Документ лежал на столе, хрустя углом о лакированную столешницу. Свидетельство о собственности. Я провела пальцами по надписи, где четко значилось: «Галина Петровна Ивлева». Эти три слова стоили шести лет моей жизни. Шести лет тотальной экономии, переработок, отказа от отпусков и тихого вздоха в примерочной, когда я вешала обратно на вешалку платье, которое так шло мне в пол.
— Антон, смотри, — я не сдержала улыбки, поднимая на мужа сияющие глаза. — Все готово. Завтра можно получать ключи.
Мой муж оторвался от экрана телефона, его взгляд скользнул по бумаге. Улыбка появилась на его лице чуть медленнее, чем мне хотелось бы.
— Ну, красавица, ты это сделала. Мама будет на седьмом небе.
Он обнял меня, и я уткнулась носом в его знакомую, уютную вязаную кофту. В этот момент сомнения казались просто дурным тоном. Мы купили не просто квартиру. Мы купили маме его, моей свекрови, новую жизнь. Вместо темной хрущевки с протекающими трубами — светлые просторные комнаты в новом комплексе с консьержем и видом на парк. Мой подарок. Мой жест. Моя попытка навсегда стереть ту невидимую стену недоверия, что стояла между мной и Галиной Петровной все восемь лет нашего брака.
Торжество устроили в их старой квартире. Воздух был густ от запаха жареного мяса, дорогого маминого парфюма и легкого подтекста зависти от родни.
— Дорогая моя! — Галина Петровна, уже изрядно поддатая коньяком, прижала меня к своей объемной груди. Ее голос звенел фальшивой, театральной нежностью. — Такая благодетельница! Да я как в сказку попала!
Она отошла, но ее рука, тяжелая и влажная, еще долго лежала на моем плече. За столом тост следовал за тостом.
— За Алису, нашу золотую девочку! — кричал дядя Антона, его глаза блестели от спиртного и какого-то странного азарта.
— Чтоб все невестки были такими! — подхватила тетя.
Антон сиял, он был центром всеобщего внимания, сыном, который — нет, чья жена — обеспечил матери достойную старость. Я ловила его взгляд и улыбалась, чувствуя, как внутри все тает от гордости и счастья.
И только свекровь, в самый разгар веселья, взяла со стола томный бокал и, глядя не на меня, а на своего сына, произнесла с медленной, значительной улыбкой:
— Спасибо, дети. Теперь у меня будет настоящая крепость. Моя личная, неприкосновенная крепость.
В комнате на секунду притихли. Фраза повисла в воздухе, странная и тяжелая.
— Мам, ну что ты, — засмеялся Антон, но смех прозвучал натянуто. — Крепость, гауптвахта… Ты же там жить будешь, а не осаду держать.
— А кто его знает, сынок, — Галина Петровна отпила вина, оставив на стекле отпечаток помады. Ее глаза, маленькие и очень внимательные, наконец устремились на меня. — В жизни всякое бывает. Запасной аэродром никогда не помешает. Особенно когда он твой и только твой.
Она рассмеялась, и все засмеялись вместе с ней, будто это была просто колкая шутка. Но в ее взгляде не было ни капли веселья. Был холодный, расчетливый блеск. Блеск собственника.
Я потупила взгляд, и мое внимание привлекли документы на квартиру, аккуратно лежащие рядом с ее тарелкой. Она положила на них свою ладонь, широко расставив пальцы, будто накрывала не бумаги, а шахматную фигуру, сделавшую решающий ход. Это был жест не благодарности, а захвата.
Мое радужное настроение слегка померкло, будто кто-то приглушил свет. Но я отогнала эту мысль. Усталость, стресс от сделки, просто нервное перевозбуждение. Конечно же, она шутит. Просто ее специфическое чувство юмора.
Через час, когда гости разошлись, а мы с Антоном мыли посуду на тесной кухне, я не удержалась.
— Твоя мама… она действительно счастлива? Мне показалось, или она…
— Показалось, — Антон перебил меня, поставив бокал с таким звоном, что я вздрогнула. — Она в шоке от счастья, не знает, как выразить. Она же простая женщина. Не ищи подтекстов, Алис.
Он вытер руки и ушел в комнату, оставив меня наедине с тишиной и струйкой холодной воды, бегущей по тарелке. Я выключила кран. Внезапно стало очень тихо. И где-то глубоко внутри, под слоем усталости и винного угара, проснулся и зашевелился первый, крошечный червячок тревоги.
Следующий месяц прошел в сумасшедшей беготне. Я взяла отпуск, чтобы лично контролировать ремонт и обустройство. Хотелось, чтобы всё было идеально. Я выбирала обои теплого песочного оттенка, потому что помнила, что Галине Петровне не нравится холодный серый. Заказывала именно ту модель дивана, на которую она когда-то показала в журнале со словами: «Вот бы на таком развалиться».
Но каждый мой шаг встречался критикой. Причем не прямой, а какой-то удушающе-пассивной.
— Алиса, солнышко, ты уверена в этом цвете? — говорила она, стоя посреди еще пахнущей штукатуркой гостиной. — Мне казалось, я говорила про более насыщенный беж. Этот слишком бледный. Напоминает больничную палату.
Я переводила дыхание, заставляя себя улыбаться.
— Галина Петровна, мы же смотрели каталог вместе. Это тот самый оттенок, «песок дюн».
— Ой, может, и так, — она разочарованно вздыхала. — Старею, глаза уже не те. Делай, как знаешь, дорогая. Ты же тут хозяин.
Фраза «ты же тут хозяин» звучала каждый раз, и с каждым разом она звучала все более язвительно. Антон в эти дни был невероятно занят на работе. Он появлялся поздно вечером, уставший, и отмахивался от моих попыток обсудить детали.
— Мама доверяет твоему вкусу, Алис, — говорил он, уткнувшись в телефон. — Не забивай себе голову ерундой. Делай, как считаешь нужным.
— Но она недовольна каждым шкафом, Антон!
— Она просто волнуется. Ей непривычно. Будь мудрее.
Его отстраненность ранила сильнее открытых претензий свекрови. Я чувствовала себя подвешенной в вакууме, один на один с растущим, как снежный ком, недовольством.
День вручения ключей наступил. Я купила большой красивый бант, обвязала им ключ от квартиры. Сердце билось от волнения — может быть, теперь, когда всё будет готово, напряжение уйдет.
Галина Петровна вошла в квартиру с видом королевы, инспектирующей новые владения. Она медленно прошла по комнатам, молча, лишь изредка касаясь пальцами столешниц, словно проверяя пыль. Антон шел за ней, держа мою руку, но его ладонь была безжизненной.
Наконец, мы остановились в центре гостиной. Я протянула ей ключ с бантом.
— Галина Петровна, это ваш дом. С новосельем!
Она взяла ключ, сняла бант, смяла его в руке и положил сверток на тумбу. Сам ключ исчез у нее в сумочке. Она не улыбалась.
— Да, дом. Мой дом, — она обвела взглядом пространство. — Спасибо, конечно. Большая работа проделана.
Повисла тяжелая пауза. Потом она подошла к большим панорамным окнам, выходившим в парк, и, глядя на виды, а не на нас, начала раздавать указания.
— Вот этот угол у окна будет моим. Я поставлю тут кресло и столик для чая. А здесь, — она повернулась и показала рукой на уютную нишу в стене, — будет телевизор. Тот, старенький, из гостиной, сюда не везите. Купим новый, большой, диагональ не меньше шестидесяти пяти. Антон, ты позаботишься.
— Хорошо, мам, — тут же отозвался муж.
— А здесь, в дальней комнате, — Галина Петровна прошла в спальню, и мы покорно поплелись за ней, — будет моя спальня. Кровать нужна ортопедическая, я спину берегу. И шкаф-купе, во всю стену. Не такие модульные системы, которые ты выбрала, Алиса, а нормальный, капитальный шкаф.
Я почувствовала, как по спине побежали мурашки.
— Но… Галина Петровна, мы же обсуждали, что модульные удобнее, их можно…
— Можно ничего, — она мягко, но неумолимо перебила меня. — Это моя комната в моем доме. Я буду решать, что тут удобно. Ты ведь дарила мне квартиру, чтобы мне было удобно, верно?
Ее глаза наконец встретились с моими. В них не было ни капли тепла. Только плоский, испытующий блеск.
— Конечно, — выдохнула я.
— Вот и прекрасно.
Она вышла обратно в гостиную, села на подоконник (новый диван ей все еще не нравился) и сложила руки на коленях.
— В целом, планировка неплохая. Гостиная просторная, можно принимать гостей. Вы, дети, конечно, будете у меня частыми гостями. Я даже подумала… — она сделала театральную паузу. — Я даже подумала выделить вам здесь комнату. Ту, что поменьше. Чтобы можно было остаться с ночевкой, когда будете навещать старуху. Когда я разрешу приехать.
Воздух вырвался из моих легких, будто меня ударили под дых. Я посмотрела на Антона. Он смотрел в пол, губы его были плотно сжаты. Он молчал.
— Что… что ты имеешь в виду, «когда разрешишь приехать»? — прозвучал мой голос, тихий и чужой.
— Ну что ты сразу впадаешь в панику, Алиса, — свекровь покачала головой, изображая легкое разочарование. — Я же шучу. Ну, почти. Просто я привыкла к порядку. И к тишине. Буду планировать свои дни. Иногда мне захочется побыть одной. Поэтому просто будет лучше, если вы будете звонить перед визитом. Договорились?
Это была не просьба. Это был ультиматум, облеченный в одежды разумной заботы о своем покое.
Я не нашлась что ответить. Мой взгляд упал на смятый бант, лежащий на тумбе. Ярко-красный шелк, который я выбирала с такой любовью, теперь походил на ненужный, выброшенный мусор.
Антон наконец поднял голову и произнес, глядя куда-то в пространство между мной и своей матерью:
— Мама права. У нее должен быть свой режим. Нечего тут без спроса шастать. Все логично.
В тот момент я поняла. Поняла всё. Это была не благодарность. Это была оккупация. Я не подарила ей квартиру. Я вручила ей оружие. Оружие против нас. И мой муж только что публично перешел на сторону противника.
Возвращались мы в свою квартиру в гробовом молчании. Антон упорно смотрел в окно на мелькающие фонари, я — на его профиль, застывший и непроницаемый. Воздух в машине был густым и колючим, им было трудно дышать. Каждая клеточка моего тела требовала объяснений, скандала, выяснений — но язык будто онемел, а в горле стоял тяжелый, непроглоченный ком. Что я могла сказать? Мои худшие подозрения, которые я сама же от себя прятала, только что получили чудовищное подтверждение. И не от кого-то, а от него.
Мы заехали к себе только чтобы взять кое-какие вещи, которые не поместились в первую поездку: набор инструментов Антона, мою коробку с книгами, которые Галина Петровна назвала «хламом, собирающим пыль». Действия были механическими. Мы не разговаривали. Звучал только скрип скотча и глухой стук картонных коробок.
И вот тогда, когда я завязывала шнурки, чтобы ехать в наш старый, привычный и вдруг такой драгоценный дом, зазвонил телефон. На экране — имя сестры, Кати.
— Алло, — ответила я, прижимая трубку плечом к уху и пытаясь натянуть вторую кроссовку.
— Алиска, ты где? — голос сестры звучал сдавленно, встревоженно.
— Да вот, собираемся. Едем к себе. Что случилось?
— Слушай, я мимо твоего нового дома ехала, того, элитного. Там что-то странное.
Я замерла. Сердце почему-то екнуло и ушло в пятки.
— Что такое?
— У подъезда фургон грузовой стоит. И мужики в синих комбинезонах, без опознавательных знаков, туда-сюда носят коробки. Обычные картонные, потрепанные. Не на въезд, а на выезд. Как будто что-то вывозят.
Ледяная волна прокатилась по спине.
— Может, соседи переезжают? Ты уверена, что к той квартире?
— К твоему подъезду точно. Я номер запомнила. И… Алис, там еще двое других, в черном, похожие на охранников, стоят у двери и что-то проверяют. Мне не понравилось. Выражения лиц… Злые какие-то. Позвони свекрови, срочно! Может, она что-то затеяла, не предупредив?
— Хорошо, хорошо, щас… — Я сбивчиво попрощалась и, не отрывая взгляда от пола, сказала Антону: — Поехали обратно. Сейчас же.
— Что? Куда? — он нахмурился.
— К твоей маме. Катя видела, как к квартире какие-то люди подъехали, что-то выносят. Охранники у двери.
Лицо Антона не выразило ни удивления, ни тревоги. Лишь легкая тень раздражения пробежала по его лицу.
— Опять твоя сестра что-то придумала. Мама, наверное, просто старый хлам решила выкинуть. Не драматизируй.
— Антон, поехали! Немедленно! — крикнула я так резко и громко, что он вздрогнул. В моем голосе звучала такая неподдельная паника, что он, бормоча что-то под нос, все же взял ключи.
Дорога заняла вечность. Каждая красная улица, каждый попавшийся трактор, каждый тупой водитель, ползущий в левом ряду, казались личным оскорблением. Я молчала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Антон нервно барабанил пальцами по рулю.
Мы подъехали к дому. Всё было тихо. Никакого фургона. Никаких людей в комбинезонах. Я почти выдохнула, готовая уже обрушить на Антона шквал упреков за его неверие и холодность.
— Видишь? Никого. Паника ложная, — он сказал это с таким облегчением, что стало ясно — он тоже волновался. Но не за мать. За что-то другое.
— Подождем, — процедила я и открыла дверь.
Мы подошли к стеклянным дверям парадного. Я потянула ручку. Дверь не поддалась. Она была заперта. Раньше она всегда была открыта днем. Я увидела внутри двух мужчин в черной униформе с надписью «Security» на спине. Они разговаривали, не обращая на нас внимания.
Я постучала в стекло. Один из них, крупный, с бычьей шеей, лениво повернул голову, оценивающе оглядел нас с ног до головы и подошел. Он не открыл дверь, а лишь приоткрыл небольшой голосовой лючок.
— Вам чего?
— Мы к своей квартире. К Ивлевой Галине Петровне, — сказала я, стараясь говорить уверенно.
— Номер квартиры?
Я назвала номер.
Охранник что-то проверил по планшету в своей руке.
— Вас нет в списке на вход. Доступ закрыт.
— Что значит «нет в списке»? — голос Антона прозвучал резко. — Это наша квартира. Мы собственники. Откройте немедленно.
Мужик даже не дрогнул.
— Собственник один. Ивлева Галина Петровна. Она и внесла список допуска. Вас там нет. Инструкция — никого не пускать, особенно вас. — Он бросил на Антона взгляд, полный презрительного понимания. — Так что проваливайте. Не блокируйте вход.
Мир перевернулся. Заземление исчезло. Я почувствовала, как ноги становятся ватными.
— Это недоразумение, — залепетала я, хватаясь за холодное стекло. — Позвоните ей. Скажите, что это Алиса и Антон. Она сейчас же все объяснит!
— Хозяйка предупредила, что могут прийти назойливые родственники. Велела не беспокоить. И вам советую не буянить, а то вызовем наряд. Последнее предупреждение — отойдите от двери.
Охранник захлопнул лючок. На его лице было написано одно: работа есть работа.
Истерика подкатила к горлу горячей, соленой волной. Я стала бить ладонями по непробиваемому стеклу.
— Мама! Галина Петровна! Это мы! Откройте! Что происходит?!
Охранники внутри перестали разговаривать и просто смотрели на нас, как на животных в зоопарке. Второй, помоложе, даже усмехнулся.
Антон, бледный как полотно, рывком оттащил меня от двери.
— Прекрати! Ты делаешь только хуже!
Он вытащил телефон дрожащими пальцами и набрал номер. Приложил трубку к уху. Долго ждал. Я видела, как его лицо искажается.
— Мам? Это я. Что за цирк? Нас охранники не пускают… Что?.. Как «всё в порядке»?.. Что ты уладила? Мам, говори ясно!
Он слушал еще минуту, и с каждой секундой его осанка менялась. Плечи, сначала напряженные, слегка опустились. Голова наклонилась. Исчезла та вспышка гнева, а на ее месте появилось что-то другое — растерянность, почти покорность.
— Понял… — наконец выдавил он. — Угу… Да, я так и думал… Ладно. Хорошо.
Он опустил телефон и не смотрел на меня. Смотрел куда-то в асфальт у своих ног.
— Ну? — прошептала я. — Что она сказала?
— Она сказала… что всё в порядке. Что она всё уладила. Сама. Что это теперь… ее решение.
— Какое решение?! О чем ты?! — я схватила его за рукав.
В этот момент в моей сумочке завибрировал телефон. Автоматически, почти не глядя, я достала его. На экране горело сообщение от Антона.
Всего одна строчка. Я прочитала ее. Потом еще раз. Мозг отказывался принимать смысл.
«Мама всё решила — без тебя.»
Я подняла глаза на мужа. Он стоял в двух шагах, его телефон был зажат в руке. Он только что отправил это. Он прислал это мне. И теперь не смотрел на меня, отвернувшись к дороге, будто ожидая такси.
Время остановилось. Звуки улицы — гул машин, чей-то смех, лай собаки — ушли в пустоту, заглушенные оглушительным гулом в ушах. Я смотрела на эту черную строчку на светящемся экране, на спину своего мужа, на холодное стекло двери, за которой нас больше не ждали.
И поняла. Час, который начался с торжественного вручения ключей, только что закончился. Бесповоротно. Нас не просто вышвырнули. Нас предали. Закрыли дверь. И прислали смс-ку с объяснением.
Он повел меня к машине не за руку, а за локоть, как ведут пьяного или больного. Его пальцы впивались в мою кожу через ткань куртки, и это было единственное, что еще связывало нас в этом новом, сюрреалистичном мире, где мы стали изгнанниками у собственного порога.
Я не сопротивлялась. Мышцы не слушались, мысли метались, натыкаясь на одну и ту же фразу: «Мама всё решила — без тебя». Она звучала в такт шагам, пульсировала в висках, выжигала всё внутри.
Он усадил меня на пассажирское сиденье, сам сел за руль, завел машину. Двигатель заурчал, но он не тронулся с места. Руки лежали на руле, сжимая его так, что кости пальцев побелели. Он смотрел прямо перед собой на бетонную стену парковки.
Тишина в салоне была плотной, живой. Ее можно было резать.
— Объясни, — сказала я. Мой голос прозвучал хрипло, чужим.
— Нечего объяснять, — отрезал он. — Ты же слышала. У мамы своя правда.
— Какая правда, Антон? Какая правда может быть у того, чтобы выставить сына и невестку на улицу через час после новоселья?!
— Она не выставляла! — он резко повернулся ко мне, и в его глазах впервые за этот вечер мелькнула искра того старого, знакомого раздражения. Но сейчас оно было направлено не на ситуацию, а на меня. — Она… она обеспечила порядок. Она переживала!
— Переживала о чем? О том, что я отберу у нее подаренную мной же квартиру? Это бред!
Он отвернулся, снова уставившись в лобовое стекло. Прошло несколько тягучих секунд.
— Дарственная… — он начал так тихо, что я едва разобрала.
— Что с дарственной?
— Она… она оформлена только на нее. На маму. Твоей подписи там нет.
Воздух вырвался из моих легких со свистом. Я вспомнила тот день в МФЦ. Я бегала, собирала справки, платила госпошлину. Антон сказал: «Дай, я сам все подам, ты и так замоталась». И я, дура, благодарная за участие, отдала ему папку с документами. Я доверилась.
— Ты… ты специально? Ты специально сделал так, чтобы я не подписывала?
— Не специально! — он взорвался, наконец повернувшись ко мне всем корпусом. Его лицо было искажено смесью вины и злости. — Мама попросила! Она сказала, что раз это ее подарок, то и оформлять надо сразу на нее, чтобы не было лишних вопросов потом. А я… я подумал, что она права. Зачем тебя лишний раз тащить, ты же ненавидишь эти очереди. Я хотел как лучше!
«Как лучше». Эти слова прозвучали как приговор.
— И что теперь? — спросила я, чувствуя, как внутри всё пустеет, сменяясь ледяным, безжизненным спокойствием. — Она собственница. И что? Она что, боится, что я заставлю ее продать и отдать мне деньги? Зачем тогда этот цирк с охраной?
Антон помолчал. Он сглотнул, и его кадык нервно дернулся.
— Она не одна там теперь.
— Что?
— Она… она прописала дядю Витю.
Мир рухнул окончательно. Дядя Витя. Младший брат Галины Петровны. Вечный неудачник, алкоголик с пустыми глазами и вечными просьбами занять «до получки», которая никогда не наступала. Человек, от которого все родственники десятилетиями открещивались.
— Она что, сошла с ума? Зачем?!
— Чтобы обезопасить себя! — закричал Антон, будто защищался. — Она сказала: «Пропишу Витьку, он будет там жить официально. Он — прописанный жилец. Его не выселишь по щелчку пальцев. Алиса, если что, не сможет просто так выкинуть меня и продать квартиру. Это будет наша семейная крепость». Она боялась, что ты… что ты передумаешь. Испугаешься своих трат. Захочешь вернуть вложение. Или на divorce… на развод подашь и половину заберешь.
Он выпалил это всё одним духом, и в его глазах читалось дикое, искреннее убеждение в логике этого бреда. Он верил. Верил, что его мать, прописывая алкаша в элитную квартиру, действовала из высших соображений безопасности и семейной стабильности.
— И ты… ты знал об этом? — прошептала я. — Ты знал, что она пропишет туда дядю Витю?
— Она сказала мне сегодня утром! — оправдывался он. — Сказала: «Сынок, я всё уладила. Теперь мы защищены. Я позаботилась о нас». А эти охранники… это дядя Витя их нанял. На первые деньги, которые мама ему дала. Чтобы «обеспечить правопорядок и не пускать посторонних». Он теперь там типа ответственный.
Во мне что-то надломилось. Не сердце — что-то более фундаментальное. Вера в здравый смысл. Вера в него.
— И ты не остановил её. Ты не сказал, что это чудовищно. Ты не сказал, что это мой подарок, мои деньги, мои шесть лет жизни. Ты просто… согласился.
— А что я мог сделать? — в его голосе зазвенела настоящая, детская обида. — Она же мама! Она всё всегда решает за нас! И в этот раз она решила, что так будет лучше для семьи! Для нашей с тобой семьи, Алиса! Чтобы ты не сделала чего-то impulsive!
Я рассмеялась. Коротко, сухо, горько. Этот звук, казалось, испугал его больше любого крика.
— Для нашей семьи, — повторила я. — Она украла у меня квартиру, превратила ее в притон для своего брата-алкоголика, выставила нас с тобой, а ты называешь это «заботой о нашей семье». Антон, ты слышишь себя?
Он промолчал, надувшись. В его позе читалось привычное «меня не понимают».
— И смс, — сказала я уже совсем тихо. — «Мама всё решила — без тебя». Это что? Констатация факта? Или приказ к действию? Мне теперь надо понять, что я в этой семье лишняя? Что все решения принимаются между вами двумя, а мое место — смотреть и молчать?
— Я не знал, что еще написать! — выкрикнул он, снова переходя в нападение. — Ты там истерила, ломилась в двери! Мне надо было как-то донести до тебя суть! Что решение принято, спорить бесполезно! Мама всё решила. Точка.
«Точка». В этом слове была вся его философия. Мама поставила точку. Он подчинился. А я должна была принять.
Я посмотрела на него — на этого взрослого мужчину, съежившегося на водительском сиденье, прячущего глаза. На человека, который в один день позволил обратить великодушный жест в оружие против нас же, а потом прислал смс с капитуляцией. В нем не было ненависти. Не было злого умысла. В нем была лишь тотальная, утробная слабость и предательская, слепая лояльность к тому, кто сильнее.
В этот момент я перестала его ненавидеть. Я перестала его жалеть. Я просто поняла, что человека, которого я любила, здесь нет. Его заместил послушный мальчик, испуганный гневом матери. И наш брак, наш общий дом, наши планы — всё это было лишь иллюзией, под которой всегда лежала эта холодная, незыблемая правда: в его мире главной была она. Всегда.
— Веди меня домой, — сказала я, глядя прямо перед собой. — В наш старый дом.
— Алис… — он попытался взять мою руку.
Я отдернула ее, как от огня.
— Не трогай меня. Просто вези.
Он завелся и выехал с парковки. Мы ехали по ночному городу, и огни рекламных вывескок, отражаясь в слезах, которые я не выпускала, казались похожими на кровь. Кровь от только что перенесенной ампутации. Ампутации моей старой жизни, веры и любви.
На следующий день Антон ушел на работу рано утром, пока я еще лежала, уставившись в потолок. Он оставил на кухонном столе чашку, след от кружки на дереве и гулкую, оглушительную тишину. Мы не говорили с вечера. Слова кончились. Осталось только щемящее, физическое ощущение предательства, как тупая боль в месте удаленной без анестезии конечности.
Я не могла оставаться в этих стенах. Воздух в квартире, еще вчера бывший нашим общим, теперь казался отравленным. Каждая вещь — диван, где мы смотрели кино, полка с его книгами — напоминала о человеке, которого, как выяснилось, не существовало. Существовал только мамин сынок.
Мною двигала не надежда, а какая-то отчаянная, механическая потребность действовать. Делать хоть что-то, чтобы не сойти с ума. Я нашла в интернете контакты юридической фирмы, специализирующейся на жилищных и семейных спорах. Записалась на первую же возможную консультацию.
Офис был современным, бездушным. Стекло, хром, запах дорогого кофе и печатной краски. Меня проводили в кабинет к юристу — женщине лет сорока пяти по имени Елена Викторовна. У нее было усталое, умное лицо и внимательные, лишенные иллюзий глаза. Она предложила чай, я отказалась. Мои руки лежали на коленях, сжатые в холодные кулаки.
— Чем могу помочь? — спросила она, открывая блокнот.
Я начала рассказывать. Сначала сбивчиво, путаясь в деталях, потом, по мере повествования, голос становился ровнее, жестче. Я говорила о шести годах экономии, о подарке, о дарственной, которую я не подписывала, о внезапно появившемся дяде Вите и охранниках у двери. О смс от мужа. Я даже показала ей его на телефоне. Елена Викторовна слушала молча, лишь изредка делая пометки. Ее лицо не выражало ничего, кроме профессиональной концентрации.
Когда я закончила, в кабинете повисла тишина. Она отпила воды из стакана, отложила ручку.
— Давайте по порядку, — начала она тихо, но очень четко. — У вас есть копия договора дарения? Свидетельства о регистрации?
Я вытащила из папки те самые бумаги, которые Антон когда-то принес, торжествующий, сказав «всё готово». Юрист внимательно изучила их.
— Здесь всё чисто, — заключила она. — Договор составлен грамотно, зарегистрирован в Росреестре. Дарение от вашего имени, как супруги, но… вашей подписи здесь действительно нет. Есть только подпись одаряемого — Галины Петровны Ивлевой — и подпись вашего мужа как лица, предоставившего документы и действующего, судя по доверенности, от вашего имени.
— Но он не имел права! Я не давала такой доверенности!
— А вот это, — Елена Викторовна показала на один из листов, — как раз генеральная доверенность, заверенная нотариусом, на право совершения всех действий, связанных с отчуждением имущества. Ваша подпись стоит.
Я вгляделась. Подпись была удивительно похожа на мою. Почти идеальная копия. Я вспомнила, как месяц назад Антон попросил меня подписать «какие-то бумаги для банка по ипотеке на мамину квартиру». Я, заваленная работой, даже не вчитывалась, поставила автограф там, где он показал пальцем.
— Он обманул меня, — выдохнула я. — Это подлог.
— Докажите, — мягко сказала юрист. — Доказать, что вы не знали, что подписывали, или что вас ввели в заблуждение, крайне сложно. Нотариус заверил, вы — совершеннолетняя дееспособная. Суд будет на стороне формальных документов. Дарение состоялось. Квартира — собственность вашей свекрови.
Мир сузился до стола с глянцевой поверхностью, в которой отражалось мое искаженное лицо.
— А прописанный человек? Алкоголик? Это же можно использовать? Она ухудшила жилищные условия, вселила постороннего!
— Постороннего — нет, — покачала головой Елена Викторовна. — Родной брат. Как собственница, она имеет право прописывать на своей жилплощади кого угодно, включая бесконечное число родственников. Если нет судебного ограничения в дееспособности — а его, я полагаю, нет, — то дядя Витя имеет полное право там жить. И нанимать охрану за свои деньги — тоже.
— Но это же мошенничество! Сговор! — голос мой сорвался, в нем прозвучали нотки той самой истерики, которой я так боялась.
Елена Викторовна откинулась на спинку кресла. Ее взгляд стал не профессионально-холодным, а устало-сочувствующим.
— Алиса, я вас понимаю. Искренне. Но позвольте мне быть с вами откровенной. То, что вы описываете, — не мошенничество в классическом уголовном смысле. Это… семейный передел собственности. Вы сами, добровольно, инициировали дарение. Вас, грубо говоря, «кинули» не криминальные элементы, а ваша же семья, воспользовавшись вашим доверием и… скажем так, слабостью вашего супруга. Доказать в суде «злой умысел» свекрови, направленный на завладение вашим имуществом с момента получения подарка, практически нереально. Она скажет, что боялась, что вы отберете подарок, вот и приняла меры для защиты. Суд, скорее всего, встанет на ее сторону. У нее на руках все козыри.
Я чувствовала, как по щекам текут слезы. Я даже не заметила, когда они начались. Они были тихими и горькими.
— Значит… всё? Всё кончено? Мои шесть лет, все мои деньги… просто… подавлены? И ничего нельзя сделать?
— Можно попробовать оспорить сделку, — сказала юрист, но в ее голосе не было никакой обнадеживающей интонации. — На основании того, что вы находились в заблуждении относительно последствий, или что муж злоупотребил доверием. Но это — долгий, дорогой и крайне нервный процесс. Госпошлины, судебные издержки, экспертизы подчерка… Шансы на успех я оцениваю не выше 10-15%. И даже если чудо случится, и сделка будет отменена, квартира вернется… в вашу совместную с мужем собственность. И вы снова окажетесь привязаны к нему этим активом. Готовы ли вы к этому?
Ответ был очевиден. Нет. Я не хотела ничего, что связывало бы меня с ним еще хоть на секунду.
— Есть и другой путь, — продолжила она. — Можно требовать через суд признания за вами права пользования этой квартирой, раз вы вкладывались в ее приобретение. Но, опять же, доказательственная база… Вы вели общий бюджет? У вас есть расписки, что это были именно ваши личные, добрачные накопления?
Я молча покачала головой. У нас было «все общее». А накопления были на моем отдельном счете, но формально… да, это были просто деньги, подарок.
— Вам не повезло, — тихо резюмировала Елена Викторовна. — Вы столкнулись с самым подлым, что есть. Не с уголовниками, а с семейными мошенниками. Они играют на других чувствах. На долге, на вине, на любви. И прикрываются буквой закона, который в этой ситуации… на их стороне.
Я поблагодарила ее глухим голосом, собрала бумаги. Они казались теперь нелепо легкими для той тяжести, которую несли.
Когда я вышла на улицу, яркий дневной свет резанул по глазам. Я остановилась у здания, прислонилась к холодной стене, не в силах идти. Внутри была пустота, выжженное поле. Закон, который я всегда считала защитой, оказался тонкой бумажной ширмой, за которой можно безнаказанно грабить и предавать.
И тогда в тишину моей сумки, в этот вакуум отчаяния, врезался вибрирующий, наглый звук. Звонок. На экране светилось имя, от которого похолодело все внутри: «Тетя Лида». Сестра Галины Петровны, та самая, что вчера пила за мое здоровье.
Я машинально ответила.
— Алло, Алисонька, — в трубке зазвучал сладкий, пропитанный фальшивым сочувствием голос. — Как ты, родная? Отошла немного? Мы тут все переживаем за вас.
Я не ответила. Я ждала.
— Ну, знаешь, такое случается, — вздохнула тетя Лида. — Широкая душа, жесты… а потом осознание приходит. Зато наука на всю жизнь. Не делай больше широких жестов, а то, знаешь, добротой иногда злоупотребляют. Как наша Галя говорит: «Надо быть практичнее в жизни». Она у нас умница, практичная. Ты на нее не обижайся. Она просто о семье побеспокоилась. О нашей семье.
Каждое слово было ударом отточенной булавкой. Они праздновали. Они уже делили шкуру неубитого медведя, точнее, обобранной дуры.
— Передай Галине Петровне, — сказала я ровным, безжизненным голосом, в котором не дрогнуло ни единой ноткой, — что я усвоила урок. Очень важный урок. Спасибо.
Я положила трубку. Дрожь, которая начала было подниматься изнутри, схлынула. На ее месте родилось что-то новое. Холодное. Твердое. Непрощающее.
Закон их защищал? Что ж. Значит, игра будет вестись по другим правилам. Не по правовым. А по тем, которые они сами и избрали: семейным, подлым, без правил. Война только начиналась.
Я ехала в метро, не видя и не слыша ничего вокруг. Слова юриста и язвительный голос тети Лиды сплелись в голове в один оглушительный хор, твердивший: «Ты проиграла. Ты дура. Смирись». Я смотрела в темное окно вагона, где отражалось бледное, почти незнакомое лицо с пустыми глазами. Куда ехать? В ту квартиру, где меня ждало молчаливое осуждение Антона или, что хуже, его жалкие попытки оправдаться? Я не могла.
Почти на автомате я пересаживалась, вышла на знакомой станции и побрела по улицам родного спального района. Пятиэтажки, кривые деревья, покосившиеся качели во дворе. Здесь время текло медленнее. Здесь меня все еще знали как Асю, а не как Алису, неудачливую благодетельницу.
Дверь в нашу старую «двушку» открыла мама. На ней был потертый домашний халат, в руке — тряпка для пыли. Увидев меня, она не ахнула, не засыпала вопросами. Ее глаза, такие же, как у меня, только с сеточкой морщин у уголков, просто внимательно изучили мое лицо. Она прочитала там все. Всю историю.
— Заходи, дочка, — тихо сказала она, отступая в сторону. — Я как раз суп сварила. Грибной.
Это было все. Никаких «я же тебе говорила», никаких «вот видишь». Просто — заходи. Я сняла обувь, прошла в крохотную кухню, где пахло лавровым листом и домашним уютом. Села на стул, положила голову на сложенные на столе руки. И наконец разрешила себе заплакать. Не истерически, а тихо, безнадежно, вымывая слезами весь тот яд, что скопился внутри.
Мама хлопотала у плиты. Налила суп в глубокую тарелку, поставила передо мной. Положила ложку. Села напротив, сложив руки, и молча ждала.
— Мам… — прошептала я, с трудно вытирая щеки. — Они… они все…
— Знаю, — прервала она мягко. — Катя звонила. Всё рассказала.
Моя сестра. Наш семейный «разведчик». Я должна была понять.
— Юрист сказал… что ничего нельзя сделать. Закон на их стороне. — Мне снова захотелось выть от беспомощности.
Мама вздохнула. Не осуждающе. С горьким пониманием.
— Закон, дочка, часто на стороне тех, кто хитрее и подлее. Он бумажки любит, а не правду. Кушай. Пока горячий.
Я машинально зачерпнула ложку супа. Горячая, знакомая с детства еда, как будто вернула меня к самой себе, к той, что была до всех этих историй с элитным жильем и предательствами.
— И что теперь? — спросила я, обращаясь скорее к мирозданию, чем к ней.
— А теперь будешь жить, — просто сказала мама. — Ты у меня сильная. Выберешься. Дом твой всегда здесь. Комната твоя — на месте. Хочешь — хоть завтра переезжай.
И в этих простых словах не было никакого давления. Была лишь абсолютная, несгибаемая опора. Та, о которой я забыла, увлекшись строительством воздушных замков для чужого рода.
В этот момент в квартире хлопнула входная дверь.
— Мам, я купила хлеб… А! — В проеме кухни возникла Катя, моя младшая сестра. В одной руке у нее была багет, в другой — увесистый пакет из магазина электроники. Увидев меня, ее оживленное лицо сразу помрачнело. Она швырнула багет на стол и бросилась обнимать меня. — Аська… Дура ты… Щедрая дура. Ну ладно, ладно. Хватит реветь.
Она вытерла мои щеки своим рукавом, села рядом и уставилась на меня горящим взглядом.
— Ну? Рассказывай всё по пунктам. От юриста что сказали?
Я вкратце повторила вердикт Елены Викторовны. Катя слушала, и ее брови все выше ползли к волосам. Когда я закончила, она негромко выругалась.
— Кретиноз юридический! Значит, по закону — все, конец? Ладно. Не нравится мне этот закон.
— Кать, не начинай, — устало сказала мама.
— А что «не начинай»? — сестра всплеснула руками. — Они сыграли по грязным, семейным правилам? Отлично! Значит, и мы можем! Мы же не в суде. Мы — в жизни. Они думают, что все кончилось? Они только начали войну, сами того не зная.
— Что ты хочешь сделать? — спросила я, ощущая, как ледяная апатия внутри потихоньку отступает, сменяясь робким, острым интересом.
— Копать, — безжалостно сказала Катя. — Твоя свекровища — не святой дух. Она прожила долгую жизнь. Такие, как она, всегда следы оставляют. Особенно если привыкли отжимать то, что плохо лежит. Ты же говорила, она все время твердила про «крепость» и «запасной аэродром». Это неспроста. У таких страхи из прошлого.
Она потянулась к своему пакету, вытащила оттуда небольшую, но добротную звукозаписывающую ручку.
— Первое — защита. Любое общение с ними, особенно с мужем, — только с записью. Вдруг проболтается о чем. Второе — ищем прошлое. Вспоминай. Она когда-нибудь проговорилась о какой-то другой квартире, о наследстве, о скандале?
Я закрыла глаза, пытаясь отмотать пленку памяти назад, сквозь годы неловких обедов и вымученных разговоров. Всплывали обрывки. Жалобы на здоровье. Ворчание на цены. И… да. Однажды, очень давно, на поминках какого-то своего дальнего родственника, Галина Петровна, выпив, говорила с кем-то из сестер. Я тогда стояла рядом, наливая чай.
«…да я эту однушку на Красноармейской у дяди Коли еще в девяностых оформила. Старик был совсем плох, доверчивый… Ну, а кто, если не я? Все равно бы пропил или на цыганок спустил. Так хоть польза семье была».
Тогда я не придала значения. Подумала — похваляется хозяйственностью. Сейчас эти слова зазвучали иначе. Зловеще.
— Кажется… было что-то, — неуверенно начала я. — Про какого-то дядю Колю и квартиру на Красноармейской. Говорила, что оформила ее на себя, когда он был болен.
Катя замерла, а ее глаза загорелись азартом охотника, учуявшего дичь.
— Бинго. Вот оно. Имя, примерный адрес и главное — схема действий. Уже знакомо. Значит, это у нее почерк. Почерк, выработанный годами.
— Но что это дает? — спросила мама с тревогой. — Это же было давно.
— Это дает ниточку, мам! — Катя вскочила, начала расхаживать по тесной кухне. — Если она это сделала раз, могли быть и другие случаи. И главное — у обиженных ею людей могли остаться дети. Взрослые, злые дети, которые до сих пор помнят, как у них отобрали жилье. И которые, возможно, мечтают о реванше. Нам надо найти их.
Я смотрела на сестру, на ее решительное, разгоряченное лицо. На маму, тихо сидящую напротив, в чьем молчаливом одобрении читалась готовность поддержать любое наше решение. В этой крохотной кухне, в этом старом доме пахло не предательством и жадностью, а грибным супом, верностью и той яростной, необъяснимой любовью, которая готова вступить в бой за тебя.
Пустота внутри стала заполняться. Не радостью. Нет. Гораздо более тяжелым и прочным материалом. Решимостью. И холодной, четкой злостью.
Они отняли у меня квартиру. Но они подарили мне нечто иное. Свободу от иллюзий. И семью, которая не предает.
— Хорошо, — сказала я, и мой голос впервые за сутки прозвучал твердо, без дрожи. — Давай копать.
Расследование оказалось делом нервным, кропотливым и похожим на сбор разбитой вазы, осколки которой были разбросаны на протяжении тридцати лет. Имя «дядя Коля» и улица «Красноармейская» — вот все, что у нас было. Катя, как заправский детектив, погрузилась в архивы соцсетей, в группы по интересам нашего города, в онлайн-базы данных старого жилфонда.
Я же, отбросив гордость, начала звонить тем немногочисленным общим знакомым, которые могли что-то знать. Старым коллегам Антона, соседям по даче его родителей. Разговоры были неловкими.
— Да, слышала что-то… Галя когда-то хвасталась, что удачно квартиру приобрела, но детали… не помню.
— Ой, Алиса, не хочу в это влезать. Извини.
— Николай Петрович? Кажется, он давно умер. А дочь его… Света, кажется, в другом городе живет.
Каждый такой звонок оставлял во рту привкус пепла и унижения. Я чувствовала себя попрошайкой, выпрашивающей крупицы позора своей же семьи. Антон, заметив мою активность, только хмурился.
— Прекрати заниматься ерундой. Ты что, сериалы насмотрелась? Мама не сделала ничего плохого. Просто она мудрая и предусмотрительная.
— Предусмотрительная ворона, которая тащит в свое гнездо все блестящее, не разбирая, чье оно, — парировала я, и он, бледнея, выходил из комнаты.
Через пять дней Катя, с синяками под глазами от бессонных ночей за компьютером, примчалась ко мне. В ее руках был распечатанный лист.
— Нашла. Николай Петрович Ивлев. Умер одиннадцать лет назад. Прописан был и умер в однокомнатной квартире на Красноармейской, 15, корпус 2. После его смерти квартира была продана. По данным Росреестра — продана через полгода после смерти некой Галиной Петровной Ивлевой. Сумма сделки смешная, даже по тем временам.
— Дочь? — спросила я, сердце заколотилось.
— Дочь — Светлана Николаевна Ивлева. Живет в соседнем областном центре, в ста километрах отсюда. Работает бухгалтером. В соцсетях — закрытый профиль, но кое-какие фото есть. Смотри.
Катя показала мне на телефоне фотографию немолодой женщины с усталым, но добрым лицом. Она стояла с подростком-сыном на фоне какого-то парка. Ничего общего с хищными чертами Галины Петровны.
— И что теперь? Просто позвонить и сказать: «Здравствуйте, ваша тетя обокрала нас, давайте объединимся»?
— Почти так, — ухмыльнулась Катя. — Но нужен правильный подход. Она может все отрицать, испугаться, захлопнуть дверь. Нам нужен крючок. Или… сочувствие.
Я написала Светлане. Долго и мучительно составляла сообщение, стирая, снова набирая. В итоге отправила коротко и без подробностей: «Здравствуйте, Светлана. Пишет Алиса, невестка Галины Петровны Ивлевой. Мне очень нужна ваша помощь в одном деликатном вопросе, связанном с вашим отцом, Николаем Петровичем. Готова приехать к вам в любое удобное время. Это очень важно».
Ответ пришел не сразу. Только на следующий день вечером: «Приезжайте. Завтра, после шести. Адрес скину».
Мы ехали с Катей в молчании. Я сжимала в руках диктофон, проверяя зарядку каждые пять минут. Сестра смотрела в окно, ее пальцы нервно барабанили по коленке.
Светлана жила в панельной девятиэтажке на окраине города. Встретила нас настороженно. Небольшая, сухонькая женщина, в ее глазах читалась привычная усталость и немой вопрос: «Чего вы от меня хотите?»
— Проходите, — сказала она и провела нас в маленькую, но уютную гостиную. На столе уже стоял чайник и три чашки. — Говорите. Какая помощь?
Я начала рассказывать. О квартире. О подарке. Об охранниках. О смс от мужа. Светлана слушала неподвижно, не перебивая, только ее взгляд понемногу темнел. Когда я дошла до слов юриста о бесполезности борьбы, ее губы плотно сжались.
— А при чем тут мой отец? — спросила она, когда я закончила.
— Галина Петровна… как-то проговорилась. Что оформила квартиру на Красноармейской на себя, когда ваш отец был болен. Я подумала… что, возможно, истории имеют что-то общее.
В комнате повисла тишина. Светлана опустила глаза, долго смотрела на свои рабочие, покусанные у ногтей пальцы. Потом подняла голову. И в ее глазах было столько накопленной, выдержанной годами горечи, что мне стало страшно.
— Общее? — тихо, но с жуткой четкостью произнесла она. — Да, Алиса. У наших историй очень много общего. Ваша свекровь… она не человек. Она раковая опухоль в образе человека. Она выедает все вокруг, оставляя после себя только пепел и боль.
Она встала, вышла из комнаты. Вернулась с небольшой картонной коробкой, старинной, потрепанной. Поставила на стол.
— Мой отец был ее родным дядей. Добрейшей души человек. После смерти жены он совсем сник, запил. Но не сильно, по-черному. Тосковал. Он был болен — сердце. Галина, его племянница, вдруг стала проявлять к нему небывалую заботу. Приходила, убиралась, готовила. Уговорила его оформить на нее доверенность на всякие житейские дела — в поликлинику сходить, пенсию получить. Потом — на управление имуществом. Он, доверчивый, подписал, не вчитываясь.
Светлана открыла коробку. Оттуда пахнуло пылью и старой бумагой. Она осторожно вынула несколько пожелтевших листов.
— А я жила тогда в другом городе, работала, ребенка маленького растила. Приезжала редко. А когда приехала в очередной раз, мне открыл дверь не отец. Открыл какой-то мужик, сказал, что он новый хозяин. Что квартира продана. Я — в панике, к отцу в больницу. Он был после второго инфаркта, еле говорил. Он плакал. Он говорил, что Галя сказала — ему нужна дорогая операция, денег нет, и чтобы спасти его, надо срочно продать квартиру. А она, мол, поможет, все устроит. Он… он подписал какие-то бумаги. Он не понимал. Он думал, она спасет его.
Голос Светланы срывался. Она с силой сжала переносицу, чтобы не заплакать.
— Он умер через месяц. Не выдержало сердце. От горя, от предательства. А «дорогая операция» оказалась обычным уколом в районной поликлинике. Квартиру Галя продала сама себе через подставное лицо. За копейки. Деньги, естественно, «ушли на лечение». Я осталась без отца, без квартиры, без ничего. Судиться? С какими деньгами? С какими силами? У меня был маленький сын на руках. А у нее — все бумаги в порядке. Доверенность. Договор купли-продажи. Все законно.
Она швырнула листы на стол передо мной. Это были копии. Копия той самой доверенности. И черновик заявления, написанный дрожащей рукой ее отца, с помарками и следами слез: «Прошу помочь в оформлении продажи… доверяю племяннице…»
— Это я отца уговорила написать, когда он в больнице был, — прошептала Светлана. — Он хотел в милицию идти, заявление писать на Галю. Написал черновик. Но не успел… не хватило сил. Я эти бумаги сохранила. Как память. Как доказательство того, что мир иногда бывает безнадежно, чудовищно несправедлив. Я годами жила с этой болью. Я мечтала, чтобы у этой женщины когда-нибудь появилось что-то очень дорогое. Что-то, что она любит. Чтобы я могла прийти и отнять это у нее. Так же, как она отняла у моего отца последнее. И теперь… теперь вы приехали.
Она посмотрела на меня. И в этом взгляде не было жалости ко мне. Было холодное, стальное понимание.
— У нее появилась элитная квартира, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим, ровным. — И она любит ее. Как свою крепость.
— Тогда давайте разрушим эту крепость, — тихо, но с ледяной ясностью произнесла Светлана. — У меня есть эти бумаги. У вас — запись разговора с ней, где она хвастается «оформлением»? Хотя бы ваши свидетельские показания и мои. Это не юридическая улика для уголовного дела — сроки давности, отец сам подписал. Но это — компромат. Это — позор. Это — история, которую можно обнародовать. Особенно в кругу ее друзей, родственников, в том элитном доме, где она теперь королева. Она построила свою жизнь на вранье и манипуляциях. Давайте вскроем фундамент.
Я перевела дух. В груди клокотало что-то темное и мощное. Это была не радость. Это была ярость. Чистая, направленная ярость.
— Что вы хотите взамен? — спросила Катя, всегда практичная.
— Я хочу, чтобы она признала, что сделала. Публично. Хотя бы перед вами и передо мной. Я хочу, чтобы она почувствовала хоть тень того страха и беспомощности, что чувствовал мой отец. А потом… — Светлана посмотрела на коробку. — Потом я хочу, чтобы она вернула мне мою долю от той квартиры. Не по рыночной цене, нет. Хотя бы ту жалкую сумму, за которую она ее «купила», но с учетом инфляции. Чтобы признание было не на словах, а в деньгах. Это будет справедливо.
Я взглянула на сестру. Катя почти незаметно кивнула. План был чудовищным, неюридическим, рискованным. Но это был план. Первый луч света в абсолютно темном тоннеле.
— Хорошо, — сказала я. — Давайте действовать.