Жизнь с матерью стала похожа на медленное удушье. Каждый день в тесной квартире с обоями цвета детской неожиданности был битвой за личное пространство, за право просто выпить чай, не давая отчёта о каждой потраченной копейке.
Ольга, мать Лены, была не просто властной — она была тотальным тираном. Её любовь была тяжёлой, она душила своей заботой, а её критика, всегда звучавшая из лучших побуждений, разъедала душу, как кислота.
Ссоры возникали из ничего: из-за немытой чашки, из-за дорого купленного детского комбинезона, из-за того, что Максим, муж Лены, приходил с работы позже обычного.
Максим пытался держаться первые месяцы, отшучивался, потом стал огрызаться, а затем просто уходил в себя, замыкаясь в скорлупе молчания, которое бесило тещу ещё больше. Лена же разрывалась, как тряпичная кукла, которую дергают с двух сторон. Она была буфером, вечным миротворцем, который терпит поражение на всех фронтах.
«Ты своего мужа в руки возьмешь?», — шипела Ольга на кухне.
«Твоя мать когда-нибудь заткнётся?», — мрачно спрашивал Максим в их комнате.
Лена нервничала, срывалась на крик то на одного, то на другого, а потом плакала в ванной, глядя в опухшее от слёз лицо в зеркале и не узнавая себя. Из неё уходила все мягкость, оставалась только злая усталость.
Идея бежать возникла стихийно, как план спасения при кораблекрушении. Не обсуждать, не планировать годами, а просто сбежать. Случай, казалось, сам пошёл им навстречу. Двоюродный дядя Ольги, Василий Петрович, уезжал на два года в Сибирь, и его небольшой, но отдельный дом на окраине города нужно было охранять и следить. Арендная плата была чисто символической, просто покрыть коммуналку. Для Лены и Максима, увязших в долгах из-за старой истории с неудачным бизнес-проектом Макса, это был подарок судьбы, манна небесная. Они собрали свои нехитрые пожитки за два дня, под шквал обвинений Ольги в чёрной неблагодарности, и съехали.
Первое время в пустоватом, пропахшем пылью доме Василия Петровича им казалось, что они наконец вздохнули. Не было едкого материнского контроля, можно было громко топать, оставлять немытую посуду до утра и слушать музыку.
Максим, будто скинув гирю, нашёл новую работу — водителем-экспедитором в крупном логистическом центре. Зарплата была не ахти, но стабильная, и главное — он вернулся к рулю, к дороге, к чему-то, что он понимал и любил. Долги, которые висели над ними дамокловым мечом, начали потихоньку уменьшаться. Лена, экономя каждую копейку, вела тетрадку учёта расходов, покупала одежду только на распродажах, готовила самые бюджетные, но сытные блюда. Мечтали о своей машине, не новой, конечно, но своей, чтобы не зависеть от расписания автобусов и не мёрзнуть на остановках с маленькой Алиской. План был прост: затянуть пояса ещё на год, отдать последние долги, оформить кредит на подержанную иномарку и зажить.
Их дочке Алисе было три года, и она была центром вселенной для Лены и яблоком раздора для бабушки. Когда в их районе внезапно закрыли на месячный ремонт муниципальный садик, проблема встала ребром. Лена не могла взять отпуск, её место конторской служащей в мелкой фирме было слишком шатким. Максим пропадал в рейсах. Вариантов не было. Пришлось скрепя сердце обращаться к Ольге.
Та, конечно, заломила руки к небу — «бросили старую мать, а когда припёрло, так сразу!», но внучку свою она обожала и с готовностью взяла месячный отпуск за свой счёт, чтобы сидеть с Алисой. Для удобства, чтобы не таскать ребёнка через весь город, они договорились, что Алиска пока будет жить с бабушкой. Лена после работы ехала туда, кормила дочь, укладывала, ночевала, а утром снова мчалась на работу. Максим же, ссылаясь на усталость после долгих рейсов и, что было совершенно очевидно, на нежелание видеться с тещей, приезжал только на выходные.
Жизнь внезапно раздвоилась. Лена существовала в двух мирах: днём — офисная суета, вечера и ночи — душная квартира матери с её вечными упрёками и советами.
Максим же оставался один в пустынном доме на окраине. Лена звонила мужу каждый вечер, расспрашивала, как дела, что ел. Он отвечал односложно: «Всё нормально. Кашу варил. Устал.».
Она верила. Собирала ему контейнеры с едой, давала ежедневно деньги на проезд и сигареты, он курил, как паровоз, особенно после ссор. Муж брал, благодарил, иногда ворчал, что маловато. И всегда, всегда твердил, что всю зарплату, до копейки, отдаёт в семейный бюджет, в их общий котёл на долги и будущую машину.
— Я не оставляю себе ни копейки, — говорил он по телефону, и в его голосе слышалось праведное возмущение. — Пашу, как лошадь, всё для вас, для нашей семьи. Ты думаешь, мне легко?
Лена верила. Она чувствовала вину за то, что бросает мужа одного, за то, что они почти не видятся. Она изводилась, но утешала себя мыслью, что это временно, всего месяц, и они всё преодолеют.
В тот роковой вторник на работе у Лены случился небольшой аврал. Пришлось задержаться на три часа. Вымотанная, с тяжелой головой, она вышла из офиса и вдруг, с непреодолимой силой, захотела не в материнскую клетку, а домой к мужу. В их тихий, пусть и пустоватый дом. Просто посидеть молча, обнявшись, выпить чаю, почувствовать себя не дочерью и матерью, а просто женщиной, женой. Это желание было таким острым, что она, не раздумывая, пошла на остановку в противоположную сторону.
По пути она пыталась дозвониться до Максима, чтобы предупредить, но телефон, старый, с убитым аккумулятором, намертво сел ещё на работе.
«Ну и ладно, — подумала Лена с редкой в последнее время лёгкостью. — Сделаю сюрприз. Куплю по дороге что-нибудь к чаю».
Она сошла на своей остановке, зашла в круглосуточный магазин у гаражей, купила пачку имбирного печенья, и почти бегом пошла по тёмной, плохо освещённой улице к дому Василия Петровича.
В окнах горел свет. «Не спит ещё», — обрадовалась она. Ключ застревал в старой скважине, как всегда. С лёгким ругательством она всё же открыла дверь и шагнула в прихожую.
Запах ударил в ноздри первым. Не запах дешёвой тушёнки или разогретой каши. А густой, маслянистый, бесподобный аромат… жареной курицы. С хрустящей кожицей, с чесноком и пряностями. И ещё знакомый запах крепкого пива.
Лена замерла, скинув ботинки. Из-за угла, из гостиной, доносился звук телевизора — какой-то футбольный матч. И довольное, гулкое чмоканье.
Она медленно, как в замедленной съёмке, прошла в дверь.
Картина, открывшаяся ей, была настолько бытовой и от этого чудовищно-предательской, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Максим сидел, развалясь в кресле с оторванной подлокотником и босыми ногами на табуретке. На коленях у него лежала коробка от только что съеденной пиццы «Пепперони». Любимая и давно забытая из-за экономии роскошь. На полу, рядом с креслом, стояли три пустые бутылки из-под пива и одна, наполовину полная, четвёртая. А на столе, покрытом дешёвой клеёнкой, красовалась тушка золотистой, аппетитной курицы-гриль, от которой осталась примерно половина. Рядом майонез, горчица, кусок батона.
Он не сразу заметил жену, увлечённо обгрызая крылышко. Когда поднял голову, в его карих глазах мелькнула паника дикого зверя, застигнутого на месте преступления. Он замер с крылышком у рта, жир блестел на его губах и подбородке.
— Ле-Лен? — выдавил он, быстро опуская ноги с табуретки и пытаясь как-то прикрыть коробку от пиццы. — Ты… что ты здесь? Не ждал…
— Я вижу, — сказала Лена тихим голосом.
Её взгляд скользнул с курицы на пиво, на его довольное, лоснившееся от алкоголя и хорошей еды лицо.
— Красота-то какая… Пивко, курочка, пицца… Пир на весь мир.
— Лен, слушай, это не так, — он поднялся, неуклюже размахивая крылышком. — Это всё… это мне ребята с работы сегодня скинулись, премию маленькую дали, вот я и…
— Какие ребята? — перебила она, и её голос наконец набрал силу, став острым, как стекло. — Ты же говорил, что на новой работе ни с кем не общаешься. Что все сами по себе, что тебе даже чай не предлагают. Или это тоже было враньё?
— Ну, вот, познакомился… — забормотал он, отводя глаза. — Зовут Витёк, он водила… Ну, он и скинулся…
— Скинулся, — повторила Лена, делая шаг вперёд. Она смотрела на этот праздник жизни среди убогой обстановки, на его новые, дорогие носки, которые она ему не покупала, валявшиеся на полу.
— А пицца? Тоже Витёк скинулся? А это что? — Она ткнула пальцем в пачку сигарет, лежавшую на телевизоре. Не его обычные дешёвые «Ява», а импортные, почти в два раза дороже.
— И «Винстон» тоже Витёк тебе из доброты душевной купил? Ты же мне каждый день ноешь, что на сигареты не хватает, что я скупая, что ты готов бросить! А сам, оказывается, шикуешь! На какие шиши, Макс? На КАКИЕ, блин, шиши?!
Она крикнула последние слова, и её голос сорвался на визг. Постоянное напряжение, чувство вины перед всеми — всё это вырвалось наружу единым, ядовитым потоком.
Максим отпрянул, его лицо из испуганного стало наглым, защищающимся.
— Ну вот, началось! Приперлась нежданно-негаданно, как следователь! Я что, не имею права? Я что, раб, чтобы только кашу хлебать? Я пашу, я деньги в дом ношу! Все, все тебе отдаю!
— ВРЁШЬ! — заорала Лена так, что, казалось, задрожали стёкла. — Врёшь, как последний сук.ин сын! Ты не всё отдаёшь! Ты тут… ты тут живёшь как барин, пока я концы с концами еле свожу! Я себе колготки новые купить не могу, старые штопаю! Алиске фрукты покупаю поштучно, чтобы не испортились! Я планирую, считаю, мечтаю о чёртовой машине, чтобы нам легче было! А ты… ты тут пиво пьёшь и курицу жрёшь! На мои, на наши общие деньги, которые ты УКРАЛ!
— Я не воровал! — взревел он в ответ, швырнув крылышко в коробку от пиццы. — Это мой калым! Понимаешь? Калым! Рейсы иногда беру не по ведомости! Я же не дурак, чтобы все деньги тебе отдавать! Мне жрать охота!
Лена слушала, и её мир трещал по швам. «Калым». Неучтённые деньги. Вся их общая экономия, все её отказы от самого необходимого — всё это было идиотским спектаклем, в котором он играл роль мученика.
— То есть, — она говорила теперь шёпотом, но этот шёпот был страшнее крика, — пока я отсчитываю каждую сотню, пока мать мне тычет в лицо, что ты неудачник и дармоед, ты… ты покупал себе пиво и курочку? Ты смотрел, как я переживаю, как мы ссоримся из-за денег, и молчал? ЗНАЛ, что у тебя есть подработка, но позволил мне считать каждую копейку?
— Да ты с ума сошла! — он махнул рукой, делая глоток из бутылки. — Какая подработка? Это ж мелочь! Тысяча-другая в неделю! На машину из этих денег всё равно не наскрести!
— НА МАШИНУ? — Лена рассмеялась, и смех прозвучал истерично и дико. — Да какая, на хрен, машина! О какой машине ты говоришь? Ты думал о машине, когда пиво покупал? Нет, Максим! Ты думал о том, как бы ЛЕНА не узнала, как бы не полезла в твой карман! Ты обманывал меня! Сколько это длится? С самого начала? С тех пор, как ты на эту работу устроился?
Его молчание было красноречивее любых слов. Он смотрел в пол.
— Мама была права, — произнесла Лена с ледяным спокойствием, в котором не было уже злости, только омерзение. — Она говорила: «Он тебя водит за нос, как последнюю дуру». А я защищала тебя, я верила тебе. Я ругалась с ней из-за тебя. А ты… ты просто использовал мою веру, мою наивность. Пока я металась между тобой и матерью, срывалась на ребёнке, ты… сидел тут и в своё удовольствие жировал. Наш общий план, наша мечта… это всё было для меня одной. Для тебя это было просто удобной ширмой.
— Лена, хватит нести чушь, — попытался он перейти в контратаку, но уже без прежней уверенности. — Ну, скрыл пару тысяч, подумаешь, трагедия! Все мужики так делают! На рыбалку сходить, на пиво с ребятами… Я же не в казино их проигрываю!
— А мне? — спросила она, глядя на него прямо. — Ты хоть раз подумал, что и мне тоже может хотеться не штопать колготки, купить новую помаду? Или просто съесть кусок этой чёртовой курицы? Ты думал обо мне хоть раз? Или я для тебя просто надсмотрщик и дура, которую можно обвести вокруг пальца?
Он не ответил. В его глазах читалось раздражение, досада на сорванный вечер, но не раскаяние.
Лена развернулась и пошла в спальню. Механически, не думая, она стала складывать в сумку свои вещи, оставленные здесь. Максим появился в дверях.
— Ты куда?
— К маме и к дочери. Туда, где я хоть кому-то нужна.
— Да прекрати этот цирк! — крикнул он. — Ну, прости! Ладно? Больше не буду! Все деньги буду отдавать, клянусь!
— Не надо, — сказала она, застёгивая сумку. — Оставь себе на пиво и пиццу. Живи как хочешь.
Она прошла мимо него, не глядя. В гостиной стоял всё тот же предательский запас праздника. Она взяла со стола свою пачку имбирного печенья, купленную на последние деньги для него, и вышла в чёрную, холодную ночь.
Двери дома Василия Петровича захлопнулись за ней.
На следующий день Максим позвонил с работы.
— Лен, ну что ты дуешься? — раздался его голос, нарочито бодрый, как будто ничего не случилось. — Я же извинился. Чего ты как маленькая?
Она закрыла глаза, прижимая телефон к уху. В трубке слышался гул дороги, рёв фур.
— Ты даже не понимаешь, на что я обиделась, да? — тихо спросила она.
— Ну, я же не потратил миллионы! Мелочь! Ты сама всё раздуваешь! Мамаша твоя все уши прожужжала, теперь ты…
— Заткнись, — сказала Лена безо всякого выражения. — Просто заткнись. Не хочу тебя видеть и слышать.
И бросила трубку.
Мама, конечно, всё слышала. Когда Лена вышла, опухшая от бессонной ночи, мать молча поставила перед ней чашку чая. И в этом молчании не было злорадного «я же говорила». Была осторожность.
Она сидела у окна, смотрела на серый двор и чувствовала себя не просто обманутой, а опустошённой. Вся её жизнь строилась на вере в их общую цель, на вере в него. Муж обманывал не только в деньгах, он обманывал её в самом главном — в партнёрстве. Он сидел в своей лодке, притворяясь, что гребёт в их общую сторону, а на самом деле тихо спускал их общие запасы за борт, чтобы ему было веселее и сытнее.
Вечером Максим приехал к квартире тещи. Лена не стала устраивать сцен, вышла поговорить в подъезд. Он стоял на лестничной площадке помятый, от него пахло бензином и сигаретами.
— Лена, это бред. Мы из-за какой-то курицы рушим всё. У нас семья, ребёнок.
— Дело не в курице, Макс, — сказала она, глядя на обшарпанную стену подъезда. — Дело в том, что ты меня обманывал.
— Я исправлюсь! Давай начнём всё сначала! Сядем, пересчитаем всё, я буду всё честно…
— Не верю, — перебила она. — Я тебе уже не верю. И я не верю, что это был единственный раз. Я теперь буду думать: а что он ест сегодня? На что купил новую футболку? Я не хочу так жить. Не хочу быть следователем в собственной семье.
— Так что, разводиться, что ли? — в его голосе прозвучала нотка паники, но больше похожая на панику человека, который боится потерять привычный комфорт, а не любимую женщину.
— Я не знаю, — честно ответила Лена. — Я сейчас ничего не знаю. Мне нужно время, чтобы понять, смогу ли я когда-нибудь снова посмотреть тебе в глаза и не увидеть там того человека, который радостно чавкает курицей, пока его жена в другом конце города экономит на всём.
Он что-то ещё говорил, какие-то слова, оправдания, обещания, но Лена уже не слушала. Она пока не знала как дальше они будут жить, но знала точно, что верить Максиму как раньше уже не сможет.