А начало всей истории читайте по ссылке :
Предыдущая :
Глава 1: Письмо из интерната
Тот цветок сирени я засушила между страницами дневника Сергея. Он стал закладкой на той последней записи. Жизнь, вопреки всему, брала своё. Леонид, к моему изумлению, не сбежал. Он как будто искал точку опоры в этом покосившемся мире, и наш общий дом, наш общий призрак стали ею.
Однажды, разгребая паутину на чердаке, он нашёл старый, истлевший чемодан.
— Вера! Глянь-ка!
Внутри, под слоем газет 70-х годов, лежала пачка писем и несколько потёртых фотографий. На одной была молодая женщина с суровым, красивым лицом, стоящая у колодца с воротом. На обороте корявым почерком: «Мать Агафья. Деревня Заозерье, 1971». Колодец. Тот самый, из снов Сергея.
Вечером мы разглядывали находки при свете лампы. Леонид ворошил письма.
— Тут в основном квитанции, — бормотал он. — А вот… Смотри.
Он протянул мне открытку. Вид какого-то озера, сосны. А на обратной стороне — детский рисунок, нацарапанный фиолетовым фломастером. Кривой домик, солнце с глазами, и между ними — человечек, от которого шли волнистые линии, как будто он тает или превращается в дым. Внизу взрослой рукой было подписано: «Люба нарисовала «папу». Не отходила от окна три дня после твоего отъезда. Никак не могу её успокоить». Дата: 20 марта 2008 года.
У меня похолодели пальцы. Она нарисовала это за четыре дня до его смерти. Эти волнистые линии… превращение, уход.
— Надо найти её, — тихо сказала я. — Надо увидеть Любу.
Леонид мрачно кивнул.
— Интернат этот… Я справлялся. Он за 300 километров, в соседней области. Добираться — целая история.
Мы замерли в раздумьи. Наши скромные средства, ветхий дом, наши собственные нерешённые жизни — всё было против этой затеи. Но теперь это было не просто желание. Это было долгом. Ключом.
И тут снова вмешалось то, что Сергей назвал бы «знаком». Через два дня в нашем почтовом ящике, который годами был пуст, кроме счетов, лежало официальное письмо. Из Волоколамского отдела социальной защиты. В ответ на «наш запрос» (который мы не отправляли) сообщалось, что в отношении несовершеннолетней Л. планируется процедура перевода в специализированное учреждение ближе к месту жительства родственников. Нас просили явиться для беседы.
Леонид вертел листок в руках, лицо его было бледным.
— Это он, — прошептал он. — Серёга. Кто же ещё мог «запрос» послать? Призрак по бюрократическим каналам?
Мы поехали, конечно. Чиновница, женщина с усталыми глазами, сказала, что «в порядке исключения» и «учитывая сложившиеся обстоятельства» они готовы рассмотреть вопрос о временном размещении ребёнка в семье при условии предоставления соответствующих условий и наших характеристик. Она говорила сухо, но в конце, провожая нас, вдруг добавила, глядя в окно:
— Девочка… особенная. Молчаливая почти всегда. Но иногда говорит такое… Воспитательница наша, суеверная, говорит, что у неё дар. Видит. Вам, наверное, будет непросто.
Дорогой назад мы молчали. Лес по сторонам дороги был густым и тёмным.
— Леонид, — нарушила я тишину. — Ты готов? К ребёнку? Да ещё к такому?
Он долго смотрел на убегающую ленту асфальта.
— Не знаю, — честно ответил он. — Но Сергей мне… он как брат стал. За последние месяцы. И если это его кровиночка… Надо попробовать. А то вся эта мистика, знаки… Может, они для того и даются, чтобы мы не просто гадали, а дело делали.
В его словах была простая, мужицкая логика, которая тронула меня больше всяких высоких слов. Мы решились.
Подготовка заняла месяц. Мы кое-как привели в порядок маленькую комнатку Сергея для Любы. Леонид, к удивлению, проявил недюжинное упорство: сам смастерил кровать, покрасил полки. Я закупала ткани, шила простое платье, выбирала игрушки — не рыночный товар, а самые простые, тёплые, из натурального.
И вот настал день, когда мы ехали в интернат. Сердце колотилось. Что я скажу этой девочке? Как объясню, кто мы? Как она отреагирует?
Интернат оказался большим кирпичным зданием советской постройки, мрачным, но с ухоженными клумбами. Нас провели в кабинет завуча. Через несколько минут дверь открылась, и вошла воспитательница, ведя за руку девочку.
Люба была маленькой, худенькой, с большими, светлыми, как у отца, но абсолютно отрешенными глазами. Она не смотрела на нас, а повернула голову к окну, где на подоконнике сидел воробей.
— Люба, — мягко сказала воспитательница. — Это тётя Вера и дядя Лёня. Они приехали познакомиться.
Девочка медленно перевела на нас взгляд. Он был пустым, непроницаемым. Ни страха, ни интереса.
Я попыталась улыбнуться, протянула куклу, которую сшила. Люба посмотрела на неё, потом снова в окно. Меня охватило отчаяние. Всё тщетно. Она в своём мире, куда нам нет входа.
Но тут Леонид, который стоял молча и напряжённо, неловко кашлянул и произнёс, обращаясь больше к воспитательнице, чем к ребёнку:
— Мы… мы жили с её папой. Сергеем. Хороший он был человек.
И случилось невероятное. При слове «папой» Люба резко повернула голову. Её ясные глаза наконец-то сфокусировались. Сначала на Леониде, потом на мне. Она внимательно, почти изучающе смотрела на нас секунду, две. Потом её губы шевельнулись. Она сказала тихо, но очень чётко:
— Папа в колодце. Он мокрый. Но ему не холодно.
В кабинете повисла ледяная тишина. У воспитательницы округлились глаза. Леонид замер, будто его ударили.
— Что… что ты сказала, милая? — еле выдохнула я.
Люба снова отвернулась к окну. Воробей улетел. Казалось, она забыла о нашем существовании. Но она сказала. Она знала про колодец. Про сон Сергея.
Воспитательница, оправляясь от шока, прошептала:
— Она иногда… такое говорит. Ни с того ни с сего. Потом неделями молчит. Вам точно надо быть готовыми…
Мы забрали её в тот же день. В машине Люба сидела на заднем сиденье, прижавшись к окну, и не произносила ни звука. Но когда мы выехали на просёлочную дорогу и наш дом показался вдалеке, она вдруг указала тонким пальчиком именно на него и сказала своё второе предложение за день:
— Там пахнет. Хорошо пахнет.
Я посмотрела в ту же сторону. Рядом с нашим домом, у забора, росла та самая сирень. Она наконец-то полностью расцвела.
(Продолжение следует в главе: «Язык тишины и знаков»)