Ольга прижала лоб к холодному стеклу балконной двери. За окном медленно гасли краски осеннего вечера, а в квартире царила тишина, которую вот-вот должны были разорвать. Она слышала, как в соседней комнате Алексей перекладывал какие-то бумаги, явно затягивая неприятный разговор.
Они обсуждали это весь вечер. Вернее, она пыталась обсуждать, а Алексей уходил от ответа.
— Леш, нам нужно окончательно решить, — тихо, но четко сказала Ольга, поворачиваясь к мужу. — Твой брат. Его «погостить на недельку» уже растянулось на десять дней в разговорах. Завтра суббота. Они приедут?
Алексей вздохнул, не поднимая глаз от стола. Он вертел в руках карандаш, и этот мелкий нервный жест бесил Ольгу. Так он вел себя всегда, когда нужно было принять неприятное решение.
— Ну, ты же слышала. У них там потоп у соседей сверху, весь ремонт испорчен. Куда им деваться? Родителям на дачу не поехать, уже холодно. Игорь говорит, они готовы на раскладушках, лишь бы крыша над головой была. Он же родной брат.
— Крыша над головой у них есть, — холодно парировала Ольга. — У них есть своя квартира. Пусть и залитая. Значит, должны жить в гостинице или снимать жилье, пока идут разбирательства со страховкой. А не ехать к нам в трешку, где и так места в обрез. У нас Катя в переходном возрасте, ей нужен свой угол, а не толчея.
— Он обещал помочь, — голос Алексея звучал слабее, чем он, вероятно, хотел. — С плиткой в ванной. Я все руки отбил, ничего не получается. А Игорь руками золотые.
— Обещал, — повторила Ольга. В этом слове скопилась вся ее усталость от подобных «обещаний». — Как он тогда обещал вернуть тебе те деньги за машину? Или как обещал не рассказывать твоему начальству о твоей старой истории с гаишником? Он мастер давать правильные обещания именно тогда, когда ему что-то нужно.
Алексей помрачнел. Старая история с деньгами была его больным местом.
— Не надо тут все в одну кучу, — проворчал он. — Сейчас ситуация форс-мажор. Не выгонишь же родного человека в такую ситуацию. Мама потом мне этого не простит. Ты знаешь, как она всегда говорит: «Брат брата должен выручать».
Ольга знала. Свекровь была экспертом по вбиванию чувства долга в своего младшего сына. Игорь, старший, любимец, мог не помогать никому и никогда. А Леша был вечно «должен» — должен помогать, должен уступать, должен терпеть, потому что «он же у нас более ответственный».
В этот момент в кармане халата Алексея завибрировал телефон. Он вздрогнул, посмотрел на экран и его лицо исказила гримаса — смесь облегчения и нового напряжения.
— Это он, — сказал Алексей и, видя жест Ольги «бери уже», принял вызов, включив громкую связь.
— Брат! — раздался в комнате жизнерадостный, чуть хрипловатый голос Игоря. — Приветствую! Ну как, решили вопрос с курортниками?
— Привет, — сдавленно сказал Алексей. — Мы как раз… обсуждали.
— Обсуждали, — засмеялся Игорь. — Я тебя знаю, обсуждатель. Все решил уже давно, просто жену вводишь в курс дела. Мы, кстати, уже почти собрались. Света тут коробки с бытовой химией свои грузит, говорит, вдруг у вас стиральный порошок плохой. Шучу, шучу!
Ольга закатила глаза. Шутки Игоря всегда имели привкус правды.
— Игорь, ты же говорил, что у вас только необходимое, на неделю, — вставила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
На линии на секунду повисла тишина.
— Оленька, родная! Здравствуй! — голос Игоря стал сладковато-заискивающим. — Ну, необходимое у каждого свое понимание. Сын у нас, подросток, ему планшет, ноутбук, консоль — это все жизненная необходимость, он же учится. Ну, мы как-нибудь в углу разместимся, не опозорюсь. Главное — помощь, я не забыл. Завтра же возьмусь за вашу плитку, сделаю все ровно, под линеечку. И по электрике посмотрю, у тебя там в прихожей, я смотрю, свет моргает. Отец меня, царство ему небесное, всегда говорил: «Ваня, ты в доме должен быть мастер на все руки». Вот я и руки приложу, куда денусь.
Ольга смотрела на мужа. Алексей слушал этот поток слов с каким-то обреченным выражением лица. Он ловился на эту удочку каждый раз: на лесть, на упоминание отца, на конкретные (хоть и ненужные) предложения помощи.
— Хорошо, Игорь, — сказал Алексей, избегая взгляда жены. — Приезжайте завтра к обеду.
— Вот и славно! Знаю, что на тебя можно положиться, брательник! Не подведешь. До завтра!
Связь прервалась. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была тяжелой и густой.
— Ты понимаешь, — начал Алексей, — что если мы откажем, это будет скандал на всю семью? Мама, Игорь… Они скажут, что мы эгоисты, что в беде бросили.
— А ты понимаешь, — ответила Ольга, и в ее голосе впервые за вечер дрогнули нотки беспомощности, — что это «неделя» легко превратится в месяц? Ты слышал, он говорит «коробки с бытовой химией»? Они едут не пережидать потоп. Они едут обживаться.
— Не драматизируй, — устало произнес Алексей, вставая. — Прогоним, если что. Право же.
Он вышел на кухню, будто спасаясь от разговора. Ольга осталась стоять у окна. В темном стекле отражалось ее бледное лицо. Она провела рукой по вискам. Голова уже начинала болеть.
Она вспомнила лицо Игоря на последнем семейном ужине — самодовольное, с хитринкой в маленьких глазках. Вспомнила, как Света, его жена, с интересом разглядывала ее новую кухню и говорила: «Ой, а у вас техника классная, нам такую не потянуть». Вспомнила их сына Стаса, который, не отрываясь от телефона, наступил тогда Кате на ногу и даже не извинился.
Предчувствие, холодное и липкое, подползало к сердцу. Оно говорило, что этот визит изменит что-то в их жизни безвозвратно. Что тихий, налаженный мир их семьи вот-вот даст трещину.
На кухне звенела посуда — Алексей наливал себе воды. Ольга закрыла глаза. Она сделала глубокий вдох, пытаясь заглушить внутренний голос. Может, она и правда драматизирует? Может, все обойдется? Неделя — и они уедут.
Но где-то в глубине души уже звучал другой, едва уловимый шепот: «Они не уйдут».
Завтра будет только начало.
Первое утро началось с запаха. Не с привычного аромата свежесваренного кофе, который Ольга готовила в французской прессе, а с тяжелого, приторного дыма дешевых сигарет, смешанного с едкой пережаренной колбасой. Запах пробивался сквозь щель под дверью спальни, настойчивый и чужой.
Ольга, накинув халат, вышла в коридор. Картина, открывшаяся на маленькой кухне, заставила ее замереть на пороге. Игорь, в майке-алкоголичке и семейных трусах, стоял у плиты, шумно помешивая что-то на сковороде. Света, в Ольгином новом шелковом халате персикового цвета, сидела за столом, увлеченно что-то листая на своем телефоне. На столе стояла гора немытой посуды, а на полу у ног Светы валялась мятая обертка от сыра.
— О, хозяйка, доброе утро! — радушно крикнул Игорь, не отрываясь от плиты. — Подъем, я вижу, ранний. Мы уж тут без вас, простите, разбрехались. Кофейник ваш нашел, сварю щас на всех!
Ольга молча подошла к шкафчику, взяла свою прессу. Ее пальцы сжали холодное стекло так, что костяшки побелели.
— Спасибо, Игорь, но я пью из этого. И… это мой халат, Светлана.
Света медленно подняла на нее глаза. В ее взгляде не было ни смущения, ни извинения. Была лишь легкая, снисходительная усмешка.
— Ой, Оленька, ну я же не специально. Мой свой в коробке на балконе, распаковываться неохота было. А этот такой мягкий, прямо душа радуется. Ты не жадничай, мы же теперь почти сестры! Носится, не порвется.
— Он не для того, чтобы… носилось, — с трудом выдавила Ольга. Ей хотелось вырвать халат из чужих рук, но сковывало дикое, незнакомое чувство: в своем же доме она чувствовала себя непрошеным гостем. — Он из чистого шелка. Его нужно стирать особым образом.
— Ну, постираю, не переживай! — отмахнулась Света и снова уткнулась в телефон. — Какая разница, чем стирать, главное — чтоб отстиралось.
Игорь тем временем вывалил содержимое сковороды на три тарелки, одну из которых — с цветочным узором, фамильную, от матери Ольги — протянул ей.
— На, хозяюшка, подкрепись. Я, между прочим, яичницу с колбасой мастерски делаю.
От вида жирной, неуклюже лежавшей на дорогом фарфоре яичницы у Ольги свело желудок. Она взяла тарелку, молча поставила в раковину к другой грязной посуде.
— Я не завтракаю. И, пожалуйста, эту посуду не используйте. Она памятная.
На ее счастье, из комнаты вышла Катя, дочь. Девочка, еще не до конца проснувшись, потянулась к шкафу за хлопьями, но, взглянув на стол и на тетю в мамином халате, съежилась и остановилась. Ее взгляд встретился с маминым — растерянным и усталым. Катя молча развернулась и ушла обратно в комнату, хлопнув дверью.
— Ой, а подростки-то какие нелюдимые нынче пошли, — с наигранным вздохом произнесла Света.
Алексей появился на кухне последним. Он увидел грязный стол, Игоря у плиты, Свету в чужом халате и бледное лицо жены. На его лице мелькнуло что-то вроде догадки и досады, но он быстро спрятал это под маской утренней благодушности.
— Ну что, брат, обживаешься? — хлопнул он Игоря по плечу.
— Как дома, Лёш, как дома! Чувствуем себя в своей тарелке. Вернее, на своих тарелках, — Игорь громко захохотал.
Весь этот день прошел под знаком медленного, но неуклонного вторжения. К полудню выяснилось, что сын Игоря, пятнадцатилетний Стас, прочно оккупировал диван в гостиной, расстелил на нем свой плед, поставил рядом на тумбочку свои кроссовки и подключил свою игровую приставку к большому телевизору. Когда Катя робко попросила посмотреть фильм, он, не отрывая взгляда от экрана, где вовсю шла стрельба, буркнул:
— Занято. Иди на планшете посмотри.
Ольга, услышав это из кухни, вошла в гостиную.
— Стас, это общая зона. И телевизор тоже общий. Ты можешь играть в своей комнате.
— Какая еще комната? — флегматично спросил подросток. — Там родители мои на раскладушках, мне места нет. А тут нормально. Я тихо.
В этот момент на экране грохнула особенно оглушительная взрывчатка.
Ольга увидела, как Катя, стоя в дверях, беспомощно смотрела на занятый диван. Девочка обожала свои субботние киновечера. Это был их с мамой маленький ритуал.
— Станислав, я прошу тебя освободить диван. Сейчас.
В голосе Ольги прозвучала сталь, которой не было с утра. Мальчик обернулся, встретился с ее взглядом и что-то в нем, наконец, его проняло. Нехотя, с театральным вздохом, он отложил джойстик, собрал свой плед и, шаркая ногами, поплелся в комнату к родителям.
Катя села на диван, но удовольствие от фильма было уже испорчено. Она сидела, поджав ноги, и тихо спрашивала:
— Мам, а они надолго?
— Нет, конечно, — автоматически ответила Ольга, гладя ее по волосам. — Неделю. Максимум.
К вечеру Ольга, уставшая от постоянного чувства, что у нее за спиной кто-то чужой, решила принять ванну. Она зашла в ванную комнату и ахнула.
Ее полочка, где в идеальном порядке стояли дорогие кремы, сыворотки и ароматные масла для ванн, выглядела так, будто через нее прошел ураган. Флаконы были сдвинуты, крышки недокручены, а дорогая антивозрастная сыворотка, которой Ольга пользовалась экономно, так как стоила она половины зарплаты Алексея, стояла без крышки, и ее содержимое слегка подсохло по стенкам. Рядом валялась чужая мочалка и стояла открытая банка самого дешевого скраба с ярко-оранжевыми гранулами.
Рука Ольги дрожала, когда она взяла флакон с сывороткой. Она вышла в коридор, где как раз столкнулись Света и Алексей.
— Светлана, это вы пользовались моими средствами? — голос Ольги звучал неестественно тихо.
Света посмотрела на флакон, потом на Ольгино лицо.
— А что такого? Ну, попробовала немного. У тебя же много. Что, жалко? Мы же теперь одна семья, можно и поделиться. Мои в коробке, а тут все такое красивое стоит, рука сама потянулась.
— Это не «немного», — прошептала Ольга. — Это профессиональная уходовая косметика. Она очень дорогая. И она — моя. Пожалуйста, не трогайте мои вещи. Никогда.
Алексей стоял, будто вкопанный. Он видел, как у жены дрожит подбородок. Это был знак крайней, сдерживаемой ярости.
— Свет, ну действительно, не нужно брать чужое без спроса, — неуверенно пробурчал он.
— Ой, какие вы все серьезные! — засмеялась Света, но в ее смехе зазвенела обида. — Подумаешь, трагедия! Ну ладно, ладно, больше не буду. Прям как в музее поживешь, ничего не тронь.
Она фыркнула и прошла в гостиную.
Алексей подошел к Ольге, попытался обнять ее за плечи.
— Оль, ну успокойся. Она не со зла. Просто не думает.
Ольга резко дернула плечом, высвобождаясь из-под его руки.
— В том-то и дело, Алексей, что она не думает! Она не думает о том, что это не ее дом! Она не думает о том, что это чужие вещи! Она не думает ни о ком, кроме себя! И они здесь всего несколько часов!
Она повернулась и ушла в спальню, захлопнув за собой дверь. Она села на кровать и сжала кулаки. За дверью слышались голоса Игоря и Светы, смех, звук телевизора. Ее дом наполнился чужими звуками, чужими запахами, чужими людьми, которые вели себя как полноправные хозяева.
А самое страшное было в другом. Самый родной ей человек, ее муж, не видел в этом проблемы. Он видел лишь «неудобство», которое нужно «перетерпеть».
Она подошла к окну и снова уставилась в темноту, как делала это вчера. Но вчера это было предчувствие. Сегодня это стало реальностью. Холодная, липкая, пахнущая чужим скрабом и пережаренной колбасой.
Они не просто приехали погостить. Они начали завоевание. И первая линия обороны, похоже, пала без единого выстрела.
Семь дней превратились в десять, потом в две недели. Обещанная «неделя» растворилась в тумане неопределённости, который с каждым днём становился всё гуще и неприятнее. Ольга перестала спать. Она просыпалась от каждого шороха за стеной, от грохота холодильника, который Игорь почему-то открывал среди ночи с кавалерийским натиском, от приглушённых, но назойливых звуков телевизора из гостиной, где допоздна засиживался Стас.
Утро начиналось не с запаха кофе, а с чувства тяжёлой, свинцовой усталости. Она шла на кухню, и её взгляд автоматически выхватывал следы чужого присутствия: крошки на только что вытертом столе, капли застывшего жира на варочной панели, чашку с мутным осадком чая в раковине. Система, которую она годами выстраивала для комфорта своей семьи, дала трещины, а потом и вовсе рухнула под натиском хаоса.
Игорь, разумеется, и не думал приниматься за обещанную плитку. При первом же намёке Ольги он разводил руками, округляя глаза.
— Оленька, родная, времени совсем нет! Тут дела, понимаешь, с той квартирой, со страховой компанией, сутяжничают, сволочи. Я весь на нервах. Не до плитки сейчас. На следующей неделе, обязательно.
«Следующая неделя» становилась таким же мифом, как и изначальная «одна неделя».
Но главное было даже не в этом. Главное было в том, как гости перестали притворяться гостями. Они вели себя как обитатели коммунальной квартиры, где общее пространство — ничье, а значит, можно всё.
Они ели всё, что находили в холодильнике, не спрашивая и не задумываясь, что, возможно, продукты были куплены для конкретного ужина или на завтра. Ольга, планировавшая приготовить на выходные лосось под соусом, нашла на его месте пустую тарелку с жирными пятнами и костями. Света, увидев её ошеломлённое лицо, лишь удивилась:
— А что? Он там уже третий день лежал, мы думали, вам не нужен. Вкусный, кстати, рыба.
Катя перестала выходить из своей комнаты, если не была уверена, что в квартире никого нет. Однажды вечером, когда Ольга зашла к дочери, она застала её сидящей на кровати в наушниках, хотя в комнате стояла тишина.
— Зачем наушники? — спросила Ольга.
— Чтобы их не слышать, — просто ответила Катя, и в её глазах Ольга увидела ту же усталую беспомощность, что копилась и в ней самой.
Алексей жил в каком-то параллельном мире. Он уходил на работу раньше всех, возвращался позже, а дома старался зарыться с ноутбуком в спальне или молча смотреть новости, игнорируя гвалт из гостиной. Он стал призраком в собственном доме, и это бесило Ольгу даже больше, чем наглость Игоря. Её муж, её союзник, попросту дезертировал с поля боя, оставив её одну отбиваться от захватчиков.
Кульминация, та самая «последняя капля», случилась в субботу. Алексей наконец собрался осуществить давно отложенную идею — повесить в прихожей полку для ключей и мелочей. Для этого ему понадобилась его хорошая дрель-шуруповёрт, которую он бережно хранил в запертом ящике на балконе, и новый набор свёрл по бетону.
— Игорь, не видел, куда я свёрла мог положить? — позвал Алексей, роясь в ящике с инструментами. — Коробочка синяя, с немецким логотипом.
— Свёрла? — Игорь вышел на балкон, затягиваясь сигаретой. Пепел он стряхивал прямо на пол. — А, это те, что в синей коробочке? Да я вчера брал. Мне нужно было пару шурупов вкрутить в стену в нашей комнате, коврик зацепить, чтобы не елозил.
Алексей замолчал. Ольга, наблюдавшая из кухни, увидела, как спина мужа напряглась.
— Ты… взял мои новые свёрла по бетону, чтобы прикрутить коврик к гипсокартонной перегородке? — спросил Алексей неестественно спокойным голосом.
— Ну да. А что? Они же острые, хорошо вошли.
— Они для бетона, Игорь! Ими по гипсокартону… Ты их просто убил. Они тупятся моментально.
— Ой, не делай из мухи слона! — махнул рукой Игорь. — Послужат ещё. На, держи.
Он протянул Алексею коробочку. Тот открыл её. Два самых тонких и нужных сверла, с алмазным напылением, были сломанными. Одно — пополам, второе — с отколотым жалом.
В тишине балкона был слышен только тяжёлый, свистящий выдох Алексея.
— И где дрель? — спросил он, уже не скрывая ярости.
— Дрель? — Игорь сделал невинное лицо. — Ну, она там, в комнате, под креслом, вроде. Батарея, правда, села. Ты её зарядишь, ладно?
Алексей, не говоря ни слова, шагнул в комнату, где жили гости. Ольга пошла за ним. Комната напоминала последствия урагана. На раскладушках грудами лежала одежда, на единственном стуле стояли чашки с недопитым чаем, а под глубоким креслом, прислонённая к пыльной стенке, лежала дрель. Но это была уже не та аккуратная, ухоженная вещь. Корпус её был в мутных разводах и пятнах строительной пыли, патрон забит белой гипсовой крошкой, а на рукоятке явно виднелась вмятина, как от сильного удара.
Алексей взял дрель, словно это была раненая птица. Его пальцы сжали рукоять так, что побелели суставы.
— Ты её уронил? — тихо спросил он.
— Ну, могла и соскользнуть, — пожал плечами Игорь, появляясь в дверях. — Работа есть работа, не без этого. Ничего страшного, вроде работает.
— Она не «работает»! — взорвался наконец Алексей. Его терпение, копившееся неделями, лопнуло. — Она разбита! На ней вмятина! Ты понимаешь, что мог разбить ударный механизм? Я её год выбирал, я за неё ползарплаты отдал! Это профессиональный инструмент, а не твоя игрушка!
— Ой, Лёш, ну что ты орёшь как потерпевший? — голос Игоря стал холодным и насмешливым. — Сломалось — починишь. Вещь как вещь. Или у тебя тут священные реликвии хранятся? Дрель, свёрла… Да плевать!
— Выйди, — сказала Ольга. Она не кричала. Её голос прозвучал тихо, но с такой ледяной, неопровержимой интонацией, что Игорь невольно умолк и посмотрел на неё. — Выйди из этой комнаты. Сейчас.
Игорь что-то пробормотал, но, встретившись с её взглядом, вдруг сдался, фыркнул и вышел, громко хлопнув дверью.
Алексей стоял, опустив голову, сжимая в руках испорченную дрель. В его позе было столько пораженческого отчаяния, что Ольгу кольнула в сердце жалость, но она тут же погасла, залитая волной нового, чистого гнева. Гнева не только на Игоря, но и на мужа. За его слабость, за его слепоту, за это бесконечное «перетерпим».
Она подошла к Алексею и вынула дрель из его рук.
— Довольно, — сказала она. — Довольно, Алексей. Ты видишь, что происходит? Это уже не невежливость. Это вредительство. Они портят наши вещи, наш дом, нашу жизнь. Им на нас плевать.
— Что я могу сделать? — беззвучно прошептал он, не глядя на неё. — Он же брат. Он…
— Он тебе не брат! — перебила его Ольга, и в её голосе впервые зазвучали слёзы — слёзы бешенства и бессилия. — Брат так не поступает. Он — чужой, наглый, корыстный человек, который сел тебе на шею и свесил ноги. И если ты сейчас не поставишь его на место, мы потеряем всё. Ты понимаешь? Всё!
Она не стала ждать ответа. С разбитой дрелью в руках она вышла из комнаты, оставив Алексея одного среди чужого хаоса. Она шла на кухню, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. В голове, уже минуту назад переполненной яростью, внезапно воцарилась холодная, кристальная ясность.
Они не уйдут сами. Их нужно заставить. И если Алексей не может этого сделать, значит, это придётся сделать ей. В одиночку.
Тишина, наступившая после скандала с дрелью, была тяжелой и звенящей. Гости затаились в своей комнате, изредка доносился приглушенный шепот. Алексей несколько часов просидел на кухне, уставившись в одну точку, после чего молча ушел в спальню. Ольга сделала вид, что погружена в работу за ноутбуком, но буквы на экране расплывались в глазах. Она чувствовала себя как струна, которую натянули до предела и вот-вот отпустят — с резким, болезненным щелчком.
Разговор, которого она боялась и которого одновременно жаждала, случился поздно вечером. Катя уже спала. В квартире стояла та неестественная, настороженная тишина, которая бывает в доме после крупной ссоры. Алексей вошел в гостиную, где Ольга, завернувшись в плед, смотрела в темный экран телевизора.
— Нам нужно поговорить, — сказал он, садясь в кресло напротив. Его лицо в свете торшера казалось осунувшимся и постаревшим.
— Давно пора, — тихо отозвалась Ольга, не поворачиваясь к нему.
— Я поговорю с Игорем завтра. Скажу, что так больше не может продолжаться. Что… что им нужно искать другой вариант.
— Какой «другой вариант», Алексей? — Ольга медленно повернула голову. В ее глазах не было ни надежды, ни ожидания. Был лишь холодный, аналитический блеск. — Они уже здесь месяц. Какой другой вариант? Снять жилье? У них есть деньги? Или они нашли его, но просто не хотят тратиться, пока можно жить за наш счет, есть нашу еду и портить наши вещи? Ты действительно веришь, что твоя беседа что-то изменит?
— А что ты предлагаешь?! — в голосе Алексея прорвалось отчаяние. Он схватился за волосы. — Выгнать их на улицу? Посреди ночи? Это же моя семья!
— Это твоя семья! — ее шепот был резким, как удар хлыста. Она указала пальцем в сторону спальни, где спала Катя. — А это — твоя семья! Я — твоя семья! И этот дом — наша семья! И они ее разрушают! Ты видишь, как Катя не выходит из комнаты? Ты слышал, что она мне вчера сказала? Что ей стыдно пригласить домой подругу, потому что квартира стала похожа на проходной двор и воняет чужими сигаретами! Ты это слышал?
Алексей опустил глаза. Он не слышал. Он старался не слышать.
— Они уйдут, я обещаю, — пробормотал он. — Я все улажу.
— Улаживать было нужно месяц назад! — Ольга встала, и плед соскользнул с ее плеч. Она подошла к окну, спиной к мужу, глядя на темные очертания спящих домов. — Ты ничего не уладишь, Алексей. Потому что они не воспринимают тебя всерьез. Игорь видит, что ты готов терпеть, и садится тебе на голову. А ты терпишь. Ты терпишь, когда Света носит мои вещи. Терпишь, когда их сын превратил нашу гостиную в свой игровой клуб. Терпишь, когда твой брат, не моргнув глазом, убивает твой инструмент, в который ты вложил кучу денег и сил. Что он должен сделать, чтобы ты наконец проснулся? Поджечь квартиру?
— Ты не понимаешь! — вдруг крикнул Алексей, и в его голосе зазвучала давно подавляемая боль. — Ты не понимаешь, что я ему должен!
Ольга обернулась. В ее позе, в напряженной линии плеч не было ничего, кроме ледяного ожидания.
— Что? Что ты должен, Алексей? Деньги? Так скажи сумму. Я отдам свои сбережения, лишь бы они ушли.
— Не деньги! — он с силой провел рукой по лицу. — Дело… старое. Еще со школы. Я тогда вляпался в историю. Неважно какую. Могло бы быть очень плохо. Для всех. И Игорь… Игорь ее замял. Взял вину на себя. У него были проблемы потом, он с трудом в институт поступил. А у меня — чистая биография. Он меня вытащил. И он мне этого никогда не забывал. Всегда напоминает, когда нужно. «Лёш, помнишь, как я за тебя тогда…»
Ольга слушала, и внутри у нее все медленно замирало. Пазл сложился. Бесконечная вина. Шантаж, растянувшийся на десятилетия. Не братская любовь, а долговая петля на шее.
— И поэтому, — произнесла она очень четко, — ты отдаешь ему в жертву наш покой, наш дом, нашу дочь? Потому что двадцать лет назад он тебя вытащил из какой-то подростковой драки? Алексей, ты отдал ему уже в десять раз больше. Ты отдал ему свои нервы, свое достоинство. А теперь он пришел забрать и остальное. И ты позволишь?
— Я не знаю, что делать! — его голос сорвался. — Если я выставлю его, я становлюсь неблагодарной сволочью в глазах всей семьи. Мама, все родственники… Они мне этого не простят. Я буду изгоем.
— А сейчас ты кто? — спросила Ольга безжалостно. — Ты герой в их глазах? Ты храбрый брат, который приютил семью? Нет, Алексей. Ты просто удобный дурак. Для всех. Для Игоря — бесплатная гостиница. Для вашей мамы — послушный сынок, который не смеет перечить старшему брату. Для меня… — ее голос дрогнул, но она заставила себя закончить. — Для меня ты сейчас мужчина, который не может защитить свою жену и ребенка в собственном доме.
Она увидела, как эти слова ударили его, как будто физически. Он сгорбился, съежился в кресле.
— Ты ставишь меня перед выбором? — глухо спросил он.
— Его уже поставили перед тобой. Просто ты отказываешься на него смотреть. — Ольга сделала шаг к нему. В ее голосе не осталось ни гнева, ни упреков. Только окончательность, тяжелая, как камень. — Или они, или я. Или они, или твоя семья. Завтра. Если к вечеру они не начнут собирать вещи, я уеду к маме. И заберу Катю. А ты оставайся здесь со своей благодарностью и своим долгом. Живи с ними. Стань настоящим братом. Одна семья, как ты и хотел.
Она не стала ждать ответа. Она подняла с пола плед, накинула его на плечи и вышла из гостиной, оставив Алексея одного в комнате, где тяжелый воздух был наполнен запахом чужого табака и горьким осадком произнесенных слов.
Она легла в постель, повернувшись к стене. Через некоторое время он пришел и лег рядом, не дотрагиваясь до нее. Они лежали в темноте, разделенные сантиметрами постели и пропастью непонимания. Ольга чувствовала, как по щеке скатывается горячая слеза и впитывается в подушку. Она говорила жестко, но внутри все переворачивалось от боли. От страха, что он не выберет их. Что его старый, корявый долг окажется сильнее, чем их общая жизнь.
Алексей лежал, уставившись в потолок. В ушах звенели ее слова: «Удобный дурак». И еще — голос матери: «Брат брата должен выручать, Лешенька. Ты же у нас надежный». И голос Игоря, хриплый, с усмешкой: «Что, Лёш, небось, опять жена командует? Мужика из тебя не вышло».
Он сжал кулаки под одеялом. Перед ним действительно был выбор. Но это был не выбор между женой и братом. Это был выбор между жизнью в вечном долгу, в вечных упреках, в тени чужой воли — и жизнью, где он сам хозяин. Где его слово имеет вес. Где нужно защищать то, что ему дорого.
До этого момента он всегда выбирал путь наименьшего сопротивления. Уступить, промолчать, перетерпеть. Чтобы не было скандала. Чтобы «сохранить мир».
Но мир уже был разрушен. И сохранять было нечего.
Он не знал, что скажет Игорю завтра. Но он впервые за долгие годы почувствовал не вину, а гнев. Горячий, ясный, праведный гнев. И это чувство было страшным и новым. Но в нем была какая-то сила.
На следующее утро Алексей ушел на работу, не сказав ни слова. Его лицо было похоже на каменную маску — ничего нельзя было прочесть, ни решимости, ни покорности. Ольга осталась одна в квартире, наполненной враждебным, чужим присутствием. Гости, чувствуя напряжение, не вылезали из своей комнаты до позднего утра.
Ольга механически выполняла домашние дела, но ее мысли были где-то далеко. Ультиматум, поставленный мужу, висел в воздухе тяжелым, неразрешенным вопросом. Она почти физически ощущала тиканье невидимых часов. Вечер. У нее есть время до вечера.
Она зашла в комнату к Кате, чтобы забрать грязное белье. Дочь, сидя за уроками, вскинула на нее глаза — вопрошающие, полные тихой тревоги.
— Мам, они уедут? — прошептала она.
— Да, — ответила Ольга, и в ее голосе прозвучала такая несвойственная ей твердая уверенность, что Катя чуть заметно успокоилась. — Уедут. Обещаю.
Но для того, чтобы это обещание исполнилось, нужны были не слова, а действия. И Ольга начала действовать. Ее отчаяние и ярость за ночь кристаллизовались в холодную, расчетливую решимость. Она больше не жертва. Она — сторона, готовящаяся к войне. А на войне нужна разведка.
Она села за ноутбук в спальне, прикрыв дверь. Ее пальцы на секунду зависли над клавиатурой. Затем она зашла в социальную сеть. Она редко туда заглядывала, но знала, что сын Игоря, Стас, живет там постоянно. Его страница была открытой.
Прокручивая ленту, состоящую из бесконечных мемов, скриншотов игр и селфи, она вначале ничего не находила. И потом — увидела.
Фотография была сделана неделю назад. На ней — их гостиная. Угол их дивана, их торшер, их окно с узнаваемым видом. На диване, развалившись, сидел Стас, демонстративно пиная ногами на их журнальный столик. Подпись под фото гласила: «Зачетный апартаментчик. Чиллю тут, пока родители решают свои дела. Надолго, надеюсь».
Комментарии от его друзей:
«Прикинь, у тёти?»
«А чо так долго?»
Ответ Стаса: «Да х.з., папаша говорит, что у дядьки долг перед ним старый. Так что теперь мы тут почти хозяева. Никуда не денется».
У Ольги перехватило дыхание. Она уставилась на экран, и буквы поплыли перед глазами. «Долг… почти хозяева… Никуда не денется». Это не было беспечностью. Это был расчет. Это была уверенность в своей безнаказанности, растянувшаяся на поколение. Они не просто жили за их счет. Они планировали закрепиться.
Она сделала скриншот. Потом еще один. Сохранила. Ее сердце колотилось не от паники, а от странного, леденящего спокойствия. Теперь она знала. Это была не ее паранойя. Это был их план.
Вечером, когда Алексей еще не вернулся, а Катя была у репетитора, Ольга вышла на кухню, чтобы приготовить ужин. Она слышала приглушенные голоса из комнаты гостей. Дверь была приоткрыта. Обычно она проходила мимо, стараясь не слышать. Теперь она замедлила шаг.
— …я говорю, нужно действовать наверняка, — доносился голос Игоря. — Пока они в замешательстве. Лёшка вроде заартачился, но он слабак. Он прогнется.
— А она? — послышался голос Светы. — Она упрямая. Может и правда с дочкой съехать.
— И пусть съезжает! — фыркнул Игорь. — Тогда квартира вообще наша будет на время. А там… ты же видела, какая у них тут ипотека маленькая осталась? Лёшка пару лет назад рефинансировал. Мы тут поживем, обстоятельств накопится… Можно будет и поговорить о доле. Или о том, чтобы он нам помог деньгами на новую, раз уж тут такие условия. Он не откажет. Ему передо мной вечно виноватому ходить.
— А если копнуть про школу Стаса? — сказала Света. — Вот что. Мы говорим, что нам из-за этого потопа временная регистрация нужна, чтобы его в местную школу прикрепить. Временная! Ну, на полгода. Они же не откажут, родственники ведь. А там видно будет. Прописка — дело серьезное, выписывать уже сложнее.
— Умничка! — одобрил Игорь. — Это мы в понедельник с Лёшкой и прорежем. Скажем, что в старой школе не продляют, проблемы. Он проглотит. Главное — начать, зацепиться. А там разберемся.
Ольга стояла в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене. Ее не было видно из-за угла. В ушах звенело. Каждая фраза впивалась в сознание, как заноза. «Зацепиться… доля… выписывать сложнее…». Это был не просто наглый захват пространства. Это была продуманная, подлая стратегия захвата их жизни.
Ее первой импульсивной реакцией было ворваться в комнату и выкрикнуть все, что она о них думает. Но она не двинулась с места. Инстинкт, более древний и сильный, чем ярость, удержал ее. Она медленно, бесшумно вытащила из кармана халата телефон. Ее руки не дрожали. Она нашла приложение «диктофон» и нажала красную кнопку.
Она стояла и слушала еще несколько минут, пока они обсуждали бытовые мелочи. Потом так же тихо, как и появилась, ушла к себе в спальню, закрыла дверь на ключ и остановила запись.
Она села на кровать и проиграла ее. Четко. Ясно. Каждое слово. Голоса Игоря и Светы звучали в тишине комнаты, словно приговор.
Теперь у нее было все. Скриншот с откровениями сына. Аудиозапись с планами родителей. Это было больше, чем бытовые конфликты и испорченные вещи. Это было документальное подтверждение злого умысла.
Ярости не было. Была холодная, бездонная пустота, а на ее дне — твердая, как гранит, решимость. Все сомнения исчезли. Все иллюзии о «семье» и «долге» развеялись в прах. Перед ней были враги, пришедшие отнять то, что ей дорого. И с врагами не договариваются. Их изгоняют.
Она отправила скриншот и аудиофайл себе на почту, создала отдельную папку и запаролила ее. Затем стерла историю на телефоне.
Она подошла к зеркалу. В отражении смотрело на нее бледное лицо с темными кругами под глазами, но в этих глазах горел новый огонь. Огонь не отчаяния, а силы.
Она больше не спрашивала себя, уйдут ли они. Она задавала себе вопрос: как сделать так, чтобы они ушли навсегда и больше никогда не посмели вернуться.
Ее ультиматум Алексею оказался не концом, а началом. Началом ее личной войны. И в этой войне она только что добыла свое первое, серьезное оружие.
Она вздохнула, выпрямила плечи и пошла на кухню доделывать ужин. Действовать нужно было хладнокровно и умно. Следующий шаг был очевиден. Юрист. Нужно было узнать все свои права и возможности. Но уже не для просьбы, а для приказа.
Война была объявлена. И Ольга более не собиралась отступать.
Консультация была назначена на следующий день, на обеденный перерыв. Ольга выбрала юриста, специализирующегося на жилищных спорах, по рекомендации коллеги, которая вполголоса сказала: «Он жесткий, но очень эффективный. Дорогой, но оно того стоит». Деньги сейчас волновали Ольгу меньше всего. Она готова была заплатить любую сумму за ясность и за оружие.
Кабинет оказался небольшим, строгим, без лишних деталей. За стеклянным столом сидел мужчина лет сорока пяти, Владимир Сергеевич. У него был спокойный, усталый взгляд человека, видевшего всякое.
— Садитесь, Ольга Викторовна. Опишите ситуацию, — сказал он, открыв блокнот.
Ольга говорила четко, без лишних эмоций, как будто докладывала о проекте. Хронология событий, с «гостями на неделю» до вчерашнего разговора. Она передала ему распечатанный скриншот со страницы Стаса. Затем достала телефон.
— У меня есть аудиозапись. Они обсуждают план, как получить временную регистрацию, чтобы «зацепиться», и намекают на долю в квартире в перспективе. Можно?
— Включите, — кивнул юрист.
Голоса Игоря и Светы, шипящие и уверенные, наполнили тихий кабинет. Владимир Сергеевич слушал, не перебивая, изредка делая пометки. Когда запись закончилась, он отложил ручку.
— Понятно. Ситуация, к сожалению, типовая. Нахождение лиц без регистрации сверх установленного срока. Попытка злоупотребления правом. Психологическое давление. Имущественный ущерб, который вы упомянули (дрель, косметика) — это отдельно. Но начнем с главного: выпроводить их.
— Как? — спросила Ольга, плотно сцепив руки на коленях. — Просто сказать «уезжайте» не работает. Они игнорируют.
— Закон на вашей стороне. Вы — собственник. Они — просто временно проживающие с вашего согласия, которое вы в любой момент можете отозвать. Никакого договора, я правильно понимаю, вы с ними не заключали? Ни о найме, ни о безвозмездном пользовании?
— Конечно нет. Они просто приехали погостить.
— Отлично. Тогда формально они вообще не имеют никакого юридического статуса в вашей квартире. Только статус гостей, который вы определяете сами. — Юрист взял лист бумаги и начал схематично рисовать. — Вот алгоритм. Шаг первый: официальное, письменное уведомление. Вы даете им разумный срок для освобождения помещения. Например, семь календарных дней. Уведомление вручаете под роспись. Если отказываются подписывать — составляете акт в присутствии двух свидетелей (соседи, друзья), отправляете заказным письмом с описью.
— А если они и после семи дней не уедут?
— Тогда шаг второй: обращаемся в полицию с заявлением о том, что в вашей квартире находятся лица, утратившие право проживания, и отказываются освободить жилое помещение. По статье 35 Жилищного кодекса. Полиция, правда, часто старается не вмешиваться в «семейные разборки», но официальное заявление — это документ. Он создает прецедент. Если они будут буянить, вызов полиции будет обоснован.
— А если полиция скажет: «Это гражданско-правовой спор, сами разбирайтесь»?
— Будем давить. У вас есть аудиозаписи, где они говорят о намерении зарегистрироваться против вашей воли. Это уже другой коленкор. Но, честно, — юрист откинулся на спинку кресла, — суд — это шаг три. Иск о выселении. Процесс не быстрый, минимум два-три месяца. Судья, увидев, что люди живут без договора, а собственник против, скорее всего, удовлетворит иск. Но это время, нервы и деньги.
Ольга молчала, переваривая информацию. Закон был с ней. Но закон был медлительным. А им нужно было уехать сейчас. Завтра.
— Есть ли способ… побыстрее? — тихо спросила она. — Без семи дней. Без суда. Они разрушают мою семью. Моя дочь не может жить в этой атмосфере.
Владимир Сергеевич внимательно посмотрел на нее. Его взгляд смягчился на долю секунды.
— Есть неюридический, но часто срабатывающий способ. Давление. Ваше уведомление должно быть не просто бумажкой. Оно должно сопровождаться демонстрацией абсолютной, железной решимости. Покажите, что вы готовы идти до конца. Что следующее после их отказа — не просто заявление в полицию, а, например, звонок их работодателю с вопросом о наличии у них жилплощади для прописки. Или официальная претензия о возмещении ущерба за испорченные вещи. Иногда сам факт, что жертва перестала быть жертвой и надела адвокатскую броню, пугает таких «захватчиков» больше, чем реальные иски. Они ищут слабость. Не дайте им ее увидеть.
— А если они начнут угрожать? Или что-то сломают?
— Любые угрозы — сразу в полицию. Любой умышленный ущерб — фиксируйте, фотографируйте, при свидетелях. Это уже состав для другого заявления. И помните главное: они не имеют права ни на что. Ни на регистрацию без вашего согласия, ни на долю, ни на продление срока. Все их «мы родня» — эмоции. Закон оперирует фактами. А факты, — он постучал пальцем по распечатке со скриншотом, — у вас уже есть.
Ольга глубоко вздохнула. В голове, которая еще вчера гудела от хаоса, теперь выстраивался четкий, пошаговый план. Он был сложнее, чем она надеялась, но он был.
— Спасибо, — сказала она, вставая. — Я подготовлю уведомление по вашей форме. И… я готова к шагу два и три, если понадобится.
— Удачи, — сказал юрист, тоже вставая. — И совет от сердца: не делайте этого в одиночку. Поддержка семьи в такой момент критична. Ваш муж должен быть с вами на одной стороне баррикады. Иначе они будут играть на этом разладе.
Ольга кивнула, но внутри чтокнуло. Алексей. Где он в этой новой, оцифрованной и задокументированной реальности?
Вечером, когда Катя делала уроки, а из комнаты гостей, как обычно, доносился звук телевизора, Ольга зашла в спальню и позвонила мужу. Он не отвечал. Она отправила СМС: «Нам нужно поговорить. Срочно. Я была у юриста». Через пятнадцать минут он перезвонил. Его голос звучал натянуто.
— Ты где? — спросила Ольга.
— На работе. Задерживаюсь. Что за юрист?
— Я консультировалась по поводу наших «гостей». У меня есть план. И доказательства. Им нужно вручить официальное уведомление об освобождении квартиры в течение семи дней. Я составлю его завтра. Но вручать мы должны вместе. Ты и я. Как собственники.
На том конце провода повисла тяжелая пауза.
— Какие доказательства? — наконец спросил Алексей.
— То, что они планируют здесь прописаться и претендовать на часть нашей жизни. Точнее, на часть нашей квартиры. У меня есть запись их разговора. И скриншот со страницы Стаса. Я все тебе покажу. Но нам нужно действовать вместе, Алексей. Или ты хочешь, чтобы я делала это одна, а ты продолжал прятаться на работе?
— Я не прячусь! — вспыхнул он, но в его голосе было больше усталости, чем гнева. — Я думаю.
— Думать пора было месяц назад. Сейчас время действовать. Завтра вечером. Ты приходишь, мы садимся за стол, и мы предъявляем им ультиматум. Не мой. Наш. Ты с нами?
Еще одна пауза. Самый долгая в ее жизни.
— Я приду, — глухо сказал Алексей. — Покажи мне… покажи мне доказательства.
— Хорошо, — сказала Ольга, и в груди что-то болезненно дрогнуло. Это была не победа, но это был шанс. — Жду тебя.
Она положила трубку и села за стол. Открыла ноутбук. Набрала в поиске: «Образец уведомления о прекращении права пользования жилым помещением». Юридический язык был сухим и безличным. Именно таким, каким и должно было быть это послание. Без эмоций. Без упреков. Только факты, статьи закона и требование.
Она начала печатать. Каждый щелчок клавиш отдавался в тишине комнаты четким, решительным звуком. Она больше не была просто Ольгой, женой и матерью, доведенной до отчаяния. Она была Ольгой Викторовной, собственником, который восстанавливает суверенитет над своей территорией.
Война из эмоциональной переходила в правовую. И у нее теперь был план наступления.
Вечер наступил серый и дождливый. Капля за каплей стекали по стеклу, растягивая огни фонарей в длинные, дрожащие полосы. В квартире пахло стрессом и мокрой одеждой. Ольга с самого утра чувствовала себя как боец перед выходом на ринг. Каждое движение было осознанным, взвешенным. Она переоделась в строгие темные брюки и простую белую блузку — это был ее доспехи. На кухонном столе лежали два конверта. В одном — распечатанные уведомления. В другом — копии скриншотов и расшифровка аудиозаписи.
Алексей пришел в семь. Он выглядел измотанным, но в его глазах, когда он встретился с Ольгой, она прочла не привычную уклончивость, а какую-то новую, мрачную сосредоточенность.
— Ты посмотрел? — тихо спросила она, кивая в сторону стола.
— Да, — он коротко кивнул. — Я слушал запись. Весь день думал о ней. О том, как они смеялись. О том, что они сказали про «слабака».
Ольга почувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. Не жалость. Надежда.
— Тогда пошли.
Они вместе вышли в коридор. Ольга постучала в дверь комнаты гостей. Стук прозвучал как выстрел.
— Войдите! — радостно крикнул голос Игоря.
Они сидели на своих раскладушках: Игорь с ноутбуком, Света смотрела сериал на планшете, Стас лежал в наушниках. При виде обоих хозяев с серьезными лицами, Игорь насторожился, но тут же натянул улыбку.
— О, семейный совет! Что-то случилось?
— Нам нужно поговорить. Всем. В гостиной, — сказал Алексей. Его голос был низким, но твердым.
Игорь переглянулся со Светой. Та пожала плечами, с неохотой отложив планшет. Они вышли, Стас неохотно поплелся следом, не снимая наушников.
В гостиной сели напротив друг друга, как стороны переговоров. Ольга положила оба конверта на журнальный столик, который Света некогда пыталась поцарапать подставкой от чашки.
— Короче, в чем дело? — начал Игорь, откинувшись на диване. — Если про ту дрель — я же сказал, починю как-нибудь.
— Дело не в дрели, — начала Ольга. Она взяла первый конверт и вынула оттуда два листа. — Дело в том, что ваше пребывание в нашей квартире подошло к концу. Более того, оно затянулось на три недели дольше, чем мы договаривались.
— Ой, опять! — закатила глаза Света. — Мы же объясняли, ремонт…
— Мы вас больше не слушаем, — спокойно, но так, что Света сразу замолчала, перебил Алексей. Он взял один лист и протянул его Игорю. — Это официальное уведомление. Вы и ваша семья обязаны освободить наше жилое помещение в течение семи календарных дней. То есть, к следующему воскресенью, к 12:00, вы должны быть отсюда выселены, оставив ключи. Ваши вещи вы увозите с собой. Всё.
Игорь взял лист, пробежал глазами. Его лицо сначала покраснело, потом побелело. Он швырнул бумагу на стол.
— Ты это серьезно? Это что за бумажка? Ты мне, своему брату, какие-то бумажки суешь? Ты с ума сошел, Лёха?
— Я в полном рассудке. Впервые за последний месяц. И я требую, чтобы вы уважали наш дом и наше решение. Уведомление составлено по всем правилам. Там указаны статьи закона. Прочти.
— Я твой закон… — Игорь вскочил, но Алексей тоже поднялся. Они стояли друг напротив друга, и впервые Ольга увидела, что ее муж не отводит взгляд.
— Сядь, Игорь. И выслушай до конца.
Тот, фыркнув, плюхнулся на диван, но весь его вид излучал ярость.
— Вы не имеете права! — взвизгнула Света. — Мы здесь живем! У нас вещи! Ребенок! На улицу что ли? Вы вообще люди? Родную кровь выставляете!
— Вы не родная кровь, — холодно сказала Ольга. — Вы незваные гости, которые злоупотребили нашим доверием. Вы ели нашу еду, портили наши вещи, пытались уничтожить нашу семью. Права закончились.
— Это ты ее уничтожаешь! — ткнул пальцем в сторону Алексея Игорь. — Ты, стерва! Ты вбила ему в голову эту чушь! Он бы сам никогда! Он же брат! Он мне должен!
— Ничего я тебе не должен! — рявкнул Алексей, и в его голосе прорвалось все, что копилось годами. — Я тебе давно все отдал. Своим молчанием. Своим терпением. Твоим вечным шантажом про ту историю. Хватит. Я больше не буду платить по твоим векселям. Ты взял с меня достаточно.
Игорь смотрел на него с неподдельным изумлением, как будто увидел другого человека.
— Ах вот как… Жена научила кукарекать. Ну хорошо. А если мы не уйдем? Что ты сделаешь? Силой выкинешь? Вызовишь ментов? Ну, вызови. Посмотрим, что они скажут про семейный спор. Мы скажем, что вы нас грабите, угрожаете. У нас же нет другого жилья! Мы — пострадавшие!
Ольга взяла второй конверт. Ее пальцы были ледяными, но не дрожали.
— У вас есть жилье. Квартира, в которой якобы был потоп. И мы проверили. Никакого потопа в вашем доме в указанный вами период зарегистрировано не было. Страховые компании не уведомлялись. — Она выложила на стол скриншот переписки с товарищем по дому Игоря, которую провела через знакомого. Тот сухо подтвердил: ремонт в той квартире идет уже полгода, но никаких аварий не было. — Вы приехали к нам не из-за форс-мажора. Вы приехали, потому что захотели пожить за наш счет. И планировали закрепиться.
— Это ложь! Клевета! — закричала Света.
— А это? — Ольга положила перед ними распечатанный скриншот страницы Стаса. Подпись «Надолго, надеюсь» и его комментарий о долге отца смотрели на них черным по белому.
Стас, наконец сняв наушники, увидел свой пост и обомлел.
— И последнее, — голос Ольги стал тише, но от этого только страшнее. Она включила диктофон на телефоне и прибавила громкость. Из динамика полилась их же вчерашняя беседа. «…чтобы он нам помог деньгами на новую, раз уж тут такие условия…», «…временная регистрация… зацепиться…».
Сначала Игоря и Свету парализовало. Они слушали свои голоса, свои планы, озвученные в этой же комнате. Потом лицо Игоря исказила гримаса чистого, неприкрытого бешенства.
— Ты… ты подслушивала! Сволочь! Это незаконно!
— Для суда, возможно, не все доказательства будут иметь вес, — согласилась Ольга. — Но для полиции, для ваших знакомых, для вашей работы — вполне. Вы хотели скандала? Он будет. Большой. Грязный. С документами и аудиозаписями. Если вы не уедете в срок.
— Ты не смеешь! — завизжала Света, вскакивая. Ее лицо перекосилось. Она метнулась взглядом по комнате, ища, чем можно ударить, оскорбить, разрушить. Ее взгляд упал на полку. Там стояла та самая ваза, хрустальная, изысканной формы, последний подарок матери Ольги перед ее смертью. Ваза, которую Ольга берегла как зеницу ока.
— Не смей! — крикнула Ольга, но было поздно.
Света, с рычанием зверя, которого загнали в угол, схватила вазу и с размаху швырнула ее на кафельный пол перед диваном.
Звук был оглушительным. Не просто звон, а сокрушительный, сухой хруст, сотни хрустальных осколков, брызнувших во все стороны, как слезы. Они сверкали в свете люстры, безвозвратно прекрасные и мертвые.
В наступившей мертвой тишине был слышен только тяжелый, свистящий дыхание Светы и тихий всхлип Кати, выглянувшей из своей комнаты.
Все замерли. Алексей смотрел на осколки, в которых угадывались очертания цветка, так любимого его тещей. Игорь, казалось, на секунду опешил от поступка жены.
Ольга не смотрела на осколки. Она подняла глаза на Свету. В них не было ни слез, ни крика. Там была такая бездонная, леденящая пустота и холод, что Света невольно отшатнулась.
Ольга медленно встала. Она обвела взглядом их всех: искаженное злобой лицо Игоря, перекошенное истерикой лицо Светы, испуганное лицо Стаса. Потом посмотрела на Алексея. Он встретил ее взгляд и кивнул, один раз, коротко и ясно. Он был с ней.
И тогда Ольга произнесла. Тихо, без повышения голоса, отчеканивая каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку грода их присутствия в этом доме.
— Всё. Вы перешли последнюю черту. Теперь слушайте меня внимательно.
Она сделала паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, пропитанном ненавистью и хрустальной пылью.
— Ноги вашей здесь не будет. Ни сегодня, ни завтра, ни никогда. Вы уедете сейчас. В течение двух часов. Возьмете свои вещи и исчезнете. Если через два часа я увижу здесь хоть одну вашу вещь, хоть одного из вас, я не буду звонить в полицию. Я позвоню в службу судебных приставов и напишу заявление о порче имущества с указанием стоимости этой вазы. А потом расскажу всю эту историю с доказательствами всем, кого вы знаете. Вам не будет покоя.
Она наклонилась, подняла с пола один длинный, острый осколок хрусталя и положила его перед собой на стол.
— Вон.
В комнате воцарилась гробовая тишина, которую не решались нарушить даже собственное дыхание. Игорь понял все. Он увидел в глазах брата не вину, а решимость. Увидел в глазах Ольги — железо. Увидел на столе осколок как доказательство и угрозу.
Без единого слова он развернулся и грубо толкнул жену и сына в сторону их комнаты.
— Собирайтесь. Быстро.
Тишина, наступившая после того, как за гостями закрылась входная дверь, была оглушительной. Она не была мирной. Она была тяжелой, густой и звенящей, как воздух после грозы, в котором еще висит запах озона и разрушения. Алексей все еще стоял в коридоре, спиной к Ольге, уставившись на щель под дверью, как будто ожидая, что она снова откроется.
Ольга первая нарушила это невыносимое безмолвие. Она не сказала ни слова. Она повернулась и прошла в гостиную. Ее движения были медленными, механическими. Она встала на колени среди моря осколков. Хрустальная пыль блестела на паркете, как слезами. Крупные фрагменты все еще хранили форму лепестков того самого цветка. Она взяла совок и щетку, которые Катя молча принесла из кухни, и начала сметать острые, сверкающие осколки.
Звон стекла по металлу был единственным звуком в квартире. Катя села на край дивана, обняв колени, и смотрела на мать. В ее глазах не было радости от ухода «гостей». Была усталость и вопрос.
Алексей наконец пришел в себя. Он вошел в гостиную и увидел жену на полу. Он сделал шаг к ней, рука непроизвольно потянулась, чтобы коснуться ее плеча.
— Оль… дай я.
— Не надо, — ее голос был глухим, без интонации. — Я сама.
Она даже не взглянула на него. Щетка в ее руках выводила те же размеренные, безжизненные движения. Он замер, почувствовав холодную стену, выросшую между ними за последние два часа. Он победил брата, но проиграл что-то в жене.
— Я… я поговорю с юристом насчет заявления о порче имущества, — пробормотал он, пытаясь найти хоть какую-то практическую почву.
— Не надо, — повторила она. — Она стоит дороже, чем все их возможные штрафы. Ее уже нет.
Она сгребла осколки в совок, встала и высыпала их в мусорное ведро. Звук был окончательным и бесповоротным.
Алексей понял, что она говорит не только о вазе.
Ночь прошла в ледяном молчании. Они легли спать, как и прошлой ночью, повернувшись друг к другу спинами. Но если тогда между ними была пропасть непонимания, то теперь зияла пустота, заполненная хрустальной пылью и неслово сказанными упреками. Он хотел заговорить, но каждое приготовленное слово казалось фальшивым и ненужным. «Прости». «Мы справились». «Все позади». Это была бы ложь. Ничего не закончилось. Все только началось — долгая и трудная работа по спасению того, что еще можно спасти.
Утром Ольга разбудила Катю в школу. Голос у нее был обычный, матерински-деловой, но глаза оставались отстраненными. Она приготовила завтрак на двоих. Алексей вышел на кухню, сел за стол.
— Спасибо, — тихо сказал он, видя свою тарелку.
Ольга кивнула, не глядя. Она пила кофе, глядя в окно на серое утро. Атмосфера была настолько хрупкой, что Катя, собрав рюкзак, прошептала «пока» и выскользнула из квартиры, будто из бомбоубежища.
— Я сегодня возьму отгул, — сказал Алексей, отодвигая пустую тарелку. — Помогу… прибраться. Проветрим все.
— В их комнате уже проветриваю, — ответила Ольга. — Иду мыть полы. Там следы от обуви и пепел.
В ее голосе не было упрека. Был простой, убийственный факт.
— Я сделаю это, — быстро сказал он, вставая. — Пожалуйста.
Она на секунду встретилась с ним глазами и кивнула. Нехотя, но кивнула.
Он пошел в ту самую комнату. Воздух там был спертый, пахнущий чужим потом, табаком и чем-то еще — ощущением временности, перешедшей в грязное постоянство. Он распахнул окно настежь. Холодный воздух ворвался внутрь. Он взял ведро, тряпку, моющее средство. И начал стирать. Стирать следы их присутствия. Каждую пятнышку на полу, каждую развод на стекле, пыль на подоконнике. Физический труд успокаивал, давал передышку от хаоса в голове. Он мыл пол, и думал о том, как мыл ту самую дрель. Как оттирал ее от их небрежности. Разница была в том, что дрель можно было починить или купить новую. Доверие жены… он не знал, как его чинить.
К обеду квартира, наконец, стала физически чистой. Запах чужих сигарет и пережаренной колбасы выветрился, уступив место запаху хлорки и свежего, холодного воздуха из окон. Но тишина осталась. Тяжелая, настороженная.
Они встретились на кухне. Ольга ставила чайник.
— Спасибо, — сказала она, глядя на блестящий от сырости пол в коридоре. — Стало… чище.
— Оль, — он не выдержал. — Давай поговорим. Пожалуйста.
Она медленно обернулась, прислонилась к кухонному столу, скрестив руки на груди. Щит. Все еще щит.
— О чем, Алексей? О том, что все позади? Это неправда. Они ушли, да. Но они были здесь месяц. И ты позволил им быть здесь месяц. Ты смотрел, как они унижают меня, как Катя замыкается, как они портят наши вещи. Ты видел, и ты делал вид, что это нормально. Потому что «брат». Потому что «долг». Как мне теперь доверять тебе? Как мне быть уверенной, что в следующий раз, когда на горизонте появится кто-то, кому ты «должен», ты снова не поставишь нас на последнее место?
Он слушал, и каждое слово било в самую точку. Потому что она была права.
— Я не знаю, что сказать, кроме «прости», — его голос сорвался. — И я понимаю, что этих слов мало. Я был слеп. Я был слаб. Я думал, что сохраняю мир, а на самом деле предавал тебя и Катю каждый день. Я увидел это только тогда, когда ты показала мне ту запись. Когда я услышал, как они смеются над тобой и надо мной. Это… просветление было ужасным. Я ненавижу себя за это.
— Мне не нужна твоя ненависть, — устало сказала Ольга. — Мне нужен муж, на которого можно положиться. Который будет стеной для своей семьи, а не тряпкой для всех подряд. Я не знаю, остался ли ты где-то там, внутри.
Она отвернулась, чтобы налить кипяток в заварочный чайник. Ее плечи были напряжены.
— Я хочу его найти, — тихо, но очень четко сказал Алексей. — Если ты дашь мне шанс. Я не прошу забыть. Я прошу дать мне возможность… доказать. Каждый день. Я знаю, что доверие не вернется за неделю. Но я готов ждать. Столько, сколько понадобится.
Ольга молчала, размешивая заварку. Потом поставила две чашки на стол.
— Садись. Чай остынет.
Это не было прощением. Это было перемирие. Шанс, данный не из великодушия, а из последней, отчаянной надежды и усталости от войны.
Они пили чай в той самой звенящей тишине. Но теперь в ней был не просто вакуум. В ней была боль, признание вины и крошечная, хрупкая возможность.
Вечером, когда Катя легла спать, Ольга прошла в гостиную. Она села в свое кресло и взяла книгу, но не открывала ее. Алексей сидел напротив. Он смотрел на то место на полу, где еще утром лежали осколки. Теперь там был только чистый паркет.
— Знаешь, что самое страшное? — вдруг сказала Ольга, не поднимая глаз от нераскрытой книги.
— Что?
— Что я до сих пор прислушиваюсь. К шагам на лестнице. К звуку лифта. Мой мозг все еще ждет, что дверь откроется и они вернутся. Что этот кошмар никогда не кончится.
Он встал, подошел, присел на корточки перед ее креслом. Он не решался дотронуться до нее.
— Они не вернутся. Я не позволю. Никогда. Даю слово.
Она наконец подняла на него глаза. В них была бездна усталости и сомнения.
— Слова ничего не стоят, Алексей. Только поступки.
— Я знаю, — просто сказал он.
На следующий день он первым делом поехал в сервисный центр и отдал дрель в ремонт. Он сфотографировал квитанцию и отправил фото Ольге без комментариев. Потом заехал в магазин и купил ту самую сыворотку, которой пользовалась Света. Не как извинение, а как знак: «Я вижу, что было сломано. Я начинаю с этого».
Ольга получила посылку с сывороткой, когда была на работе. Она долго смотрела на коробку. Потом убрала ее в шкаф. Еще не время. Но она не выбросила.
Жизнь медленно, мучительно возвращалась в русло. Но это было уже другое русло. Более глубокое, с холодным течением и подводными камнями. Они разговаривали о быте, о работе Кати, но не касались главного. Главное было слишком сырым и болезненным.
Однажды вечером, через неделю после их ухода, Ольга стояла у того же балконного окна, с которого начиналась эта история. За стеклом снова гасли осенние краски. Алексей подошел и встал рядом, не касаясь ее.
— Катя сегодня спросила, можем ли мы в субботу снова смотреть фильм, — сказал он. — Вместе. Как раньше.
Ольга кивнула, глядя на свое отражение в темном стекле. Рядом с ним отражался он.
— Да, — сказала она. — Можно.
Это не было счастливым концом. Это было начало чего-то нового, трудного и неочевидного. Они отстояли свой дом, но цена оказалась непомерно высокой. Они выгнали врагов, но битва оставила глубокие шрамы в их собственном тылу — в доверии, в ощущении безопасности, в простой легкости быть вместе.
Тишина в квартире теперь была их тишиной. Но наполнять ее теплом и смыслом предстояло заново. Каждый день. Каждый час. Начиная с этой тишины, в которой стояли двое людей, пытаясь научиться снова дышать одним воздухом, не вспоминая запах чужих сигарет и звон разбитого хрусталя.