Тишину в прихожей разорвал негромкий, но отчетливый детский голос.
— Мама, а почему папа никогда не берет меня на руки?
Я замерла с половинкой очищенной картошки в руке. Через арочный проем из маленькой гостиной было видно, как Миша, прижав к груди потрепанного мишку, смотрел вслед отцу. Максим только что прошел мимо, бросив на диван портфель, даже не повернув головы в сторону сына. Дверь в спальню тихо захлопнулась.
Я вытерла руки о фартук и подошла к Мише, опустившись перед ним на корточки. Его большие серые глаза, точь-в-точь мои, были полны недетской, глубокой печали.
— Папа просто очень устает с работы, солнышко. У него много дел в голове.
— А у Пети с площадки папа тоже устает, — упрямо сказал Миша, не отводя взгляда от двери. — Но он всегда берет его на плечи, когда приходит. Прямо как богатырь.
Сердце сжалось. Я обняла сына, вдыхая знакомый запах детского шампуня и печенья.
— У каждого папы свой способ показать любовь. Наш, например,…
Я запнулась, лихорадочно пытаясь найти пример. Максим не читал на ночь, не играл в машинки, не расспрашивал, как прошел день в саду.
— …Наш папа зарабатывает деньги, чтобы у нас была эта квартира, еда, твои новые кроссовки.
— Мне не нужны кроссовки, — прошептал Миша, уткнувшись носом мне в плечо. — Я хочу, чтобы он просто посмотрел на меня.
В этот момент из спальни вышел Максим, уже в домашних трениках и футболке. Его взгляд скользнул по нам, задержался на секунду, будто оценивая неудобную сцену, и устремился к холодильнику.
— Ужин скоро? — спросил он, не глядя в мою сторону.
— Через сорок минут. Картошка с котлетами.
Он кивнул, достал банку пива и ушел обратно, в спальню. Телевизор за стеной включился на новостном канале. Громко.
Я поднялась, взяв Мишу за руку.
— Пойдем, помоем руки и накроем на стол. Ты мне поможешь расставить тарелки?
Он кивнул, отпустив мишку. Мы шли на кухню, и его маленькая ладонь доверчиво лежала в моей. Эта обыденность, этот ритуал — ужин, тихие перешептывания с сыном, гул телевизора из другой комнаты — были моей жизнью уже пять лет. Жизнью, которую я, Анна, когда-то, в порыве наивной надежды, называла семьей.
Пока Миша старательно, по зернышку, раскладывал рис по тарелкам, я ловила себя на мысли, что уже даже не злюсь. Была усталость. Глухая, постоянная, как шум в ушах. Мы с Максимом разговаривали только о быте: счетах, походе в магазин, визите к педиатру. Остальное — его работа, мои мысли, наши общие мечты — давно растворилось в этом молчаливом сосуществовании.
Мы сели ужинать втроем за тесной кухонной таблицей. Максим ел быстро, сосредоточенно уставившись в экран телефона. Миша ковырял котлету вилкой.
— Пап, а мы в субботу поедем в зоопарк? Ты обещал в прошлое воскресенье, — вдруг сказал он, собрав все свое мужество.
Максим оторвался от телефона, его брови слегка поползли вверх.
— В зоопарк? Сейчас, Миш, не время. Работа. Да и похолодало. В другой раз.
— Но ты же…
— Сказал — в другой раз, — голос стал тверже, отрезающим. — Не приставай.
Миша опустил голову, его нижняя губа задрожала. Я положила руку ему на колено под столом, сжимая. Протестовать вслух было бесполезно. Это вызывало лишь раздражение и двухдневную напряженную тишину.
Ужин доели молча. Максим отнес свою тарелку в раковину и удалился. Я мыла посуду, глядя в черное окно, в котором отражалась уютная, но какая-то призрачная кухня. Миша тихо играл на полу машинками, изредка бросая тревожные взгляды на дверь.
И тут зазвонил телефон Максима. Он зазвоил с какой-то особой, настойчивой трелью. Через минуту Максим вышел из спальни. Его лицо, обычно такое замкнутое, странно оживилось. В глазах мелькнуло что-то, чего я не видела давно — беспокойство, смешанное с какой-то долей вины.
— Это Ирина, — сказал он, избегая моего взгляда. — Сестра.
Я знала Ирину. Знакомы мы были мало, она жила с сыном в родном для Максима городе в пятистах километрах от Москвы. Я видела ее пару раз на наших скудных свадебных торжествах и потом — на похоронах их матери. Женщина с громким голосом, яркой краской на губах и цепким, оценивающим взглядом.
— И что ей? — спросила я, и в голосе невольно прозвучала настороженность.
— У них… проблемы. Кирилл, это ее сын, подросток, ты не помнишь его, дела пошли плохо. С жильем там накладки. Просят пожить у нас немного. Пару недель. Пока не решат вопросы.
В воздухе повисла тишина, густая и тягучая. Звук воды из крана вдруг стал оглушительно громким.
— Пожить? У нас? Максим, у нас две комнаты. Миша спит в гостиной за ширмой. Где они будут жить?
— В гостиной, — быстро ответил он, как будто уже все обдумал. — Миша переедет к нам в спальню. На время. Всего на пару недель.
— Ты уже все решил. Без меня.
Это было не вопрос, а констатация. Он нахмурился.
— Анна, это моя сестра. Родная кровь. У нее ребенок. Они в беде. Я не могу отказать.
В его тоне звучал вызов. Тот самый, который всегда возникал, когда речь заходила о его прошлой жизни, о семье, из которой он вышел. Семье, о которой он говорил скупо, обрывками, но с какой-то болезненной, неприкасаемой гордостью.
— Ты даже не спросил, удобно ли это нам. Как Миша перенесет, что у него отнимут его угол?
— Он ребенок, привыкнет. Не будь эгоисткой.
Слово «эгоистка» повисло между нами, холодное и тяжелое. Он уже повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо:
— Они приедут послезавтра. Встречай, я с работы не смогу.
Дверь в спальню снова закрылась. Я обернулась к Мише. Он сидел на полу, неподвижно сжимая в руках красную машинку. Его глаза были широко открыты. Он все слышал.
— Мама, — тихо спросил он. — Кто приедет? Они заберут мои игрушки?
Я подошла, села рядом с ним на пол, прислонившись спиной к холодной батарее.
— Приедет тетя Ирина и твой двоюродный брат. Погостят немного. И никто твои игрушки не заберет. Обещаю.
Но даже произнося эти слова, я чувствовала, как по спине бежит холодок. Неясное, но сильное предчувствие беды. Оно поселилось где-то глубоко внутри с того самого момента, как прозвучал детский вопрос про папины руки.
Я обняла Мишу, прижала к себе. За окном темнело. В отражении стекла я видела нашу с ним пару — одинокую, хрупкую. И где-то за другой дверью — молчаливого человека, который был моим мужем и его отцом, но который только что открыл дверь в наш мир для кого-то чужого. Без спроса.
«Всего пару недель», — попыталась я успокоить себя. Но сердце билось тревожно, навязчиво, словно отстукивая: «Поздно. Уже поздно. Точка невозврата только что пройдена. И ты этого даже не поняла».
Я еще не знала, что эти «пару недель» навсегда разделят мою жизнь на «до» и «после». Что детский вопрос, прозвучавший сегодня, был лишь первой тихой трещиной в фундаменте нашего дома. А завтра начнется его обвал.
Они приехали не послезавтра, как договаривались, а уже на следующий день ближе к вечеру. Звонок в домофон прозвучал как сирена тревоги. Миша, игравший на ковре, вздрогнул и прижался ко мне. Я сделала глубокий вдох и нажала кнопку.
Через несколько минут на лестничной площадке раздался громкий гул голосов и стук каблуков. Дверь распахнулась, и в прихожую ворвалась Ирина. Она несла с собой вихрь дешевого парфюма с яркими фруктовыми нотами и энергию, которая моментально заполнила все тесное пространство.
— Братец! Родной мой! — прокричала она, едва переступив порог, и, отодвинув меня в сторону, бросилась обнимать вышедшего из спальни Максима.
За ней, переступая ногами в громадных потрепанных кроссовках, вошел подросток. Кирилл. Пятнадцатилетний парень, которого я видела последний раз несмышленышем. Теперь это был угловатый, долговязый юноша с недовольным выражением лица и наушниками на шее. Он молча поставил на пол огромный спортивный чемодан, который оставил царапину на ламинате, и уставился в телефон.
— Аннушка! Хозяюшка! — Ирина, отпустив Максима, развернулась ко мне. Ее объятия были театрально-крепкими, а поцелуй в щеку — громким и мокрым. — Простите, что ворвались, как снег на голову! Там с электричками накладка вышла, решили не ждать. Ты же не обиделась?
— Нет, что вы, — автоматически ответила я, чувствуя, как ее духи перекрывают собой все привычные запахи дома: запах вечернего супа, яблочного пирога, чистого белья. — Проходите.
Ирина окинула прихожую и крошечную гостиную одним быстрым, оценивающим взглядом. Ее глаза, ярко подведенные, будто бы сканировали пространство, вычисляя стоимость ремонта, мебели, самого воздуха.
— Ой, — сказала она, и в ее голосе прозвучала фальшивая нота удивления. — А я-то думала, у братца в Москве эдакие хоромы. А тут… Мило, уютно. Прямо гнездышко.
Максим, стоявший с глуповатой улыбкой на лице, помрачнел.
— Квадратов не хватает, — пробурчал он. — Но что есть.
— Да что ты, Макс, все прекрасно! — Ирина снова заверила, снимая ярко-розовое пальто. — Главное — крыша над головой. А уж мы тебя не стесним, правда, Кирюш?
Кирилл что-то буркнул, не отрываясь от экрана.
Мой взгляд упал на Мишу. Он стоял, застенчиво ухватившись за край моей юбки, и смотрел на высокого двоюродного брата как на пришельца.
— Миша, поздоровайся с тетей Ириной и двоюродным братом.
— Здравствуйте, — тихо пискнул он.
Ирина снизошла до него, присев на корточки с преувеличенным умилением.
— Ах ты мой хороший! Какой большой стал! В папу весь. Ну прямо вылитый Максим в его годы.
Ее рука потянулась потрепать его по волосам, но Миша инстинктивно отшатнулся и спрятался за меня. Рука Ирина повисла в воздухе, а улыбка на ее лице на мгновение стала жесткой, как маска. Затем она легко поднялась.
— Скромный какой. Это хорошо.
— Я покажу, где вы будете жить, — сказала я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Мы освободили гостиную. Миша пока переедет к нам.
Я провела их в комнату. За два часа мы с Максимом кое-как перенесли игрушки и детские вещи в спальню, освободили диван-кровать. Теперь комната, всегда бывшая немного детской, с его рисунками на холодильнике и маленьким столом для лепки, выглядела голой и чужой.
Ирина, войдя, сразу подошла к окну, отдернула мою льняную штору.
— Вид не ахти, на соседнюю стену, — констатировала она. — Ну да ладно. Кирюха, ставь чемодан сюда. Осторожно, не поцарапай обои, они, я смотрю, дорогие, — это прозвучало как издевка.
Кирилл швырнул чемодан на диван так, что тот сполз с него и грохнулся на пол. Максим, стоявший в дверях, даже не шелохнулся.
— Извините, — пробормотал я, сама не зная, за что извиняюсь.
— Чего там, — махнула рукой Ирина. — Живой, не деревянный. Так, где у вас тут, Аннушка, на кухне чайник? Я братца чайком угощу, он у меня замерзший с работы, наверное.
И она, как будто была здесь хозяйкой, прошла на кухню. Я бросила беспомощный взгляд на Максима, но он уже следовал за ней, оживленно рассказывая что-то про транспортные проблемы в городе.
Вечером я накрыла на стол для ужина. Пришлось добавить еще два прибора, и стол стал тесным. Ирина, не дожидаясь приглашения, уселась на мое привычное место, справа от Максима.
— Ох, и устала я с дороги, — вздохнула она, накладывая себе картофельного пюре щедрой горкой. — Спасибо, родные, что приютили. Чувствую, прямо сердцем отдыхаю. У себя-то там, в нашей дыре, одни проблемы. То трубы текут, то соседи скандалят. А тут тишь да гладь. Ты, Макс, молодец, твердую почву под ногами сделал.
Максим расправил плечи под ее похвалой.
— Да ничего особенного, — сказал он, но было видно, что он благодарен за эти слова.
— Особенного-то как раз, — продолжала Ирина, играя вилкой. — Своя квартира в Москве — это ж не хухры-мухры. Особенно если она грамотно оформлена. А ты, братец, оформил все, как следует? На себя?
Вопрос повис в воздухе невинной, казалось бы, заботой. Но меня он кольнул. Я посмотрела на мужа.
— Конечно, на себя, — ответил Максим, хмурясь. — А как иначе?
— А то как некоторые, — Ирина многозначительно подняла брови, словвато в комнате были еще какие-то «некоторые». — Женятся, а потом делят, скандалы, суды. Ужас. Я так рада, что у тебя голова на плечах.
Ужин прошел в ее монологе. Она говорила о своих неудачах, о непутевом бывшем муже, о том, как тяжело растить сына одной. Максим кивал, вставлял сочувствующие фразы. Кирилл уплетал котлеты, громко чавкая и уставившись в свой телефон, с которого доносилось стрекотание какой-то игры. Миша почти не ел, притихший и испуганный.
Позже, укладывая Мишу спать на наш раскладной диванчик в углу спальни, я пыталась успокоить его.
— Все хорошо, малыш. Они скоро уедут.
— Мама, а почему тетя Ирина назвала нашу квартиру «дыркой»? — прошептал он.
— Она не нашу, она про свою. Спи, солнышко.
Когда я вернулась на кухню помыть посуду, гостиная была уже закрыта. Из-за двери доносился приглушенный, но громкий голос Ирины и басовитый смех Максима. Они разговаривали. Смеялись. Как будто у них был свой маленький праздник за этой дверью, в комнате, которая еще утром была наполнена светом от Мишиного акварельного солнышка на окне.
Я стояла у раковины, и вода была ледяной, но я не чувствовала этого. Я чувствовала другое. Ощущение, что я в своем доме стала призраком. Невидимой, неслышной служанкой, которая кормит, убирает, стелит постель, но в чью жизнь больше не впускают.
Поздно ночью, когда Максим уже спал, я лежала без сна. В тишине до меня донесся звук — скрип открывающейся двери в гостиную, мягкие шаги на паркете. Кто-то вышел на кухню. Я затаила дыхание, прислушиваясь. Послышался скрежет зажигалки, затем — глубокую затяжку и тихий выдох. Запах сигаретного дыма медленно пополз в сторону спальни.
Это был Кирилл. Он курил на нашей кухне. У открытого окна. Как у себя дома.
Я закрыла глаза, пытаясь заглушить нарастающую тревогу. Предчувствие, посетившее меня вчера, обретало плоть и запах. Оно сидело теперь на нашем диване, курило на нашей кухне и тихо шепталось с моим мужем за закрытой дверью.
И этот шепот, я поймала его обрывок, когда проходила мимо в туалет, звучал так: «…Братец, а ты квартиру-то на себя оформил? А то мало ли что…»
Фраза повисла в темноте, как ядовитый паук, плетущий первую, почти невидимую нить паутины.
«Пару недель» растянулись на месяц. На календаре сменялись числа, а ощущение временности не наступало. Напротив, Ирина и Кирилл укоренялись с каждым днем, как сорняк, пускающий невидимые корни в щели между плитками.
Наше жилье преображалось, теряя привычные черты. В ванной на полочке поселились яркие мужские шампуни и банки с гелями Кирилла, вытеснив Мишину детскую пенку в угол. На холодильнике исчезли его магнитики-буквы, а вместо них появилась записка жирным маркером: «Кирюха, купи сигарет. Мам».
Утро теперь начиналось не с тихого звона ложек, а с грохота душевой кабины и хлопанья дверей. Ирина вставала поздно, выходила на кухню в ярком халате и сразу включала на телевизоре какой-нибудь ток-шоу на полную громкость.
— Аннушка, а кофе у тебя растворимый? Я зерновой не могу, — кричала она мне в спину, пока я собирала Мише завтрак в сад. — И сахарку положи. Я сладкоежка.
Я молча ставила перед ней банку и старалась быстрее вывести Мишу из дома. Мне не хотелось, чтобы он слышал, как тетя Ирина обсуждает с экрана «непутевых жен, которые и борща нормального сварить не могут».
Максим будто не замечал происходящего. Вернее, он видел, но его взгляд стал скользящим, уклончивым. Он с удовольствием завтракал с сестрой, смеясь над ее колкими комментариями про телеведущих, и спешил на работу, избегая моего молчаливого вопроса. По вечерам они с Ириной запирались в гостиной. Оттуда доносился приглушенный смех, а иногда — серьезные, монотонные разговоры. Раз я услышала обрывок фразы Ирины: «…нужно только твое согласие, братец. Все легально, я проверяла». Максим что-то неразборчиво ответил.
Кирилл жил своей жизнью, проходя через квартиру, как тень. Он почти не разговаривал, лишь изредка бросал короткие, уничтожающие реплики. Однажды Миша, пытаясь наладить контакт, робко спросил его о игре на телефоне.
— Отстань, сопляк, — просто сказал Кирилл, даже не подняв головы.
Миша отпрянул, будто его ударили. С тех пор он старался не попадаться двоюродному брату на глаза.
Настоящая война началась из-за игрушек. Изначально мы сложили самые дорогие Мише сердцу вещи — старую плюшевую собаку, подаренную моим отцом, набор деревянных паровозиков — в коробку в нашей спальне. Но остальное оставалось в общей стопке в углу гостиной, где теперь спал Кирилл.
Как-то вечером Миша, вернувшись из сада, сразу потянулся к своему любимому желтому экскаватору.
— Мама, а где мой экскаватор?
Мы с ним обыскали всю спальню. Нигде. Я с тяжелым сердцем постучала в дверь гостиной.
— Кирилл, извини, не видел ли ты Мишин игрушечный экскаватор? Желтый, такой.
Он лежал на диване, уставившись в телефон.
— Неа.
— Может, случайно в твои вещи попал?
— Я сказал — не видел.
Ирина, сидевшая рядом и листающая журнал, подняла на меня глаза.
— Аннушка, что за допрос? Ребенок игрушку потерял, так это ему наука — за своими вещами следить. Нечего по чужим углам шарить.
— Я не шарила, я спрашиваю, — холодно сказала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы бессилия.
— Ну так спросила, иди. Мы тут с братцем дела обсуждаем.
Я закрыла дверь. Через полчаса, когда Кирилл пошел в туалет, я мельком заглянула в гостиную. Под его диваном, в пыли, лежал желтый экскаватор. Сломанный. Ковш был оторван.
Вечером я попыталась поговорить с Максимом. Мы стояли на балконе, куда я вытащила его, чтобы нас не услышали.
— Максим, это не может так продолжаться. Месяц! Они ломают Мишины вещи, Ирина ведет себя как хозяйка, а Кирилл…
— Что Кирилл? — он прервал меня, и в его голосе прозвучала раздраженная усталость. — Подросток. У него возраст такой. А Ирина… Она пытается встать на ноги. Ей тяжело. Ты хоть немного сочувствия прояви.
— Сочувствия? — я прошептала, не веря своим ушам. — А кто проявит сочувствие к нашему сыну? Который боится в своем доме пройти на кухню?
— Он не боится, ты его накручиваешь. Ты вообще стала истеричкой, Анна. Вечно недовольная, кислая. Раньше такой не была.
От его слов стало физически больно, будто он ударил меня в грудь.
— Раньше в нашем доме не было чужих людей, которые разрушают все, что мы с тобой…
— Они не чужие! — резко оборвал он меня. Его лицо, освещенное тусклым светом из окна, исказила злость. — Это моя семья. Моя кровь. А ты… Ты просто не понимаешь, что такое родственные узы. У тебя всегда все было слишком… правильно.
Он развернулся и ушел с балкона, хлопнув дверью. Я осталась одна в прохладной темноте, сдавленная чувством полного одиночества. Он сказал «ты» и «они». Разделил нас на два лагеря. И я была в проигрышном.
На следующее утро Ирина заявила, что ей нужно разобрать свой чемодан и «немного систематизировать вещи». Она попросила меня помочь передвинуть комод в гостиной. Максим уже ушел на работу. Я нехотно согласилась.
Пока мы сдвигали тяжелую старую мебель, она безостановочно болтала, вываливая на меня поток жалоб, сплетен и непрошеных советов о воспитании детей. Мои ответы были односложными. Я думала о том, чтобы поскорее закончить.
Когда комод отъехал от стены, за ним, в слое пыли и забытых клубков, лежала старая картонная папка. Ирина, ахнув, подняла ее.
— Ой, что это тут у вас за сокровища!
— Это мои старые бумаги, — быстро сказала я, узнав папку. Это были университетские конспекты и черновики. — Давай я заберу.
— Подожди, интересно же! — с детской, наигранной увлеченностью она открыла папку. Конспекты ее не интересовали. Ее пальцы, с ярким маникюром, листали страницы, пока не наткнулись на толстую тетрадь в клеточку с кожаной обложкой. Мое сердце замерло.
Это был мой старый дневник. Вернее, не совсем дневник. Тетрадь, куда я в первые годы жизни с Максимом, в моменты тоски и непонимания, записывала свои мысли, страхи, сомнения. Попытки разобраться в себе и в наших холоднеющих отношениях. Я давно о ней забыла.
— Ой, дневничок! — воскликнула Ирина, и в ее глазах вспыхнул азарт охотника, нашедшего слабое место добычи.
— Ирина, отдайте, пожалуйста. Это личное.
— Да что ты, я же не читаю! — засмеялась она, но тетрадь уже была открыта на случайной странице. Ее взгляд пробежал по строчкам. И лицо ее преобразилось. Игривость сменилась выражением притворного, преувеличенного ужаса, смешанного с торжеством.
— Аннушка… — протянула она с фальшивой дрожью в голосе. — Да что же это такое…
— Что? Отдайте мне!
Но было уже поздно. В этот момент на кухню вышел Максим. Он вернулся с работы за забытыми документами.
— Что тут у вас? — спросил он, смотря на нашу странную сцену: я, бледная, тянусь за тетрадью, Ирина, прижимающая ее к груди с трагическим видом.
— Братец… — голос Ирина задрожал уже по-настоящему искусно. — Я нечаянно… нашла. Не читай. Не нужно.
— Что не нужно? — нахмурился Максим, приближаясь.
— Нет, правда, — Ирина сделала шаг назад, но так, чтобы он мог видеть обложку тетради. — Это же личное Анны. Там такие вещи… о тебе. Лучше не надо. Чтобы потом не было больно.
Мое сердце бешено колотилось. Я хотела крикнуть, вырвать, но ноги стали ватными.
— Отдай, — тихо, но твердо сказал Максим.
Ирина, с видом мученицы, совершающей тяжкую обязанность, протянула ему тетрадь. Максим взял ее. Он открыл ту самую страницу. Его глаза быстро бежали по строчкам, которые я когда-то писала с горькими слезами: «Иногда мне кажется, что мы не муж и жена, а сокамерники…», «Он смотрит на Мишу как на обязанность, а на меня — как на мебель…», «Что, если он никогда меня не любил? Что, если этот брак — ошибка?..».
Я видела, как с каждой прочитанной строчкой его лицо каменеет. Щеки вваливаются, губы плотно сжимаются в белую ниточку. В глазах, которые он наконец поднял на меня, не было ни гнева, ни боли. Там была пустота. И лед. Такой лед, от которого кровь стынет в жилах.
Он медленно, с преувеличенной аккуратностью закрыл тетрадь.
— Так вот что ты на самом деле думаешь, — произнес он. Его голос был тихим, плоским, без единой эмоциональной ноты. — Хорошо.
Он развернулся и пошел к выходу. На пороге он обернулся, его взгляд скользнул по мне, по Ирине, которая старалась сделать скорбное лицо.
— Очень хорошо. Теперь все понятно.
Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Ирина выдохнула, и на ее лице расцвела едва сдерживаемая, торжествующая улыбка.
— Ну вот, — сказала она сладким, ядовитым тоном. — Сама виновата, Аннушка. Дурные мысли на бумагу сбрасывать нельзя. Они, как тараканы, потом выползают на свет божий и всех пугают.
Я не ответила. Я смотрела на дверь, за которой только что исчез мой муж. И чувствовала, как под ногами окончательно рушится последняя хлипкая перемычка между нами. Не осталось ничего. Только ледяная пустота в его взгляде и ядовитое торжество в глазах его сестры.
Точка невозврата была не пройдена. Она была с грохотом пересечена. И я стояла по одну ее сторону, одна, а все, что я когда-то считала семьей, осталось по другую.
После истории с дневником в квартире установилась тишина. Не мирная, а густая, тягучая, как болотная жижа. Максим перестал не то что разговаривать — он перестал меня видеть. Его взгляд скользил по мне, как по предмету мебели — стулу или шкафу, который всегда стоял здесь и никуда не денется.
Он ужинал молча, выходил из ванной, не отвечая на мое «доброе утро», ложился спать, повернувшись к стене. Его мир сузился до двух точек: работа и гостиная, где его ждала Ирина. Там они о чем-то шептались, там смеялись, там он был другим человеком — оживленным, вовлеченным.
Я пыталась пробить эту стену один раз. Подкараулила его утром в прихожей, когда он надевал пиджак.
— Максим, нам нужно поговорить. Хотя бы о Мише. Он все чувствует.
Он поправил воротник, глядя в зеркало, будто обращаясь к своему отражению.
— О чем говорить? Ты все уже сказала. Черным по белому. Доверять бумаге больше можно, чем словам.
— Это были старые записи! Отчаяние! Ты же сам…
— Я ничего не обязан, — резко перебил он, наконец повернувшись ко мне. В его глазах стоял тот самый лед. — Ты высказала свое истинное мнение. Я принял это к сведению. Теперь у меня есть дела поважнее.
«Дела поважнее» — это была Ирина. Она теперь полностью взяла на себя роль его доверенного лица и «спасительницы». Она постоянно что-то ему нашептывала, жаловалась на свои несчастья, а потом, за чаем, плавно переходила к «деловым» вопросам.
Как-то раз, вынося мусор, я услышала обрывок их разговора на кухне. Дверь была приоткрыта.
— …нужно только твое присутствие и подпись, братец, — говорил сладкий голос Ирины. — Я все организую. Это же для моего будущего, для Кирилла. Ты же не оставишь нас в беде? Я знаю, что у тебя там на работе можно взять под хороший процент, для своих…
Я замерла с мусорным ведром в руках. Сердце заколотилось. «Взять… под процент»? Максим что-то неразборчиво пробормотал в ответ, но тон его голоса был не отказным, а задумчивым, соглашающимся.
В этот момент из гостиной вышел Кирилл. Увидев меня у двери, он медленно, преувеличенно оскалился. Не сказал ни слова. Просто прошел мимо, нарочито толкнув меня плечом. Ведро дрогнуло в моих руках.
Миша стал боязливым и тихим, как мышонок. Он перестал играть в гостиной, даже если там никого не было. Его мир съежился до нашей спальни и кухни под моим присмотром. Он часто вздрагивал от громких звуков, а когда за стеной раздавался хохот Ирины или грубый голос Кирилла, он инстинктивно прижимался ко мне.
Однажды вечером, купая его, я заметила на его тонкой бледной лопатке синевато-желтоватое пятно. Синяк.
— Миш, родной, это откуда? Упал?
Он опустил голову, играя пеной.
— Нет…
— Тогда как? — я старалась, чтобы голос звучал мягко, но внутри все сжалось.
Он долго молчал, а потом, чуть слышно, проговорил:
— Это Кирилл… Я попросил у него назад мой синий грузовичок. Он лежал у него под кроватью. А он сказал: «На, получай». И толкнул меня… я об угол стола ударился.
В глазах у него стояли слезы, но он героически сдерживал их, чтобы не расплакаться. В этот момент во мне что-то переломилось. Не страх, не усталость — тихая, холодная ярость. Ярость волчицы, у которой трогают детеныша.
Я быстро вытерла его, укутала в полотенце и посадила на кровать.
— Жди здесь, солнышко. Я сейчас.
Я вышла в коридор. Из гостиной доносились звуки телевизора. Я не стала стучать. Я распахнула дверь.
В комнате было накурено. Кирилл полулежал на диване, закинув ноги на спинку, и смотрел в телефон. Ирина сидела рядом, что-то жевала, глядя в экран.
— Кирилл, — сказала я, и мой голос прозвучал непривычно твердо. — Выйди, пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.
Он медленно, с преувеличенной неохотой перевел на меня взгляд.
— Чего надо?
— Выйди. Сейчас.
Ирина оторвалась от телевизора, ее брови поползли вверх.
— Аннушка, что за тон? Ты в своем уме? Парень отдыхает.
— Он отдыхал, когда толкал моего пятилетнего сына об стол? — мой голос начал повышаться. Я не могла сдержаться. — У Миши на спине синяк размером с ладонь! Ты это видела?
На лице Ирины промелькнуло раздражение, но она быстро взяла себя в руки.
— Ой, детки, что с них возьмешь? Поиграли, не поделили, случайно толкнулся. Ты делаешь из мухи слона.
— Это не муха! Это мой ребенок! — я уже почти кричала, повернувшись к Кириллу. — Ты! Больше никогда не трогай моего сына! Понял? Никогда!
Кирилл презрительно фыркнул и снова уткнулся в телефон.
— Заткнись, дура.
Этого было достаточно. Я сделала шаг вперед, выхватила у него из рук телефон и швырнула его на диван.
— Я с тобой разговариваю! Смотри на меня, когда я с тобой говорю!
В комнату, привлеченный шумом, вошел Максим. Он стоял на пороге, его лицо было искажено гримасой гнева.
— Что здесь происходит? Крики, скандалы?
— Максим, этот… этот твой племянник ударил Мишу! У него синяк! — я повернулась к нему, ища в его глазах хоть каплю понимания, сочувствия.
Ирина моментально вскочила и бросилась к брату, хватая его за руку.
— Братец, она с ума сошла! Набросилась на моего ребенка, как фурия! Орет, вещи швыряет! Кирюха просто нечаянно его задел, а она… она его чуть ли не убить готова!
Максим посмотрел на меня. Не на синяк, который он даже не потрудился проверить, а на мое лицо — красное от слез и ярости, на мои сжатые кулаки. И в его взгляде я увидела не просто лед. Я увидела отвращение.
— Успокойся, — прошипел он. — Ты себя недостойно ведешь.
— Я? Я себя недостойно ведешь? А он, этот грубиян, который курит у нас в доме, ломает игрушки и бьет детей — он ведет себя достойно?
Я не успела ничего больше сказать. Рука Максима, тяжелая и стремительная, со свистом рассекла воздух и со всей силы ударила меня по щеке.
Звук был негромкий, глухой, прикладно-мокрый. Но в моей голове он прозвучал как взрыв. Мир на мгновение погрузился в немое кино. Я не чувствовала боли — только оглушительный звон в ушах и жгучее тепло, разлившееся по левой стороне лица.
Я отшатнулась, прислонившись к косяку двери. Глаза сами собой наполнились водой, и сквозь эту водяную пелену я увидела, как Максим опускает руку. На его лице мелькнуло что-то вроде удивления, будто он и сам не ожидал от себя такого. Но это было лишь на долю секунды.
В наступившей звенящей тишине было слышно только тяжелое дыхание Максима и довольное посапывание Ирины, которая прижалась к нему, как к защитнику.
И тогда, в этой тишине, Ирина произнесла слова тихим, сочувствующим, ядовитым шепотом. Она говорила Максиму, но смотрела прямо на меня, и в ее глазах плясали торжествующие чертики.
— Вот видишь, братец… Чужая она тебе. Чужая кровь, чужие мысли. И ребенка своего настраивает против родни. Настоящая семья так не поступает.
Я не слышала больше ничего. Я отвернулась и, шатаясь, пошла по коридору. В спальне на кровати сидел Миша. Он все слышал. Его глаза были огромными от ужаса, полными слез. Он видел, как его отец ударил его мать.
Я подошла, села рядом и просто обняла его, прижав к себе. Прижимала так сильно, как будто могла защитить его от всего мира, от этого дома, от звука той пощечины, который теперь навсегда будет жить в его памяти.
А за стеной снова заговорили. Уже спокойно. Будто ничего и не произошло. Просто убрали со стола ненужную, разбитую вазу и продолжили ужинать.
Тот вечер закончился без слов. Я молча собрала в спортивную сумку самое необходимое для себя и Миши: одежду, документы, его любимого плюшевого медведя. Максим не вышел из гостиной. Ирина, сидя с ним за столом, громко говорила что-то утешительное, бросая в мою сторону колючие, торжествующие взгляды.
Миша, бледный и молчаливый, позволил одеть себя, не задавая вопросов. Его детское доверие к миру было разбито вдребезги тем звуком — глухим ударом ладони по щеке. Он лишь крепче прижимал к себе медведя, как будто тот мог его защитить.
Мы вышли в подъездную темноту. Холодный ночной воздух обжег легкие. Я повела его к машине, старенькому хэтчбеку, который был записан на меня. Ключи дрожали в моих пальцах, и с третьей попытки я смогла открыть дверь.
— Мама, куда мы едем? — тихо спросил он, когда машина, наконец, тронулась.
— К бабушке. К моей маме. Ты же любишь бывать у бабушки?
Он кивнул, уткнувшись лицом в мягкую игрушку. В зеркале заднего вида я видела, как огни нашего дома — нет, уже не нашего, а просто дома — медленно уплывают в темноту и исчезают. Щека горела. Но внутри было еще больнее. Там была пустота, которую заполнял только холодный, рациональный страх: «Что теперь?»
Мама жила на окраине Москвы, в старом панельном доме. Ее удивлению не было предела, когда она открыла дверь глубокой ночью и увидела нас с сумками и потухшими глазами. Она ничего не спросила. Просто обняла, завела внука в комнату, уложила на диван, укрыла одеялом и вернулась ко мне на кухню.
— Рассказывай, — сказала она просто, ставя передо мной кружку горячего чая.
И я рассказала. Все. Про Ирину, про дневник, про синяк у Миши, про пощечину. Говорила монотонно, без слез, словно составляла протокол происшествия. Слезы пришли позже, когда я дошла до момента, как Максим даже не вышел нас проводить. Тогда я разрыдалась — тихо, безнадежно, уткнувшись в стол. Мама молча гладила меня по спине.
Первые дни прошли в оцепенении. Я звонила Максиму. Он не брал трубку. Я писала ему в мессенджер: «Нам нужно поговорить о Мише. Хотя бы о нем». В ответ — молчание. Единственным признаком того, что он видит мои сообщения, была синяя галочка «прочитано».
Через неделю молчание прервала Ирина. Ее звонок всплыл на экране как предупреждение об опасности.
— Аннушка, — ее голос звучал сладко и озабоченно. — Ты где пропадаешь? Братец волнуется.
— Передай Максиму, что я жду его звонка, чтобы обсудить дальнейшее, — сухо ответила я.
— Ой, да брось ты эту гордость! Возвращайся, мирись. Он, конечно, вспылил, но он же мужчина… А нам, кстати, срочно нужно кое-какие бумаги из твоей тумбочки в спальне. Там, кажется, твой паспорт лежит? И свидетельство Мишино о рождении? Мы бы сами взяли, но ты же замки не меняла? Максим стесняется тебя беспокоить.
Ледяная рука сжала мое сердце. Зачем им наши с Мишиными документами?
— Нет, не меняла. Но документы вам не нужны. Если Максиму что-то нужно, пусть позвонит мне сам.
— Ну, как знаешь, — голос Ирины моментально потерял слащавость и стал холодным. — Сама потом не жалуйся.
Она бросила трубку. Я сидела, глядя на телефон, и чувствовала, как по спине ползет холодный, липкий страх. Он оказался пророческим.
Через три дня мне позвонила Ольга, моя бывшая однокурсница и единственная подруга, которая еще поддерживала связь. В ее голосе была неподдельная тревога.
— Ань, ты сиди? Мне нужно тебе кое-что сказать. Только не паникуй.
— Говори.
— Ты же помнишь, мой Сережа работает в том же бизнес-центре, что и твой Максим? Ну так вот. Сережа вчера в курилке столкнулся с ним… и с какой-то яркой блондинкой, похожей на ту самую сестру, что у тебя жила. Они о чем-то оживленно говорили, а потом Сережа мельком услышал… Ань, он услышал, как твой муж сказал что-то про «кредит под залог» и «сделку нужно завершить до пятницы». Он уверен, что речь шла о квартире. Потому что Максим сказал: «Жилье-то надежное, проблем быть не должно».
Мир вокруг поплыл. Я схватилась за спинку стула, чтобы не упасть.
— Кредит? Под залог нашей квартиры?
— Сережа так понял. Ань, ты в курсе было?
Я была не в курсе. Я была полной идиоткой, которая думала, что хуже уже не будет. Оказывается, будет. Намного хуже.
На следующий день я, не сказав маме правды, поехала к юристу. К знакомому юристу Ольги, женщине лет пятидесяти с умными, усталыми глазами и манерой говорить тихо, но очень четко. Ее звали Елена Викторовна.
Я изложила ей всю историю, как на исповеди. Она слушала, делая пометки в блокноте, не перебивая.
— Вы собственник квартиры? — спросила она первым делом, когда я закончила.
— Нет. Квартира была куплена Максимом до брака, на деньги от продажи его доли в родительской квартире в родном городе. Прописаны мы все там: я, он, Миша.
Елена Викторовна медленно выдохнула.
— Это осложняет ситуацию, но не делает ее безнадежной. Поскольку квартира приобретена до брака, она является его личной собственностью. Распоряжаться ею — закладывать, продавать — он может самостоятельно. Однако, — она сделала паузу, глядя на меня поверх очков, — если он берет кредит, а вы не были согласны и не подписывали никаких документов, это один момент. И второй, самый важный: у вас есть несовершеннолетний ребенок, прописанный в этой квартире.
— Что это меняет?
— Меняет все, Анна. Для совершения любой сделки с жильем, где прописан несовершеннолетний, особенно если это его единственное жилье, необходимо разрешение органов опеки. Они обязаны убедиться, что права ребенка не ущемлены, что ему предоставят равнозначное жилье. Давал ли муж вам или в опеку подписывать какие-либо бумаги? Извещения?
— Нет! Ничего.
— Хорошо. Это первый пробел в их схеме, если она есть. Теперь второй момент. Если кредит взят в браке и потрачен не на нужды семьи — а вложение в бизнес сестры явно не является вашей семейной потребностью, — вы можете в судебном порядке оспорить сделку и потребовать признать этот долг личным долгом мужа. Но для этого нужны доказательства.
— Какие доказательства?
— Любые. Переписки, где упоминается этот кредит или бизнес Ирины. Свидетельские показания — вашей подруги, ее мужа. Выписки по счетам, если вы сможете их получить, пока у вас есть доступ к онлайн-банку. Наконец, официальные запросы в банки, когда будете подавать иск. Но, Анна, — ее голос стал совсем мягким, но от этого не менее жестким, — вы должны понимать масштаб. Если он не сможет платить по кредиту, квартиру заберут банки в счет долга. Ваш сын останется без жилья, прописанным в несуществующей квартире. Вы, как его мать, будете отвечать за его благополучие. А если вы все еще будете числиться женой, на вас могут попытаться повесить часть долгов. Вам нужно действовать быстро и хладнокровно.
Я слушала ее, и у меня подкашивались ноги. Юридические термины смешивались в голове в одну угрожающую кашу. Но суть была ясна и страшна: мой муж, поддавшись на уговоры сестры, поставил под удар крышу над головой нашего сына.
— Что мне делать? С чего начать?
— Во-первых, официально зафиксируйте факт своего ухода и причину. Подайте заявление в полицию о факте семейного насилия — той самой пощечины. Это будет важно для суда. Во-вторых, собирайте все доказательства, о которых я сказала. В-третьих, готовьтесь подавать на развод и одновременно — иск о признании кредитной сделки недействительной в части защиты интересов ребенка и о разделе долгов. Это долгая и тяжелая процедура.
Она дала мне список необходимых действий и назвала приблизительную сумму ее услуг. Цифра была пугающей, но я лишь кивнула. У меня не было выбора.
Выйдя от нее на улицу, я не почувствовала облегчения. Я чувствовала себя солдатом, которого только что бросили на передовую без оружия и бронежилета, лишь с картой минных полей. И мин этих было вокруг больше, чем безопасной земли.
Я села в машину и расплакалась. Не от жалости к себе, а от бессильной ярости. Ярости на Максима, на Ирину, на саму себя за то, что допустила это. Потом я вытерла слезы, посмотрела на список, составленный Еленой Викторовной, и завела двигатель.
Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то новое — холодная, острая решимость. Они отняли у меня мужа, покой, ощущение дома. Но они не отнимут у моего сына его законных прав. Не отнимут будущего.
Я поехала в ближайший районный отдел полиции. Мне предстояло дать свои первые показания. Начиналась война, к которой я была не готова. Но отступать было уже некуда. Точка невозврата осталась далеко позади, и теперь передо мной была только одна дорога — вперед, сквозь этот юридический и эмоциональный ад.
Я готовилась к этому дню как к штурму. В кармане лежала распечатка с краткой памяткой от юриста: мои права, ключевые фразы, напоминание не поддаваться на провокации. Я позвонила Максиму с утра — он, как всегда, не ответил. Тогда я отправила сообщение: «Буду сегодня в 19:00, чтобы забрать остальные вещи. Будь дома. Нам нужно поговорить». Синяя галочка появилась мгновенно, ответа не последовало. Он был предупрежден.
Подъезд встретил меня знакомым запахом сырости и лака для дверей. Я медленно поднялась на наш этаж. У меня тряслись руки, но внутри была ледяная пустота. Я вставила ключ в замок — он все еще работал — и толкнула дверь.
Волна шума, духоты и смрада ударила мне в лицо. Я застыла на пороге, не веря своим глазам.
В прихожей горой лежала грязная обувь, среди которой я узнала сапоги Ирины и гигантские кроссовки Кирилла. Вешалка сломалась под тяжестью чужих курток и пальто. В воздухе висел плотный запах табака, спиртного, пережаренного масла и чего-то затхлого.
Но главное действо разворачивалось в гостиной. Там, где когда-то стоял Мишин столик для рисования, теперь был заставленный бутылками и чипсами стол. В комнате было человек пять или шесть. Незнакомые мужчины с нагловатыми лицами, какая-то ярко накрашенная девушка. И в центре — Ирина, в кричащем домашнем халате, с сигаретой в руке. Она хохотала, запрокинув голову, слушая рассказ одного из гостей.
На диване, в стороне от общего веселья, сидел Максим. Он был пьян. Это было видно по его мутному, несфокусированному взгляду и неестественно расслабленной позе. Перед ним стояла бутылка пива. Он смотрел куда-то в пространство, не участвуя в общем гвалте.
Их пир прекратился, когда все увидели меня. Музыка из колонки, которую я не сразу заметила, продолжала играть.
— О! — Ирина первая пришла в себя. Ее улыбка растянулась, став сладкой и ядовитой. — Гостья из прошлого! Аннушка, милая, а мы тебя не ждали! Проходи, присоединяйся! Только, чур, без скандалов, хорошо?
Я не ответила. Я шагнула внутрь, и мой взгляд упал на паркет. По всей его поверхности были размазаны жирные пятна, валялись окурки, лужица от чего-то темного. На моем любимом кресле, купленном в первые месяцы жизни здесь, кто-то поставил грязную тарелку.
— Что вы здесь устроили? — прозвучал мой голос, тихий и хриплый от сдерживаемых эмоций.
— Устроили? — Ирина притворно округлила глаза. — Живем, родная! Хозяин не против. — Она кивнула в сторону Максима.
Максим медленно поднял на меня взгляд. В его пьяных глазах не было ни раскаяния, ни стыда. Только глухая враждебность.
— Пришла… — пробормотал он. — Чего надо?
— Я писала тебе. Забрать наши вещи. И поговорить.
— Ой, поговорить! — закатила глаза Ирина. — Опять будет ныть про свои права? Братец, лучше отдай ей ее тряпки и пусть идет. Не порти людям праздник.
— Максим, — я сделала шаг к нему, игнорируя ее. — Мы должны поговорить наедине.
— Все, что ты должна была сказать, ты уже написала в своей дурацкой тетрадке, — он отмахнулся от меня рукой. — Убирайся.
В груди все закипело. Холодная решимость начала трещать по швам.
— Нет, Максим. Мы поговорим сейчас. Про кредит. Про тот кредит под залог квартиры, который ты взял, чтобы вложить в «бизнес» твоей сестры.
В комнате на секунду стало тихо. Даже гости притихли, почуяв настоящий скандал. Ирина перестала улыбаться. Ее лицо стало настороженным и жестким.
— Что ты несешь? — скривился Максим, но в его голосе прозвучала неуверенность.
— Я знаю все. И про кредит, и про то, что для залога квартиры, где прописан несовершеннолетний ребенок, нужно разрешение органов опеки. Которого у тебя нет. Эта сделка может быть оспорена.
Максим побледнел, но не от страха, а от ярости. Он с трудом поднялся с дивана.
— Ты… ты следила за мной? Шпионила?!
— Мне не нужно было шпионить. Ты сам все рассказал, громко обсуждая это в курилке на работе! Ты поставил под удар жилье собственного сына! Ради чего? Ради этой аферистки? — я выкрикнула последнее слово, указав пальцем на Ирину.
Та взорвалась.
— Как ты смеешь меня оскорблять, дрянь! Я помогаю брату делать деньги, в отличие от тебя, которая только вытягивала из него соки! Ты сама захотела уйти, вот он и ищет способы обеспечить настоящую семью!
— Настоящую семью? — захохотала я горько и истерично. — Вы посмотрите на него! Он деградировал за месяц! Он пьян, он в долгах, он живет в свинарнике, который вы тут устроили! И это ты называешь помощью?
— Хватит! — заревел Максим, шатаясь, он сделал пару шагов ко мне. — Вон из моего дома! Сейчас же! Ты здесь больше не хозяйка!
— Это не твой дом, Максим! Это наш с тобой сын здесь прописан! И ты не имеешь права разбазаривать его будущее!
В этот момент с дивана медленно поднялся Кирилл. Он все это время молча наблюдал, но теперь его лицо исказила злорадная усмешка. Он подошел ближе, нависая надо мной всей своей долговязой фигурой.
— Слышала, тетка? Тебе сказали — вали. Или тебе помочь выйти?
Его дыхание, с запахом перегара и сигарет, било в лицо. Я отпрянула.
— Не смей ко мне подходить!
— А что ты сделаешь? — он фыркнул. — Опять в полицию побежишь жаловаться? Нюня.
— Кирилл, отстань, — почему-то сказал Максим, но его голос был слабым, без командных ноток.
— Да она сама лезет, дядя Макс! Надо уважать учить.
Он протянул руку, будто чтобы схватить меня за плечо и вытолкнуть. Инстинктивно, не думая, я отшатнулась и со всей силы ударила его по руке.
— Руки убери!
Все произошло мгновенно. Кирилл, больше от неожиданности, чем от боли, заорал: «Ах ты, стерва!» и толкнул меня. Я потеряла равновесие и ударилась спиной о косяк двери. Боль пронзила спину, но я не упала.
В комнате начался хаос. Ирина завизжала: «Она на моего ребенка напала!» Гости загалдели. Максим что-то кричал, пытаясь встать между нами, но его шатало.
И тут, в самый пик этого ада, Ирина, пытаясь перекричать всех, выпалила фразу. Она кричала на Максима, отчаянно жестикулируя в мою сторону:
— Да выгони ты эту дуру наконец! Она тебе и не жена вовсе! Ты же сам говорил, что живешь с ней только из-за ребенка!
Повисла мертвая, оглушительная тишина. Даже музыка из колонки кем-то была приглушена. Все замерли. Ирина, осознав, что сказала, на мгновение прикрыла ладонью рот, но в ее глазах не было раскаяния, только яростное оправдание.
Я медленно повернула голову к Максиму. Он стоял, выпрямившись. Пьяный тускнел с его лица, сменяясь испугом, стыдом и злобой одновременно.
— Это… это правда? — спросила я так тихо, что слышно было только в этой звенящей тишине.
Он не ответил. Он просто смотрел на меня, и его молчание было красноречивее любых слов. Вся наша жизнь, все эти годы, его холодность, его отстраненность — все сложилось в одну ужасную, постыдную картинку. Я была не женой. Я была обязательством. Неудачным, обременительным, от которого нельзя избавиться из-за ребенка.
Во мне что-то оборвалось. Не боль, а последняя связь. Та самая тонкая ниточка надежды, которую я, сама того не осознавая, где-то в глубине души все еще хранила. Она лопнула.
Я не помню, что кричала дальше. Какие-то обвинения, может быть, слезы. Гости начали поспешно собираться, бормоча что-то невнятное. Ирина орала на Максима, обвиняя его в том, что он «разболтал». Кирилл злобно бубнил что-то себе под нос.
И в этот момент в дверь громко и настойчиво постучали.
Все затихли. Стук повторился — уже не стук, а удар кулаком по металлической пластине.
— Открывайте! Полиция!
Кто-то из соседей, не выдержав многоголосого скандала, дебоша и криков, вызвал наряд.
Максим, с трудом соображая, побрел открывать. На пороге стояли два полицейских в форме. Их строгие, непроницаемые лица выхватывали из полумрака прихожей картину разгрома, пьяных лиц и мою фигуру, прислонившуюся к стене с выражением полного опустошения.
— Кто здесь хозяин? Что здесь происходит? Кто звонил о нарушении общественного порядка? — посыпались официальные вопросы.
И тут начался новый виток хаоса. Ирина, мгновенно перевоплотившись, с плачем кинулась к полицейским, жалуясь на «сумасшедшую бывшую», которая ворвалась и напала на ее невинного сына. Я пыталась что-то сказать, но голос не слушался. Максим молчал, опустив голову, окончательно сломленный и жалкий.
Один из полицейских, внимательно оглядев всех, тяжело вздохнул.
— Всем присутствующим приготовить документы. Объяснять все будем в отделе. И, — он посмотрел на меня и на Максима, — по поводу семейно-бытового. Разбираться будем отдельно. Поехали.
Я потянулась за сумкой. Битва была проиграна. Но в этой проигранной битве я узнала страшную, окончательную правду. И это знание было хуже любого поражения.
Последствия того вечера растеклись по жизни серой, унылой рябью. Из полицейского отделения я вышла глубокой ночью. Протокол составили формально, как на «бытовую ссору с участием третьих лиц». Мое заявление о пощечине, поданное ранее, было приобщено к делу. Ирину и ее гостей отпустили с предупреждением о нарушении общественного порядка. Максима, пьяного и буйного, едва не задержали, но в итоге отпустили под расписку. Меня отвезли домой к маме. Офицер, пожилой мужчина с усталыми глазами, на прощание сказал: «Девушка, собирайте документы на развод. И ребенка поберегите. Тут уже не до жиру».
Он был прав. На следующий день я проснулась с ощущением, будто пережила тяжелую болезнь. Слабость была во всем теле, но в голове — непривычная, кристальная ясность. Все иллюзии были мертвы. Остался только холодный расчет.
Я позвонила Елене Викторовне, своему юристу.
— Все, как мы и предполагали, — сказала я, не тратя времени на преамбулы. — Он взял кредит. Я получила косвенное подтверждение. И еще кое-что. Я узнала, что он никогда не считал этот брак настоящим. Жил со мной только из-за ребенка.
На другом конце провода повисла короткая пауза.
— Это тяжело, Анна. Но с юридической точки зрения это ничего не меняет. Брак был зарегистрирован, ребенок рожден в браке. Права и обязанности остаются. Ваша задача сейчас — не эмоции, а сбор доказательств. Протокол из полиции у вас на руках?
— Да.
— Отлично. Это уже документ, подтверждающий неблагополучную обстановку. Теперь вам нужно любой ценой получить подтверждение кредита. Попробуйте зайти в ваш общий онлайн-банк, если у вас еще есть доступ. Посмотрите историю операций, уведомления.
Я села за ноутбук с трясущимися руками. Пароль от семейного кабинета в банке мы когда-то знали оба. Я ввела данные. Система запросила одноразовый код из смс. Смс приходило на телефон Максима. Доступа не было.
Тогда я пошла другим путем. Через Ольгу и ее мужа Сережу я вышла на коллегу Максима, с которым он когда-то дружил, но потом поссорился из-за какой-то рабочей истории. Мужчину звали Артем. Он согласился встретиться в кафе за городом, явно нервничая.
— Я не хочу проблем, — сказал он сразу, крутя в руках стакан с кофе. — Но то, что Максим творит… это уже за гранью. Он на работе последний месяц — зомби. Вечно на связи с этой своей сестрой, шепчутся о чем-то. И да, я случайно слышал, как он в бухгалтерии спрашивал про справку 2-НДФЛ для банка. Для крупного кредита. Это было недели три назад.
— Вы помните, в какой банк? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Артем помялся.
— Кажется, «Восточный экспресс»… Но я не уверен. Там логотип какой-то красно-черный. И, Анна… — он понизил голос, — я слышал, как его сестра ему звонила прямо в офисе. Она говорила что-то вроде «нужно, чтобы она подписала, скажи, что это формальность для детских пособий». Он после этого разговора был весь зеленый.
Мое сердце упало. Они планировали подсунуть мне какие-то бумаги для подписи. К счастью, я уже была далеко.
Эта информация стала еще одним кирпичиком. Я передала все Елене Викторовне. Она, в свою очередь, подготовила официальный запрос в несколько крупных банков, включая «Восточный экспресс», на предмет наличия кредитных договоров, где созаемщиком или залогодателем выступал Максим. Это было долго, но это был единственный законный путь.
Параллельно я подала заявление на развод в районный суд. Основание — невозможность дальнейшей совместной жизни, препятствование воспитанию ребенка, действия, ставящие под угрозу его жилищные права. К заявлению приложила копию протокола из полиции и справку от участкового, который приходил по вызову соседей.
Пока бумажная машина медленно скрипела, жизнь в той квартире, как я узнавала от редких и случайных свидетелей, шла своим чередом. Вернее, катилась под откос.
Соседка снизу, тетя Люда, женщина в возрасте, иногда звонила маме — они были едва знакомы. Ее рассказы были обрывочны и полны неодобрения.
— Ваша-то дочка молодец, что ушла. Там теперь… цирк. Мужик ваш совсем опустился. Из дома чуть ли не каждый день идет пьяный в хлам. Эта его сестрица — баба громкая, скандальная, то ей одно не нравится, то другое. Молодой-то, племянник, вообще мается без дела, курит на лестнице, мусорит. Квартиру, говорят, они не убирают совсем. Вонь, говорят, из-под двери. И тишины ни днем, ни ночью.
Максим, судя по всему, переживал крах сразу всего: доверия ко мне (хотя его и не было), доверия к сестре (понимая, что она его втянула в авантюру), и собственного самоуважения. Он не пытался связаться со мной, не спрашивал о Мише. Он просто пил и, вероятно, смотрел в потолок в той самой загаженной гостиной, ставшей его клеткой.
Ирина, со свойственной ей гибкостью, быстро сориентировалась. Когда стало ясно, что кредит взят, но его могут оспорить, что я подала на развод и начала юридическую войну, а брат превратился в ненадежного, пьющего соучастника, ее энтузиазм явно поугас. Ее громкий смех теперь из-за стены доносился реже. Она начала «разбирать вещи».
Как-то раз, спустя примерно две недели после скандала, мне позвонил с незнакомого номера Кирилл. Его голос был злым и наглым.
— Эй, тетка. Тут твои какие-то бумаги пришли. Конверты. Надоело за тебя расписываться. Забирай свою макулатуру.
Это были судебные повестки и письма от банка с копиями запросов. Они их вскрыли.
— Выбросьте в мусорку, — холодно ответила я. — Или передайте Максиму. Это его проблемы теперь.
— Да пошел ты… — начал он, но я положила трубку.
Битва переместилась в официальное поле. Моим оружием были не крики, а ходатайства, запросы, справки. Я наняла Елену Викторовну официально, отдав ей почти все свои скромные накопления. Она работала методично, без лишних эмоций, и в этом была моя опора.
И вот, в один из дней, когда я вернулась от юриста, мама встретила меня на кухне с тревожным лицом.
— Аня, тебя ждали. Она.
— Кто?
— Сестра его. Ирина. Приезжала сюда. Я не пустила дальше порога, но она сказала, что передать должна лично. Ждала тебя у подъезда час, потом уехала. Но сказала, что завтра приедет в это же время.
На следующий день я специально пришла позже, чтобы не создавать впечатления, что жду. Она уже стояла у чугунной лавочки у подъезда, куря. Увидев меня, она не улыбнулась, не сделала сладкого лица. Ее выражение было деловым, усталым и циничным.
— Анна. Поговорить есть минут пять.
Я молча остановилась, держа дистанцию.
— Говори.
— Мы уезжаем. Послезавтра. В наш город.
Я не ответила, ожидая продолжения.
— Максим… — она затянулась, выпуская струю дыма в сторону. — Максим едет с нами. Он здесь больше не останется. Все равно работы скоро лишится, долги… Ему нужно лечение и поддержка. Родные стены, понимаешь? Я его заберу.
В ее словах не было ни капли сожаления или вины. Была констатация. Как будто она забирала сломанную мебель.
— Что, бизнес твой не взлетел? — спросила я с ледяной насмешкой.
Ее глаза сузились.
— Бизнес — дело тонкое. Не у всех получается. Но я о другом. Я хочу сказать тебе прямо, без этих… — она махнула рукой, — без этих наших прежних игр. Квартиру ты, скорее всего, не отсудишь. Но и мы ее не получим. Банк ее заберет за долги. Процесс уже запущен. Твои юристы, я уверена, уже тебе сказали. Единственное, что ты можешь выторговать — это чтобы долг повесили только на него. И чтобы ребенку обеспечили что-то через опеку. Но это долго, нудно и без гарантий.
Она говорила спокойно, цинично выкладывая неприкрытую правду. Это было даже страшнее ее прежних интриг.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Чтобы ты не надеялась. И не лезла с глупостями вроде примирения. Его тут уже ничего не держит. Ребенка твоего я тебе оставляю. Не мой, не моя забота. Выкручивайтесь. — Она бросила окурок и раздавила его каблуком. — Я выполнила то, зачем приехала. Больше мы не увидимся.
Она повернулась, чтобы уйти, но на секунду задержалась, глядя куда-то в пространство.
— И знаешь… Жаль, конечно, что так вышло. Но ты сама виновата. Слишком уж ты была… правильная. Надоедливая. Настоящая семья — она другая. Она прощает слабости. А ты ему всегда напоминала, какой он должен быть. И он не выдержал. Так что не надейся, что он когда-нибудь вернется к тебе или к этому мальчику. Не вернется.
Она ушла, не оглянувшись. Я стояла и смотрела ей вслед, не чувствуя ничего. Ни ненависти, ни обиды. Пустота.
Она была права в главном: битва за квартиру была проиграна всеми. Банк стал единственным победителем. Но в ее словах о «настоящей семье» была чудовищная, извращенная правда. Их семья — уродливая, созависимая, построенная на манипуляциях и жалости — оказалась прочнее. Она перемолола Максима и выплюнула его обратно, сломанного и никому не нужного, кроме нее. А моя попытка построить что-то «правильное» рассыпалась в прах.
Я поднялась к маме. Миша играл на ковре. Он стал чуть спокойнее, чуть чаще улыбался. Он был моей единственной, хрупкой и самой важной победой в этой проигранной войне. Все, что мне теперь было нужно — отстоять его будущее от долгов и обеспечить ему крышу над головой. Даже если этой крышей будет не та квартира, а комната в маминой хрущевке.
Война закончилась. Начиналась тяжелая, рутинная работа по разбору завалов. И первым делом нужно было сообщить Елене Викторовне, что противник готовится к отступлению. Надо было срочно накладывать арест на имущество и готовить встречный иск о признании кредита недействительным. У меня не было права на усталость.
Суд состоялся спустя четыре месяца. Четыре месяца бумажной волокиты, нервных ожиданий в коридорах суда, коротких, деловых встреч с Еленой Викторовной и долгих вечеров в маминой квартире, где я пыталась объяснить Мише, почему мы живем тут, а не дома.
Максим на заседания не являлся. Его представлял назначенный государством адвокат, молодой и равнодушный. Ирина и Кирилл, как я и ожидала, исчезли из города сразу после нашего последнего разговора. По словам соседей, они вывезли два такси вещей, а Максим уехал с ними — бледный, молчаливый, с одним рюкзаком.
Судья, усталая женщина с жестким взглядом, вела процесс быстро и без сантиментов. Были оглашены результаты запросов. Кредитный договор с банком «Восточный экспресс» на крупную сумму, где залогом выступала квартира, был найден. Нотариального согласия супруги, то есть моего, на залог единственного жилья, где прописан несовершеннолетний ребенок, представлено не было. Разрешения органов опеки также не имелось.
Решение было сухим и справедливым, как удар топора.
1. Брак расторгнут.
2. Кредитный договор признан недействительной сделкой, нарушающей права несовершеннолетнего ребенка. Обязательства по нему возложены исключительно на Максима.
3. В отношении квартиры наложен арест до полного погашения Максимом долга перед банком. Фактически, она становилась обузой — жить в ней можно, но продать или еще раз заложить — нет. Банк начал в отношении Максима процедуру взыскания долга по регрессу. Это был долгий путь, но угроза немедленной потери жилья для Миши была отведена.
4. С Максима взысканы алименты в твердой денежной сумме. Елена Викторовна настояла на этом, хотя мы обе понимали, что взыскать их с безработного, погрязшего в долгах человека будет почти невозможно. Но это была необходимая формальность для будущего.
Когда судья ударила молотком, я не почувствовала ни радости, ни облегчения. Только глухую, всепоглощающую усталость. Я выиграла битву за безопасность сына и проиграла войну за всю свою прежнюю жизнь.
Через неделю после суда мне позвонил Максим. Его голос был чужим — глухим, без интонаций, как будто он разучился говорить.
— Анна. Мне нужно забрать последние вещи. И… отдать ключи. От квартиры.
— Когда? — спросила я, удивившись своей собственной холодности.
— Завтра. В два.
— Я буду там.
На следующий день я оставила Мишу с мамой. Я не хотела, чтобы он видел отца в таком состоянии и присутствовал при этом последнем акте. Я приехала в нашу — уже не нашу — квартиру за полчаса.
Она была пуста и ужасна. После отъезда Ирины и Кирилла Максим, судя по всему, несколько дней прожил здесь один. Повсюду царил запустение. На кухне гора грязной посуды, пол покрыт липким налетом, в воздухе стоял запах плесени, пепла и отчаяния. Гостиная, освобожденная от дивана и чужого хлама, выглядела как поле после битвы: пятна на паркете, дыры от гвоздей в стенах, где когда-то висели наши с Мишей рисунки. Я не стала убирать. Это было не мое.
Ровно в два в дверь постучали. Я открыла. На пороге стоял Максим. Я едва узнала его. Он похудел, одежда висела на нем мешком. Лицо было обрюзгшим, серым, с глубокими тенями под глазами. Но самое страшное были глаза — абсолютно пустые, потухшие. В них не было ни злобы, ни сожаления, ничего. Он смотрел сквозь меня.
— Проходи, — сказала я, отступая.
Он молча прошел в прихожую, не снимая куртки. В руках у него был пластиковый пакет из супермаркета.
— Вот, — он протянул пакет мне. — Ключи. И документы на квартиру. Больше они мне не нужны.
Я взяла пакет. В нем лежала связка ключей и синяя папка с кадастровыми бумагами.
— Спасибо, — автоматически произнесла я.
Он стоял, опустив голову, и смотрел на пол в прихожей, где когда-то валялись Мишины маленькие ботиночки.
— Как он? — вдруг спросил он, так тихо, что я едва расслышала.
— Миша? Он… живет. Стал спокойнее. Ходит в сад. Спрашивает иногда.
Максим кивнул, не поднимая глаз. В его лице что-то дрогнуло — тень муки, может быть.
— Скажи ему… — он запнулся, и его голос сорвался. — Скажи, что… извини.
Он не сказал «передай, что я люблю его» или «скоро увидимся». Только «извини». Как будто речь шла о случайно наступившем на ногу незнакомце.
— Он спрашивал, почему ты никогда не брал его на руки, — выпалила я вдруг, сама не зная зачем. Может, хотела причинить боль. Может, искала в нем хоть какую-то живую реакцию.
Максим содрогнулся, как от удара. Он поднял на меня взгляд, и в его пустых глазах на секунду мелькнуло что-то дикое, невыносимое — стыд, ужас, осознание непоправимости. Он открыл рот, но не смог ничего сказать. Просто покачал головой, отвернулся и сделал шаг к выходу.
— Подожди, — остановила я его. — Ты хочешь… можешь с ним увидеться? Чтобы попрощаться?
Он замер у двери. Его спина напряглась. Он долго стоял так, не двигаясь.
— Нет, — наконец выдавил он. — Лучше нет. Так… лучше.
Он вышел, не обернувшись. Я услышала, как его шаги медленно, тяжело затихают на лестничном пролете. Он ушел так же, как жил все эти годы, — не взяв на руки, не посмотрев в глаза, не сказав главных слов. Недоступный до самого конца.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней. В пустой, грязной квартире воцарилась тишина. Тишина полного окончания.
Прошло еще полгода. Арест с квартиры не сняли, долг Максима висел дамокловым мечом, но банк пока не проявлял активность. Елена Викторовна говорила, что это может тянуться годами. Мы с Мишей иногда приезжали сюда. Постепенно, неспешно, я приводила жилье в порядок. Вывезла весь хлам, отмыла стены и полы, выбросила вещи, пропитанные запахом того кошмара. Привезла из маминого дома наши немногие оставшиеся вещи.
Однажды в субботу мы приехали, чтобы повесить новые шторы — легкие, льняные, пропускающие свет. Миша, уже немного оттаявший, бегал по пустым комнатам, и его смех, эхом отражаясь от стен, наконец начал вытеснять из этого пространства призраков прошлого.
После того как шторы были повешены, мы сели на чистый, вымытый паркет в гостиной, где когда-то стоял диван Ирины, и ели привезенные с собой бутерброды. Солнечный луч падал на пол, образуя теплый квадрат.
— Мама, а папа когда вернется? — вдруг спросил Миша, глядя в окно. В его голосе не было уже той острой боли, лишь привычная, тупая грусть и недоумение.
Я положила бутерброд, обняла его за плечи и притянула к себе. Пришло время говорить правду. Не всю, но часть.
— Не знаю, сынок. Может быть, очень нескоро. А может быть, и никогда. Он… он уехал далеко и ему сейчас самому очень тяжело. Но это не потому, что он тебя не любит. Просто… некоторые люди не умеют быть счастливыми рядом с другими. Они как будто боятся этого.
— Он боялся меня? — в голосе Миши прозвучала детская логика, от которой сжалось сердце.
— Нет, солнышко. Он боялся себя. Своих чувств. Это сложно понять, даже взрослым. Но важно помнить одно: это не твоя вина. Никогда. Ты самый лучший сын на свете. И у тебя есть я. Мы с тобой — вот это настоящая семья. Мы есть друг у друга. Всегда.
Он молча кивнул, обняв меня за шею, и прижался щекой к моему плечу. Мы сидели так, в луче солнца, в тишине почти пустой, но уже чистой квартиры.
Потом я достала из сумки маленький горшочек с землей и росточком герани, купленный по дороге.
— Давай посадим его здесь, на подоконнике. Чтобы было красиво и чтобы он рос вместе с нами.
Мы вместе посадили цветок, полили его водой из бутылки. Миша очень серьезно, с важным видом разровнял землю пальчиками.
Я обняла его крепко-крепко, чувствуя, как его маленькие, но уже сильные ручки обнимают меня в ответ с такой же силой. В этой тишине, в этом простом жесте, в этом хрупком ростке на подоконнике разбитой жизни было что-то новое. Не счастье — еще нет. Слишком много пепла еще было в душе. Но было начало. Начало нашей новой, другой жизни. Без отца, но не без любви. Без прежних иллюзий, но с правдой, какой бы горькой она ни была.
Я посмотрела в окно на просыпающийся весенний двор. Недоступных отцов не бывает. Бывают недоступные люди. А наше гнездо, хоть и потрепанное, с дырами в стенах и долгами у банка, мы с ним восстановим. Не для показного уюта, а для нас самих. По одной травинке, по одному чистому квадратному метру, по одной искренней улыбке моего сына за раз.