В самом сердце Хрустального королевства, где реки пели переливающимися мелодиями, а деревья росли из самоцветной пыли, жила принцесса Аглая. Но не жемчужная белизна её кожи или волосы цвета воронова крыла делали её особенной.
На её щеке ,от скулы до виска, жил самый настоящий Витражик.
Не родимое пятно, а волшебный, сияющий изнутри узор, будто собранный из тысяч крошечных стёклышек — алых, сапфировых, изумрудных и золотых. Когда Аглая улыбалась, Витражик играл на солнце, отбрасывая на стены весёлые
разноцветные зайчики.
А ещё у принцессы были необыкновенные глаза, точнее, её волшебство
проявлялось на веках. Каждое утро она не накладывала тени — они
проступали сами, будто радуга, пойманная в ловушку сна, решила отдохнуть
на её кожуре.
Сегодня это могли быть переливы северного сияния, завтра —
нежные, как лепестки пиона, розовые и персиковые тона. ,
А её губы всегда были подкрашены яркой, жизнерадостной, розово-красной помадой, словно спелая вишня или самый смелый мазок на полотне.
«Неприлично!» — шептались старые советники. «Принцессе полагается быть бледной, скромной и неброской, как лунный свет!» — ворчала хранительница этикета.
Но король, её отец, лишь качал головой: «Она родилась такой. Это её
природа, а природу, как известно, не переделать указом».
Аглая же считала, что мир и без того слишком сер в пасмурные дни. Она не
вышивала шелками и не музицировала на арфе.
Вместо этого она творила краски. Волшебные.
В её мастерской, на самой высокой башне, стояли
горшочки с густой массой, которая мерцала, как звёздная пыль. Из толчёных солнечных зайчиков, капель радуги после дождя и смеха младенцев
она создавала новые цвета: «Утренняя зорька», «Всполох феникса», «Тайна
русалочьего смеха».
Её магия была тихой. Кистью, смоченной в такой краске, можно было провести
по серой стене — и там расцветал сад. Можно было нарисовать птицу на
пергаменте — и та, щебеча, улетала в окно.
Но Витражик на щеке был её главным и самым загадочным творением, данным от рождения. Говорили, он менялся в зависимости от её настроения: тревожился алыми всполохами, когда принцессе было грустно, и искрился безудержным золотом, когда она была счастлива.
Однажды в королевство пришла Бесцветность.
Она приползла с севера тихой пеленой, и всё, чего она касалась, становилось серым, плоским и безрадостным. Цветы теряли аромат и оттенки, реки замолкали, даже небо стало похоже на грязный холст.
Отчаяние, тусклое и липкое, поселилось в сердцах людей.
Советники короля бубнили заклинания из древних фолиантов, маги взывали к стихиям — всё было тщетно. Бесцветность пожирала любое волшебство.
И тогда Аглая вышла на балкон своей башни. На фоне всепоглощающей серости она сияла, как живая вспышка света.
Витражик на её щеке пылал, вбирая в себя весь цвет, что оставался в мире. Радужные тени на веках вспыхнули так ярко, что стали похожи на витражи сами. А её розово-красные губы сложились в решительную улыбку.
Онавзяла самую большую кисть, окунула её сначала в краску «Сердце огня»,
потом в «Сияние надежды», добавила каплю «Смелого лазурита». И вместо того чтобы рисовать на холсте, она провела кистью прямо по воздуху передсобой.
И случилось чудо.
Мазок повис в пространстве, застыл и засветился, как первая нить
будущего гобелена. Аглая не останавливалась.
Она рисовала в воздухе гигантский, сложный, сияющий витраж.
Она вплетала в него воспоминания о синих васильках, о зелени молодой травы, о жёлтом солнце на детских щеках, о пурпуре заката над морем.
Она рисовала цвет, само его понятие, его душу.
Бесцветность накинулась на творение, пытаясь поглотить его. Но краски Аглаи были иного рода. Они рождались не просто из волшебства, а из глубокого
понимания красоты мира, из любви к нему.
Каждая капля её краски была концентрированной радостью.
Витраж в воздухе рос, сверкал, переливал всеми цветами, которые только можно и нельзя вообразить. Он стал щитом, стал источником. От него, как круги
по воде, пошли волны цвета.
Они смывали серость, как живая вода смывает пыль. Трава зазеленела, небо засинело, цветы раскрыли свои разноцветные венчики. Королевство оживало, втягивая краски, как воздуха после долгого удушья.
Когда последний уголок серости исчез, Аглая опустила кисть.
Гигантский витраж в небе медленно растворился, влив последние капли силы в землю. Сама принцесса казалась немного поблёкшей, Витражик на щеке светился теперь мягким, ровным, усталым светом.
Но её розово-красная улыбка была самой яркой точкой в обновлённом мире.
С тех пор её прозвали Принцессой Витражного Света.
И больше никто не говорил, что яркие тени и смелая помада — неприличны для особы королевской крови. Потому что теперь все знали: её красота была не
просто украшением.
Это было её оружие, её дар и её сердце, способное
раскрасить даже самую безнадёжную пустоту.
А Витражик на её щеке, говорят, с тех пор светится чуть ярче для тех, кто
сам вот-вот готов подарить миру капельку своего неповторимого цвета.