— Я только пыль протерла и белье перебрала, чего ты орешь? — свекровь искренне не понимала, почему я меняю замки.
— Отдайте ключи, Тамара Ильинична, — сказала я тихо, но так, что у меня самой по спине побежали мурашки.
— И не подумаю! — она поджала губы. — Я мать! Я имею право знать, как живет мой сын!
Я стояла в дверях собственной спальни.
В руках — пакет с новым замком.
В душе — выжженная пустыня.
А ведь все начиналось так безобидно.
Три года назад, когда мы с Димой только поженились, она подарила нам эти ключи.
Точнее, дубликат.
— Пусть будут у меня, — сказала она с ласковой улыбкой. — Вдруг вы потеряете? Или в отпуск уедете, цветы полить надо будет.
Я тогда, дурочка наивная, даже умилилась.
Какая заботливая мама!
Дима тоже кивал:
— Да, мам, конечно. Спасибо.
Первый год она действительно не приходила.
Или мы просто не замечали?
Странности начались, когда я вышла на новую работу. График стал ненормированным.
Я могла уйти в восемь утра, а могла в одиннадцать.
Однажды я вернулась домой пораньше. В три часа дня. Голова разболелась.
Открываю дверь своим ключом.
Слышу — на кухне шум воды.
Сердце екнуло. Воры?
Я на цыпочках прошла по коридору. Заглянула.
У раковины стояла Тамара Ильинична. В моем фартуке.
Мыла мою посуду. Моей новой губкой (которую я только вчера достала из упаковки).
— Ой, Алиночка! — она вздрогнула, увидев меня. — А ты чего так рано?
— Тамара Ильинична? А вы... как здесь?
— Да вот, мимо шла, дай, думаю, загляну. Смотрю — чашки в раковине. Непорядок. Решила помочь.
— Спасибо, конечно, — я растерянно улыбнулась. — Но вы бы хоть позвонили...
— Зачем? Свои же люди! — она вытерла руки о фартук.
— Ты, кстати, порошок не тот берешь. Жидкий лучше. Экономнее. Я тебе там переставила в ванной все, чтоб удобнее было.
Я зашла в ванную.
Все мои баночки, кремы, флаконы стояли не так.
У меня своя система. Утренний уход — справа, вечерний — слева.
Теперь все стояло по росту. Как солдаты на плацу.
Зубные щетки поменяны местами. Моя — в синем стакане (стакан Димы), Димина — в розовом (мой).
Вроде мелочь.
Но чувство было такое, словно по моей коже кто-то прошелся чужими, липкими руками.
Вечером я сказала Диме:
— Дим, забери у мамы ключи.
— Зачем? — удивился он. — Она же помогла. Посуду помыла.
— Она вещи переставила. Без спроса. Мне неприятно.
— Алин, ну не начинай. Она старый человек, у нее свои причуды. Она добра желает. Не буду я ключи забирать, обидится.
И я промолчала.
Зря.
С этого дня "помощь" стала регулярной.
Я приходила домой и находила сюрпризы.
В холодильнике:
Мой любимый сыр с плесенью исчез. Вместо него — кусок "Российского".
— Тот испортился, плесенью пошел, я выбросила, — радостно сообщила свекровь по телефону.
— Это такой сорт, Тамара Ильинична! Он стоит две тысячи!
— Ой, да не выдумывай. Отравитесь еще. Ешьте нормальный сыр.
В шкафу:
Мои футболки, сложенные по методу Мари Кондо (вертикально), теперь лежали стопкой.
Нижнее белье...
О, это отдельная тема.
Однажды я обнаружила, что все мои кружевные трусики лежат в отдельном пакете в дальнем углу ящика.
А на их месте — огромные хлопковые "парашюты", которые я надеваю только в "эти дни" и то редко.
— Я тебе белье перебрала, — сказала свекровь при встрече. — Те, кружевные, синтетика сплошная. Вредно для женского здоровья. Я тебе хороших купила, хлопковых. Носи на здоровье.
Меня трясло от ярости.
— Дима! — кричала я вечером. — Она рылась в моих трусах! Забери ключи!
— Алин, ну она же врач в прошлом (она была медсестрой тридцать лет назад). Заботится. Ну скажи ей спасибо и убери обратно. Зачем скандал?
Он не понимал.
Для него мама была святой.
А для меня дом превращался в проходной двор.
Я стала бояться возвращаться домой.
Я проверяла замки перед сном по три раза.
Я перестала оставлять личные вещи на видном месте. Прятала дневник, прятала лекарства.
Пик наступил в прошлую субботу.
У нас была годовщина. Три года со дня свадьбы.
Я готовилась неделю.
Купила новое белье (спрятала его в машине, чтобы свекровь не нашла).
Заказала ужин из ресторана.
Купила свечи.
Мы с Димой договорились: никаких телефонов, никаких гостей. Только мы вдвоем.
Вечер начинался идеально.
Приглушенный свет. Музыка. Вино.
Мы сидели на диване в гостиной. Целовались.
Дело шло к спальне.
Я уже расстегивала пуговицы на рубашке Димы. Он стягивал с меня платье.
Страсть, которой давно не было из-за всей этой нервотрепки.
И вдруг...
Щелчок замка.
Поворот ключа.
Дверь открылась.
Мы замерли. В чем были. Полуголые. На диване.
В коридор вошла Тамара Ильинична.
С огромной кастрюлей в руках.
И... с каким-то мужиком в синем комбинезоне.
— Ой! — сказала она, увидев нас. — А вы дома? А я думала, вы в кино пойдете в честь праздника.
Мы с Димой судорожно натягивали одежду. Я схватила плед, прикрылась.
Лицо горело так, что, казалось, кожа слезет.
— Мама! — рявкнул Дима. — Ты что творишь?!
— А что такого? — она невозмутимо поставила кастрюлю на тумбочку. — Холодец вот принесла. Свежий, только сварила.
Она кивнула на мужика, который с интересом разглядывал мои голые ноги, торчащие из-под пледа.
— А это мастер. Окна замерить. Я ему сказала, что у вас дует в спальне.
— Вон! — заорала я.
Голос сорвался на визг.
— Вон отсюда! Оба!
— Ты чего истеришь? — свекровь поджала губы. — Перед человеком неудобно.
— Вон!!!
Я схватила первую попавшуюся подушку и швырнула в них.
Мастер, поняв, что дело пахнет керосином, бочком выскользнул за дверь.
Тамара Ильинична осталась.
— Дима, уйми свою жену. Совсем нервная стала. Лечиться надо.
Дима стоял красный как рак. Рубашка расстегнута, волосы взлохмачены.
— Мам, уходи, — сказал он глухо.
— Ну вот, благодарность! Я им холодец, мастера нашла по скидке...
— Уходи! — он схватил ее за локоть и буквально вытолкал за дверь.
Хлопнула дверь.
В тишине было слышно, как тикают часы.
Я сидела на диване, завернувшись в плед. Меня трясло крупной дрожью.
— Алин... — Дима попытался подойти.
— Не трогай меня.
Я встала. Пошла в спальню. Оделась.
Взяла кошелек, ключи от машины.
— Ты куда?
— В магазин. За новым замком.
— Сейчас? Ночь уже...
— Круглосуточный хозяйственный на Ленина. Я поеду. А ты пока собирай вещи своей мамы. Холодец этот. И все ее банки.
— Алин, ну давай завтра...
— Сегодня. Сейчас. Или я подаю на развод.
Я вернулась через час.
С новым замком.
Дима сидел на кухне. Холодца не было.
Я молча положила упаковку на стол.
— Меняй.
Он вздохнул. Взял отвертку.
Через двадцать минут замок был поменян.
Я взяла старые ключи. Выбросила их в мусорное ведро.
— Завтра поедешь к ней, — сказала я. — Заберешь дубликат от нового? Нет. Заберешь ее экземпляр старых ключей. Чтобы я была уверена.
— Алин, она обидится насмерть.
— Мне плевать. Пусть обижается. Пусть считает меня стервой. Но в мою спальню больше никто не войдет без стука.
На следующий день Дима поехал к матери.
Вернулся через два часа. Помятый, грустный.
— Был скандал? — спросила я.
— Был. Сказала, что ноги ее здесь больше не будет. Что мы неблагодарные свиньи.
— Отлично.
Прошла неделя.
Мы живем спокойно.
Никто не переставляет мои кремы.
Никто не выбрасывает мой сыр.
Я могу ходить по дому голой, если захочу.
Но сегодня утром...
Звонок в дверь. Настойчивый.
Я посмотрела в глазок.
Тамара Ильинична.
Стоит, дергает ручку. Пытается вставить ключ.
Не подходит.
Она звонит снова. И снова.
Я стою за дверью. Дышу ровно.
— Дима! Алина! Открывайте! Я знаю, что вы дома!
Я не открываю.
— Вы что, замки сменили?! От родной матери?!
Да. Сменили.
— Я милицию вызову! Это квартира моего сына! Я имею право!
Она колотила в дверь кулаками минут десять.
Соседка, баба Маня, вышла на лестницу:
— Тамара, ты чего шумишь? Людям спать не даешь.
— Они меня не пускают! Замки сменили!
— Ну так и правильно, — прошамкала баба Маня. — Нечего шастать. Молодым жить надо.
Свекровь ушла.
Я вернулась на кухню. Налила кофе.
Дима вышел из ванной.
— Кто там был?
— Мама твоя.
Он напрягся.
— Открыла?
— Нет.
Он помолчал. Подошел к окну. Посмотрел на улицу.
Там, внизу, фигурка Тамары Ильиничны удалялась к остановке.
— Знаешь, — сказал он. — А ведь баба Маня права.
Я подошла, обняла его со спины.
— Права.
— Прости меня, Алин. Что я раньше...
— Проехали. Главное, что теперь у нас один ключ. На двоих.
И никакого запасного "на всякий случай".
Потому что случай этот — наша жизнь. И запасной у нас нет.
Вечером она позвонила Диме.
Плакала. Жаловалась на сердце.
— Я скорую вызвала, умираю... А вы...
Дима побледнел.
— Надо ехать.
Я вздохнула.
— Поезжай. Но ключи от нашей квартиры оставь дома.
Он посмотрел на меня. В глазах — борьба.
Потом выложил связку на тумбочку. Взял только ключи от машины.
— Я быстро.
Он уехал.
Я знаю, что там нет никакого сердечного приступа.
Обычная манипуляция.
Но это его мама. Пусть едет.
Главное, что он понял: есть границы, которые нельзя пересекать.
Даже если ты мама.
Особенно, если ты мама.
Потому что мама должна оберегать счастье своих детей, а не взламывать его ломом своей "заботы".
Вернулся он через три часа.
— Ну как? — спросила я.
— Давление. И истерика. Сказала, что перепишет завещание на фонд защиты кошек.
Мы рассмеялись.
Впервые за эту неделю искренне рассмеялись.
— Ну и пусть, — сказал Дима. — Кошкам тоже надо где-то жить. А мы себе сами заработаем. На дом. С высоким забором. И злой собакой.
— И без запасных ключей для гостей, — добавила я.
— И без ключей, — согласился он.
Мы сидели на кухне, пили чай.
На столе лежал новый комплект ключей. Блестящий, красивый.
Символ нашей свободы.
И нашего взросления.
Иногда, чтобы стать настоящей семьей, нужно просто сменить замок.
Автор: Марина Северова
Подписывайтесь на мой канал! Здесь мы говорим о том, о чем принято молчать.