально, но терпимо. Я поняла, что идеальной семьи не бывает. Бывают моменты счастья, бывают моменты боли. Главное – не молчать, когда становится больно. Главное – говорить правду, даже если она неприятная.
Я сказала правду. И мне стало легче. Я больше не та тихая старушка, которая боится потревожить. Я человек, который имеет право на своё место в этом доме. И я останусь здесь, несмотря ни на что.