Рубрика «Арт Любопытно» по пятницам
НЕОЖИДАННЫЙ КУИНДЖИ — ПЕВЕЦ СЕВЕРА И… НАТУРАЛЬНЫЙ ИМПРЕССИОНИСТ
Этот текст родился не из желания «пересказать биографию», а из живого впечатления от недавнего посещения ретроспективной выставки Архипа Куинджи в Русском музее. Сразу после выставки возникло то редкое ощущение, когда художник, казалось бы знакомый до последней репродукции, вдруг поворачивается другой стороной. И ты ловишь себя на мысли: а я его, оказывается, не знала!
Останавливаться подробно на его жизненном пути не хочется, это уже сделано и не раз. Но невозможно не заметить странную, почти мистическую «рваность» его судьбы: даже год рождения плавает от 1840 до 1843, приазовские степи, споры о корнях и фамилии, раннее сиротство, более двадцати лет безвестных скитаний по югу, затем мучительная эпопея с поступлением в Академию художеств, потом неожиданно оглушительный успех-признание 1870-х, деньги, слава, передвижники, апофеоз «Ночи над Днепром» в 1880 году и следом без скандалов, манифестов и объяснений добровольная творческая тишина почти на двадцать лет, а в финале жизни тихое и негромкое меценатство и поддержка молодых художников.
На выставке эти повороты вдруг начинают считываться не как набор странностей, а как путь человека, который довольно рано понял: внешний успех и внутреннее равновесие не одно и то же. Куинджи не сломался под тяжестью ранних испытаний, он словно собрал свои юношеские впечатления о природе в идеальные, очищенные состояния, к которым возвращался всю жизнь.
Для меня Куинджи всегда был прежде всего художником южного света. И вдруг - Север. Причём не как география, а как внутренний ландшафт.
«Ладожское озеро» (1873) – царство почти медитативной тишина. Вода здесь не объект, а среда, воздух. Свет не акцентирован, он разлит повсюду. Картина не «рассказывает», а успокаивает.
«На острове Валааме» (1873) поразила даже передвижников Илью Репина, Ивана Крамского. А Фёдор Достоевский назвал её национальным пейзажем, подчёркивая не эффектность, а физическое ощущение сырости, воздуха, холода — как будто ты не смотришь, а стоишь внутри этого пространства. Именно с этой картины к Куинджи приходит коммерческий успех, когда ее покупает известный Павел Третьяков. Не с южнорусского хита, а с тихого северного состояния.
В «Севере» (1879) уже зрелый Куинджи. Заниженный горизонт, намеренно незаписанные участки холста, сложный подмалёвок, перламутровое небо. Позже один художник всерьёз предположит, что Куинджи пишет через цветное стекло. Сам Куинджи лишь рассмеётся: иногда смех — самый точный ответ.
В какой-то момент для меня всё сошлось: Куинджи для меня открылся как натуральный импрессионист. Не «почти», не «предвосхитивший», а именно по самому способу работы со светом и состоянием.
Его зимние пейзажи неожиданно начали перекликаться с зимними работами Клод Моне. Не сюжетами, а принципом: отказ от детализации, внимание к мгновению, свет как главный герой. Это ощущение тем более логично, если помнить, что Куинджи четыре раза бывал в Европе, живо интересовался художественной жизнью. А Моне уже активно выставлялся в 1870-е. Так что вполне возможно, что Архип Иванович видел, впитывал и затем творчески перерабатывал новые живописные приёмы, не просто копируя, но пропуская их через своё уникальное зрение.
В натурном пейзаже «Солнечные пятна на инее» Куинджи действует предельно импрессионистично: он отбрасывает всё лишнее. Формы обобщены, подробности исчезают. Остаются свет и тень, выстроенные с почти математической точностью. Лес кажется замершим, словно под лёгким заклятием. Деревья, искажённые прозрачным светом, напоминают тяжёлые облака, а пятна света на прогалине образуют сложный, почти орнаментальный ритм. Здесь уже чувствуется близость модерна с его вниманием к линии и силуэту.
Похожий подход виден и в «Эффекте заката». Куинджи подолгу наблюдал за небом с крыши своей мастерской, фиксировал малейшие изменения света, а затем переносил их не буквально, а через цвет. Метод был почти радикальным: сначала сплошное поле пылающего красного, затем динамичные мазки крон и камней, и лишь в финале - снег и небо. Очень неакадемично, но зато точная работа с ощущениями, а не с фактами.
Многие зимние работы были созданы в период добровольного публичного затворничества, когда Куинджи не выставлялся и не продавал картин. Пока публика гадала, куда он исчез, художник экспериментировал с палитрой, слоями, цветом, добиваясь предельной яркости и убедительности световых эффектов. Он обладал феноменальной цветовосприимчивостью: эксперименты с оптиком Фёдором Петрушевским показали, что Куинджи различал до 7000(!) оттенков цветов. Репин писал об этом с восхищением и лёгкой завистью.
После этой выставки Куинджи всё меньше хочется втискивать в привычные рамки. Он не «реалист с эффектами» и не «романтик с наукой». Он художник, который думал светом.
А север и зима стали для него идеальной средой - строгой, безжалостной к фальши, где нельзя спрятаться за сюжет.
И в этом смысле он удивительно близок импрессионистам. Просто шёл к тем же открытиям своим, куда более одиноким путём, тихо, без манифестов и групп, но упрямо.
Зато с абсолютной верой в глаз, тишину и свет.
#АртЛюбопытно #артстудияЗЕРКАЛО