Лида всегда приходила раньше всех — не потому что «любила работу», а потому что так было легче.
Пока коридоры пустые, пока в стеклянных перегородках не отражаются чужие лица и чужие успехи, пока в кабинетах не пахнет дорогими парфюмами и властью, можно спокойно вымыть пол, протереть пыль, поправить стулья — и не чувствовать себя невидимкой.
Невидимкой быть удобно.
Невидимкой не задают вопросов.
Невидимке не напоминают, что когда-то у неё была другая жизнь.
В тот вечер она закончила позже обычного. В переговорной на сорок восьмом этаже задержались «важные люди» — такие, которые говорят тихо и уверенно, словно даже воздух в помещении принадлежит им. Лида уже выключила свет в коридоре, когда из-за двери переговорной донёсся смех.
Смех был мужской, раскованный, немного пьяный.
Не «мы победили», а «нам всё можно».
Лида хотела пройти мимо, но услышала слова — и остановилась.
— Да ты не сможешь, — сказал чей-то голос. — На таких переговорах. Там каждую букву вылизывают.
— Смогу, — ответил другой. Спокойно. С насмешкой. — Я могу посадить в кресло директора хоть уборщицу — и они всё равно подпишут.
— Уборщицу? — хохотнули.
— На спор, — сказал тот же голос. — Хотите? Завтра у нас переговоры с «Вест-Норд». Серьёзные. Контракт на миллионы. Посажу уборщицу в своё кресло — и она доведёт сделку до конца.
Внутри у Лиды будто что-то щёлкнуло.
Она знала этот голос. Максим Андреевич. Хозяин компании. Красивый, молодой для своих денег, холодный как витрина с икрой. Тот самый, который может улыбаться так, что тебе кажется: он не улыбнулся — он просто показал, что умеет.
— Это уже цирк, Макс, — пробормотал кто-то.
— Именно, — сказал Максим Андреевич. — Потому что вы все думаете, что «важные переговоры» держатся на галстуках. А они держатся на уверенности. На том, кто первый моргнёт.
Лида тихо выдохнула.
Ей захотелось уйти, будто эти слова обожгли. Но ноги не двинулись.
— И где ты возьмёшь уборщицу? — спросили.
— Да вот же она, — вдруг сказал Максим Андреевич.
И дверь переговорной распахнулась.
Лида замерла с тряпкой в руках, как школьница, которую поймали за подслушиванием. На неё смотрели: трое мужчин в дорогих костюмах, бокалы на столе, свет над городом, как будто они пьют не виски, а саму высоту.
Максим Андреевич наклонил голову и внимательно оглядел её — не как человека, а как объект.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Л… Лидия, — выдавила она.
— Лидия, — повторил он, будто пробовал имя на вкус. — Сколько вам лет?
— Пятьдесят два, — тихо сказала Лида и тут же пожалела. В таком мире возраст — это почти приговор.
— Отлично, — сказал Максим Андреевич и улыбнулся. — Завтра в девять вы придёте сюда. В эту переговорную. И сядете в моё кресло.
Лида не сразу поняла смысл. Просто стояла.
— Простите… — выдохнула она. — Я… я уборщица.
— Именно, — спокойно ответил он. — На спор.
Один из мужчин прыснул в рукав.
— Макс, ты совсем…
— А вы, — Максим Андреевич посмотрел на Лиду так, будто всё уже решено, — просто сделаете то, что я скажу. Вам за это заплатят. Две ваши месячные зарплаты. Наличными. Сегодня же.
Две зарплаты.
Лида почувствовала, как внутри поднимается паника — и одновременно стыд. Не за деньги. За то, что деньги сейчас действительно важнее её достоинства. У неё была мама после инсульта, лекарства, коммуналка, старый холодильник, который гудел по ночам как трактор.
Но главное даже не это.
Главное — завтра на этих переговорах будут люди, которые умеют ломать словами. Они сломают её за две минуты. Она даже фамилию свою не успеет вспомнить.
— Я не могу, — прошептала Лида.
Максим Андреевич подошёл ближе. Не угрожая — наоборот, ласково.
— Вы сможете. Вам нужно просто сидеть. И иногда говорить то, что я скажу вам в наушник. Всё.
— В наушник? — у Лиды задрожали пальцы.
— Да, — сказал он. — Я буду рядом. За стеклом. Это игра.
Игра.
Лида вдруг подумала: а моя жизнь — тоже игра?
Кто-то спорит, а я — ставка.
— Если вы откажетесь, — добавил Максим Андреевич, и голос стал чуть холоднее, — ничего страшного. Просто уйдёте. Но деньги… вы же понимаете.
Он не давил прямо. Он просто показал, что может купить и отказ, и согласие. Разница лишь в цене.
Лида смотрела на стол, на бокалы, на их уверенность — и вдруг в голове всплыло совсем другое: старый кабинет на заводе, где она когда-то работала экономистом. Там тоже были столы, бумага, подписи. Там тоже думали, что цифры — это «женская возня». А потом удивлялись, когда «женская возня» спасала весь цех.
Это было давно.
До развода.
До того, как её жизнь стала шваброй и тряпкой.
Лида подняла глаза.
— Хорошо, — сказала она. — Я приду.
Максим Андреевич улыбнулся, как человек, который выиграл ещё до начала.
— Вот и умница.
И, уже оборачиваясь к друзьям, бросил:
— Завтра вы будете аплодировать уборщице. Запомните мои слова.
Лида вышла из переговорной, а руки дрожали так, что тряпка выскользнула и упала на пол. Она наклонилась, подняла её — и в этот момент ощутила, как по спине катится холод.
Что я делаю?
Утром она проснулась в пять, хотя будильник стоял на шесть. Встала, выпила воды, посмотрела в зеркало.
Лицо — обычное. Усталое. Глаза — тревожные.
Она достала из шкафа единственную приличную блузку — белую, с воротничком. Её Лида покупала на похороны мужа своей подруги, и с тех пор надевала два раза.
Юбка была чуть мала в талии. Лида втянула живот, застегнула молнию и подумала: смешно. Я сейчас играю в директора, а борюсь с молнией.
В девять она поднялась на сорок восьмой этаж. Охранник на ресепшене посмотрел на неё подозрительно.
— Вы к кому?
Лида уже открыла рот, чтобы сказать привычное «я уборка», но вспомнила.
И вдруг произнесла:
— Я… на переговоры.
Охранник завис на секунду, потом позвонил кому-то, нахмурился, и неожиданно открыл турникет.
Лида шагнула внутрь — и почувствовала, как сердце бьётся в горле.
Максим Андреевич ждал её у лифта. Без улыбки, собранный, в идеальном костюме. Он выглядел так, будто всё происходящее — часть его плана. Как будто и Лида — часть.
— Опоздать не вздумали, — сухо сказал он.
— Я не опоздала, — ответила Лида и сама удивилась своему тону.
Максим Андреевич бросил взгляд на её блузку.
— Неплохо. Сойдёт.
«Сойдёт» — как про стул.
Но Лида проглотила. Сейчас было не до гордости.
В переговорной пахло кофе и дорогой бумагой. На столе лежали папки, рядом — графины с водой, стаканы ровно в линию. Всё было выверено.
— Слушайте меня внимательно, — сказал Максим Андреевич, протягивая Лиде маленький наушник. — Вставите сюда. Вам нужно просто сидеть уверенно. Не суетиться. Не улыбаться. Если они задают вопрос — вы повторяете то, что я скажу. Поняли?
— Поняла, — тихо сказала Лида.
— И ещё, — он наклонился ближе. — Если почувствуете, что теряетесь, просто скажите: «Давайте уточним формулировку». Они любят такие слова.
Лида кивнула.
И вдруг спросила — неожиданно даже для себя:
— А вы зачем это делаете?
Максим Андреевич усмехнулся.
— Чтобы доказать, что вы — никто. А кресло — всё.
Лида почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— Я не никто, — сказала она тихо.
Максим Андреевич посмотрел на неё внимательнее. Секунду. Две.
— Посмотрим, — бросил он и отошёл к стеклянной перегородке, за которой был маленький кабинет наблюдения.
Дверь переговорной закрылась.
Лида осталась одна. В кресле директора.
Кресло было мягкое, широкое. Оно обнимало её, как чужая роскошь. И это было странно неприятно. Как будто надела чужую шубу — тёплую, но не твою.
В девять пятнадцать вошли они.
Трое мужчин и одна женщина. Все — в строгих костюмах, лица спокойные, взгляд цепкий. Тот самый «Вест-Норд». Немцы? Или просто европейцы, воспитанные и холодные.
— Доброе утро, — сказала женщина по-русски без акцента. — Я Анна Шульц. Это мои коллеги.
Лида почувствовала, как у неё пересохло во рту.
Она медленно поднялась.
— Доброе утро. Лидия… — она запнулась, не зная, какую фамилию говорить. Свою? Или…
В ухе щёлкнуло: Максим Андреевич что-то сказал, но звук прервался.
Наушник не работал.
Лида посмотрела на стекло. Максим Андреевич был за перегородкой, но не видел её глаз. Он говорил что-то своему помощнику, нахмурившись.
Вот и всё, — мелькнуло в голове. — Сейчас они поймут. Сейчас я опозорюсь. Сейчас они начнут…
Но Анна Шульц уже протягивала руку.
— Очень приятно, Лидия, — сказала она. — Мы рады встретиться лично. Наконец-то.
Лида пожала руку. Ладонь у неё была холодная.
— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказала Лида и услышала, что голос звучит… ровно. Не дрожит. Как будто внутри включился какой-то старый режим. Рабочий. Заводской. Когда ты в комиссии, и тебе нельзя быть слабой.
Они сели.
Лида села тоже. В кресло директора.
И тут случилось первое чудо: никто не рассмеялся. Никто не спросил «а вы кто». Потому что они приняли правила игры: человек в этом кресле — и есть директор.
Вот о чём говорил Максим Андреевич.
Но он не учёл другое.
Лида вдруг увидела на столе папку. Открытую. В ней лежал контракт. И сверху — таблица с цифрами, знакомыми до боли.
Она наклонилась, будто просто читает.
И поняла: в одном месте цифра стояла так, что компания теряла не «чуть-чуть», а очень много. Не случайно. Это была классическая ловушка: формулировка про штрафы за срыв сроков и «плавающий коэффициент», который при определённых условиях превращал прибыль в долг.
Лида медленно подняла глаза.
Анна Шульц говорила спокойно:
— Мы предлагаем подписать сегодня. Это выгодно обеим сторонам. Ваша компания получает доступ к рынку, мы — партнёра в регионе. Осталось согласовать технические детали.
Лида слушала и думала: они знают. Они специально.
А Максим Андреевич спорит, как мальчишка, и даже не читает цифры.
Она перевела взгляд на стекло. Там Максим Андреевич наконец заметил её. Жестом показал: «жди». А потом начал что-то говорить в микрофон.
Наушник всё ещё молчал.
Лида вдохнула.
И вдруг сказала сама. Без подсказки.
— Анна, — произнесла она тихо. — Давайте уточним одну формулировку.
Анна улыбнулась деловой улыбкой.
— Конечно.
Лида положила палец на строку.
— Вот здесь. «Штрафные санкции в размере…» — Лида проговорила цифру, — «в случае задержки поставок более чем на десять дней». И дальше — «коэффициент определяется в зависимости от…» — она постучала пальцем, — «рыночных условий».
Анна чуть прищурилась.
Лида продолжила ровно:
— Если рынок «скакнёт», коэффициент станет таким, что штраф будет выше стоимости партии. Это значит, что при любой задержке вы получаете право… — Лида не спешила, — фактически разорить нас.
В переговорной наступила тишина.
Один из мужчин рядом с Анной слегка изменился в лице. Совсем чуть-чуть. Но Лида увидела.
Анна выдержала паузу и мягко сказала:
— Это стандартная международная практика.
Лида кивнула.
— Международная — возможно. Но у нас есть реальность. У нас логистика. У нас границы. У нас погода. У нас человеческий фактор. Мы не можем подписывать документ, который делает нас виноватыми заранее.
Анна посмотрела на Лиду так, будто впервые увидела в ней не «фигуру в кресле», а человека.
— Вы предлагаете убрать коэффициент? — спросила она.
— Я предлагаю прописать потолок. Максимальный размер штрафа. И прописать форс-мажор нормально, а не так, как будто форс-мажора не существует.
Один из мужчин из «Вест-Норд» усмехнулся.
— Это усложняет договор.
Лида спокойно посмотрела на него.
— Договор должен быть сложным, если он про большие деньги. Простые договоры — это когда кто-то пытается обмануть другого. А мы пришли за партнёрством.
И тут Лида услышала щёлчок в ухе: наушник ожил.
— Лида, что вы творите?! — прошипел Максим Андреевич.
Лида даже не моргнула.
— То, что вы не сделали, — спокойно сказала она и… выключила наушник.
Просто вынула и положила на стол, как ненужную вещь.
Её сердце билось бешено, но лицо оставалось спокойным.
Она вдруг поняла: она не боится этих людей. Эти люди — просто люди. С цифрами. С планами. Со слабостями.
А она, Лида, слишком много раз в жизни выживала без планов и без кресел.
Анна Шульц медленно откинулась на спинку стула.
— У вас интересная позиция, — сказала она. — Обычно руководители хотят быстрее подписать.
Лида усмехнулась — чуть заметно.
— Руководители бывают разные. Я… люблю читать.
Анна выдержала паузу.
— Хорошо. Давайте обсуждать потолок и форс-мажор.
И вот тут Максим Андреевич за стеклом побледнел.
Потому что понял: это уже не его спектакль.
Это её переговоры.
Они говорили почти два часа.
Лида удивлялась сама себе: она задавала вопросы. Она не стеснялась. Она не пыталась казаться умнее. Она просто говорила то, что видела.
— А почему поставки должны быть именно через этого подрядчика?
— А почему страхование прописано у вашей компании?
— А почему мы не можем выбрать независимого аудитора?
Один из мужчин из «Вест-Норд» сначала раздражался, потом начал отвечать уважительнее.
И в какой-то момент Лида заметила ещё одну вещь: в контракте был пункт, который позволял «Вест-Норд» сменить условия без согласования, если «изменится структура управления партнёра».
То есть если Максим Андреевич завтра продаст долю, или назначит нового директора, или — что угодно — они могли переписать договор так, как захотят.
Лида подняла глаза на Анну.
— Вот это тоже надо убрать, — сказала она.
Анна чуть приподняла брови.
— Почему?
Лида посмотрела прямо.
— Потому что это не партнёрство. Это повод держать нас на крючке.
Тишина снова.
А потом Анна вдруг улыбнулась иначе — не по-деловому. Чуть-чуть теплее.
— Хорошо, — сказала она. — Уберём.
Лида ощутила странное чувство: как будто её услышали. Впервые за долгое время её слушали не потому, что она «в кресле», а потому что она говорит по делу.
Когда переговоры закончились, Анна встала, протянула руку.
— Лидия, — сказала она. — Я не знаю, кто вас учил вести переговоры, но… вы сильный партнёр.
Лида пожала руку и почувствовала, как у неё внутри что-то дрогнуло.
Партнёр.
Её так давно не называли.
Дверь закрылась.
И тут в переговорную вошёл Максим Андреевич.
Он шёл быстро, лицо было злое. Не на неё — на то, что контроль ускользнул.
— Вы с ума сошли? — спросил он тихо, почти шипя. — Я вам сказал сидеть и повторять.
Лида спокойно посмотрела на него.
— А вы сказали, что можете посадить уборщицу в кресло директора и всё равно подпишут, — произнесла она. — Так и вышло. Только вы забыли уточнить: подпишут что именно.
Максим Андреевич замер. Его взгляд стал жёстким.
— Вы понимаете, что вы могли сорвать сделку?
Лида кивнула.
— Понимаю. А вы понимаете, что вы могли подписать такую сделку, после которой ваша компания работала бы на штрафы?
Максим Андреевич молчал. Его гордость боролась с фактами.
— Откуда вы вообще… — начал он и остановился.
Лида устало улыбнулась.
— Я не всегда была уборщицей.
Максим Андреевич прищурился.
— А кем были?
Лида посмотрела в окно — на город, который с высоты кажется игрушечным.
— Экономистом. Потом бухгалтером. Потом… — она пожала плечами. — Потом жизнь стала длинной и не очень честной.
Максим Андреевич молчал несколько секунд.
Потом сказал тихо:
— Почему вы тогда… здесь?
Лида повернулась к нему.
— Потому что когда тебе пятьдесят, мама после инсульта, сын живёт в другом городе и говорит «мам, держись», а муж однажды сказал «ты стала тяжёлой», — ты не выбираешь «карьеру». Ты выбираешь выжить.
Максим Андреевич отвёл взгляд. На мгновение он стал не «богачом». Просто человеком, которому неудобно.
А потом снова собрался.
— Вы меня подставили перед людьми, — сказал он сухо. — Это был спор.
Лида кивнула.
— А я была ставка.
Он посмотрел на неё.
— Вы хотите сказать, что обижены?
Лида усмехнулась.
— Нет. Я хочу сказать, что вы играете в людей, как в шахматы. И думали, что уборщица — пешка. А пешка иногда доходит до конца.
Максим Андреевич медленно вдохнул.
— Сколько вы получаете? — спросил он вдруг.
Лида назвала сумму.
Максим Андреевич усмехнулся — уже без злости.
— Это смешно.
— Мне не смешно, — спокойно сказала Лида. — Это моя жизнь.
Он подошёл к столу, открыл ящик, достал конверт.
— Вот, — сказал он. — Как обещал. Две зарплаты. И ещё.
Лида посмотрела на конверт.
— «Ещё» — это что? — спросила она.
— Предложение, — сказал Максим Андреевич. — Вы будете работать у меня. Не уборщицей. Я найду вам место. Финансовый контроль. Проверка договоров. Всё, что угодно. Мне нужен человек, который читает.
Лида молчала.
Казалось бы — вот оно. Сказка. Справедливость. Достигла, получила, поднялась.
Но внутри у неё поднималось другое чувство — горькое.
— Вы предлагаете мне работу потому, что я полезна, — сказала она тихо. — Или потому, что вам стыдно?
Максим Андреевич замер.
— И то, и другое, — честно сказал он после паузы.
Лида посмотрела на него долго.
— Я подумаю, — сказала она.
— Вам нужно решение сегодня, — холодно сказал Максим Андреевич. — Я не люблю, когда тянут.
Лида улыбнулась.
— А я не люблю, когда людьми спорят.
Максим Андреевич хотел что-то сказать, но промолчал.
Лида взяла конверт. Не потому, что продалась. Потому что это было честно заработано. Она спасла сделку — пусть даже случайно оказалась в кресле.
Она вышла из переговорной и вдруг почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Не от страха — от того, что напряжение отпустило.
В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза.
Ей хотелось плакать. Странно, да? Не от унижения. От того, что она вдруг вспомнила себя прежнюю. Уверенную. Живую.
И от того, что эту себя она похоронила слишком рано.
Вечером Максим Андреевич позвонил.
— Лидия, — сказал он без привычной насмешки. — Я посмотрел ваш личный файл. Вы действительно работали экономистом. И у вас даже есть диплом. Почему вы…
— Потому что диплом не лечит маму, — спокойно ответила Лида. — И не платит коммуналку, когда тебе сорок пять и тебя выкинули из жизни одним «ты мне больше не подходишь».
Максим Андреевич молчал.
— Я не знаю, как это — когда тебя выкинули, — сказал он наконец. — Но я знаю, как это — когда тебя считают пустым местом. Сегодня вы показали, что вы — не пустое.
Лида усмехнулась.
— Сегодня я просто читала контракт.
— Нет, — сказал он. — Сегодня вы сделали то, что я сам не рискнул бы: вы остановили сделку и не боялись, что вас раздавят.
Лида смотрела на окно. На город, где миллионы людей внизу делают вид, что всё под контролем.
— Я боялась, — сказала она честно. — Просто устала бояться всю жизнь.
Пауза.
— Приходите завтра. В десять. — Максим Андреевич говорил уже иначе. — Мы обсудим работу. Зарплату. График. И… — он запнулся, — я хочу извиниться за спор. Это было… низко.
Лида молчала.
А потом сказала тихо:
— Извинения — это хорошо. Но главное — чтобы вы больше так не делали. Ни со мной, ни с другими.
— Понял, — коротко ответил он.
Когда звонок закончился, Лида села на кухне, достала таблетки для мамы, разложила по коробочке, как делала каждый вечер.
И вдруг поймала себя на мысли: завтра она пойдёт не с тряпкой. Завтра она снова будет человеком, который читает.
Но в душе всё равно зудел вопрос, от которого никуда не уйти:
а можно ли уважать человека, который сначала сделал тебя ставкой в споре — а потом вдруг решил нанять, потому что ты оказалась полезной?
Как вы думаете — Лида должна принять предложение? Или это слишком дорогая цена за «второй шанс»?