Остов сгоревшего здания мрачно вырисовывался на поросшем бурьяном пятачке, словно обломок давно ушедшей эпохи. Сорная трава — репейник, полынь и высоченные лопухи — буйно разрасталась между обломками кирпича и покорежёнными балками, будто природа спешила скрыть следы человеческой трагедии.
Когда‑то здесь бурлила жизнь. Под раскидистыми липами с толстой, испещрённой трещинами корой миловались парочки студентов — по вечерам слышался их приглушённый смех и шёпот. На спортивной площадке с обшарпанными баскетбольными кольцами всегда кто‑то занимался: то футболисты гоняли мяч, то парни подтягивались на турниках, соревнуясь в силе. А неподалёку, на облезлой деревянной лавочке, девчонки «выгуливали красоту» — прихорашивались, поправляли макияж перед зеркальцем, перешёптывались и хихикали, поглядывая на проходящих мимо ребят.
До города было рукой подать — минут пятнадцать на автобусе, который ходил регулярно, точно по расписанию. Рядом притулился небольшой магазин с пыльными витринами, где можно было раздобыть и лапшу быстрого приготовления, и дешёвое пиво, и зубную пасту — всё, что нужно для весёлой студенческой жизни.
В этом общежитии селили иногородних студентов. Им приходилось вставать ни свет ни заря, чтобы успеть на автобус, но зато плата за жильё была смехотворной — копейки по меркам города. Комнаты тесные, с облезлыми стенами и скрипучими полами, но для молодёжи это не было проблемой: главное — своя крыша над головой и компания таких же, как ты.
К Новому году в общаге почти никого не осталось — все разъехались на каникулы. Сессия сдана, можно отдохнуть, повидать родных, поесть маминых пирожков. Лишь несколько человек, включая старую вахтёршу, остались в здании. У каждого были свои причины не уезжать: кто‑то ждал подработки, кто‑то не хотел тратить деньги на билеты, а кто‑то просто не любил шумных семейных сборищ.
Однажды ночью вахтёрша проснулась от пронзительных криков и едкого запаха дыма. Сон как рукой сняло, но в первые мгновения она не могла сообразить, что происходит: в голове гудело, глаза слипались, а тело будто налилось свинцом. Только через пару минут, когда сквозь дремоту до неё донёсся треск горящих досок и визг сигнализации, она вскочила с кровати.
Из окон второго этажа вырывались багровые языки пламени, озаряя ночь зловещим светом. Вахтёрша спала в маленькой сторожке на территории общежития — ветхом строении с покосившейся крышей и скрипучей дверью. Территория общаги была огорожена ржавым забором с проломами, за которым начинался лес. Тёмные силуэты сосен и елей казались в ночи живыми — они шептались на ветру, будто переговаривались о чём‑то страшном.
Вахтёрша замерла в ужасе, глядя на огонь и слушая крики. В пламени то и дело мелькали тени — то ли людей, то ли призраков. Воздух наполнился запахом гари, пота и страха. Кое‑как, негнущимися от холода и ужаса пальцами, она набрала номер скорой помощи и пожарной службы. Голос дрожал, слова путались, но она повторяла адрес, как заклинание, будто это могло что‑то изменить.
В ту ночь погибли несколько студентов. Четверо серьёзно пострадали — их увезли в больницу с ожогами и отравлением угарным газом. Огонь практически полностью уничтожил старое здание: крыша обрушилась, стены почернели и потрескались, а от комнат остались лишь груды обломков. Восстанавливать общежитие не стали — слишком дорого и бессмысленно. Со временем всё, что ещё могло пригодиться, растащили местные: доски, металлические детали, даже кирпичи увозили на тележках и в мешках.
Теперь на месте общаги — лишь руины да остов, окутанные тишиной и мрачными легендами. Говорят, иногда в метель или сильный мороз среди развалин появляются силуэты. Неясные и размытые, они словно парят в воздухе, не касаясь земли. Кто‑то утверждает, что это души погибших студентов, не нашедшие покоя. Другие шепчутся, что это сама тьма обрела форму, чтобы напомнить о той страшной ночи.
Если прислушаться, можно уловить шёпот — то ли ветра, то ли голосов, зовущих за собой. А если задержаться у развалин до темноты, то, говорят, тени начинают двигаться, медленно приближаясь, словно проверяя, хватит ли у тебя смелости остаться…
**
Старенькая иномарка, покряхтывая и подрагивая на неровностях, свернула с главной дороги и углубилась в частный сектор. Разбитая колея, изрытая глубокими колдобинами, выглядела так, будто ею давно никто не пользовался. Асфальт постепенно сменился рыхлой землёй, а потом дорога резко оборвалась, уступив место едва заметной тропинке, заросшей по краям полынью и репейником.
За густым кустарником, переплетённым лианами дикого винограда, и молодыми деревцами, пробившимися сквозь заброшенные участки, проступал мрачный остов здания. Его почерневшие стены, испещрённые трещинами, напоминали скелет древнего чудовища, застывшего в вечном молчании.
— Приехали, — Алёна заглушила двигатель, и в наступившей тишине стало слышно, как где‑то вдали каркают вороны. — Дальше — ножками.
Из машины выбрались трое. Закинув рюкзаки за плечи, они один за другим скрылись в зарослях, оставляя за собой шуршащий след в сухой листве. Алёна шла последней, на ходу делая снимки на смартфон — вспышка на мгновение выхватывала из полумрака обломки кирпичей и искривлённые ветви. Вадик и Катя двигались впереди молча, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами.
Обстановка была напряжённой, и Катя в который раз пожалела, что согласилась на эту поездку. Ей с самого начала было не по себе здесь: воздух казался тяжёлым, пропитанным невысказанным страхом, а каждый шорох заставлял вздрагивать.
— Пришли, — Вадик остановился на бывшем футбольном поле, теперь заросшем бурьяном выше колена. Кое‑где ещё виднелись остатки ворот — ржавые металлические дуги, наполовину ушедшие в землю. — Вот она — сгоревшая общага.
— Мрачновато, — отозвалась Катя, оглядываясь по сторонам. Её голос прозвучал чуть громче, чем нужно, и эхо разнеслось по пустоши, будто кто‑то повторил её слова где‑то в глубине развалин. — Зато материал будет отличный.
В последние дни стояла холодная и сырая погода. Снега в этом году почти не было — лишь жалкие остатки ноябрьских осадков, превратившиеся в грязные островки среди деревьев. Они приехали накануне Нового года, решив встретить праздник в руинах, — идея казалась дерзкой, почти безумной, но именно такие эксперименты приносили их проекту больше всего просмотров.
Алёна была душой и мозгом их подкаста и YouTube‑канала. Она постоянно что‑то записывала, сочиняла, искала новые локации, копалась в архивах и сплетнях, выискивая крупицы мистики. Катя с Вадиком больше занимались технической стороной — монтаж, звук, освещение. Все трое были истинными поклонниками того, что делали: их проект жил на стыке реальности и вымысла, сплетая воедино мистику, эзотерику, слухи и собственную фантазию.
Подписчики прибавлялись каждый день, а значит, рос и заработок. Но сейчас, стоя перед этими развалинами, Алёна вдруг ощутила, как тонкая грань между игрой и реальностью начинает размываться.
Где она узнала об этом месте и пожаре, друзья особо не спрашивали — им понравился общий антураж. Но теперь, когда они оказались здесь, стало действительно жутко. Казалось, что они не одни, что за ними кто‑то наблюдает — незримый, терпеливый, словно ждущий своего часа.
Ветер прошелестел в ветвях, и где‑то вдалеке раздался скрип — будто дверь, давно забытая, медленно приоткрылась…
Рюкзаки и снаряжение оставили у входа — там, где когда‑то находилась вахта. Обшарпанные стены ещё хранили следы былой упорядоченности: остатки доски объявлений, выцветшие плакаты и ржавый почтовый ящик с оторванной дверцей. Ребята прихватили фонари и отправились осматриваться, выбирая место для ночёвки.
После недолгих поисков выяснилось: одно крыло первого этажа пострадало меньше остального здания. В глубине коридора обнаружилась почти целая комната. Удивительно, но среди мусора и хлама нашлись старые предметы мебели — потрёпанная тумбочка с выдвижным ящиком, который со скрипом поддался, и стул с обломанной ножкой, но всё ещё пригодный для сидения.
Побродив по зданию, команда устроила лагерь. В одной комнате поставили палатку — там собирались ночевать. В соседней планировали работать и записывать материал для подкаста. Катерина расставляла по зданию датчики и камеры, внимательно следя за индикаторами. Вадик методично настраивал аппаратуру, проверяя соединения и уровни сигнала. Алёна, как всегда, взяла на себя роль рассказчицы — она в очередной раз излагала жуткую историю места, сверяясь с заметками в смартфоне.
— Итак, согласно документам, пожар произошёл в ночь с первого на второе января, — её голос звучал приглушённо в пустоте разрушенного здания. — В корпусе почти никого не осталось — все разъехались на каникулы. Погибло пятеро студентов, четверо получили тяжёлые ранения. Интересная деталь: пропала студентка из этой общаги. Она якобы уехала домой на каникулы, но до места не добралась. Последней её видела соседка по комнате. Девушка с сумкой ушла на остановку и сгинула. Это было за неделю до пожара.
— Её нашли в конце концов? — спросил Вадик, не отрываясь от калибровки микрофона.
— Нет. Позже признана умершей. Дальше. Пожар вспыхнул в правом крыле и быстро распространился по зданию. Вахтёрша спала в сторожке, проснулась поздно — когда огонь уже вовсю разгорелся. После того как пламя потушили, нашли тела. И это было странным… Одна из студенток сгорела, заживо спрятавшись в шкафу. Одного нашли под кроватью. Все погибшие как будто бы прятались от кого‑то. А те, кто выжил, внятно ничего объяснить не могли. Одна из выживших, Людмила, получила серьёзные ожоги — но это физические раны. Гораздо больший урон был нанесён её психике. Она долго лечилась в психиатрической больнице, а после выписки получила инвалидность. Живёт здесь же, неподалёку от этого места. Хоть и инвалид, но живёт одна.
— Пойду проверю оборудование, — Катя прервала рассказ, взяв с собой фонарь. — Пока не рассказывай. Меня подождите.
Катерина двинулась по тёмному коридору. Луч фонаря прыгал по стенам, выхватывая из мрака обломки штукатурки, ржавые трубы и обрывки проводов. Вдруг краем глаза она заметила что‑то на полуразрушенных ступеньках, ведущих на второй этаж. Там было две лестницы — эта считалась аварийной. Катя посветила на лестницу — никого. Показалось?
На втором этаже, в одной из полностью сгоревших комнат, она установила сразу несколько датчиков и камер. По архивным данным, именно тут обнаружили двоих погибших. Поправляя оборудование, девушка отчётливо почувствовала злобный взгляд в спину. Она резко обернулась — и увидела…
Девушка стояла в дверном проёме. На ней была простая блузка и юбка, тёмные колготки. Лицо залито чем‑то тёмным, с кончиков пальцев капало прямо на пол. Она беззвучно открывала рот, словно хотела что‑то сказать. И вдруг вспыхнула ярким голубоватым пламенем.
Катя закричала. Она словно оказалась в оцепенении, не могла шевелиться. А когда вспыхнуло пламя — оцепенение спало.
— Что? Что случилось? — Вадик прибежал первым. Он ощупывал подругу, но та не могла толком объяснить.
Когда уже внизу Катя наконец взяла себя в руки и рассказала, на лице Алёны появилось мечтательное, довольное выражение.
— И чему ты радуешься? У Катюхи чуть инфаркт не случился! — возмутился Вадик.
— Моя теория верна — здесь есть психоактивность, есть призраки, — Алёна говорила с торжеством, словно сделала великое открытие.
— Ты сейчас серьёзно? — Вадик в упор смотрел на подругу, его голос звучал напряжённо. — Мы приехали за материалом, а не охотиться на призраков.
— Не ори. Давайте лучше поедим, — Алёна попыталась сгладить напряжение, но в её глазах всё ещё горел нездоровый азарт.
В воздухе повисла тяжёлая тишина. Где‑то вдали, в недрах здания, скрипнула доска — будто кто‑то медленно шагал по верхним этажам.
· · · · ·
В комнате, которую команда выбрала для лагеря, царил полумрак — единственный луч света пробивался сквозь щель в заколоченном окне, рисуя на полу дрожащую полосу. Алёна зажгла походную лампу: её желтоватый свет лишь слегка оттеснил тьму, оставив по углам густые, шевелящиеся тени.
— Ну что, перекусим? — Вадик достал из рюкзака термосы и бутерброды. — А то от этого места аппетит пропадает.
Катя молча кивнула, всё ещё вздрагивая при каждом шорохе. Она села поближе к свету, обхватив колени руками.
— Так, — Алёна развернула блокнот, — давайте обсудим план. Сегодня снимаем вводный ролик: история места, наши первые впечатления. Потом — ночные наблюдения. У нас три камеры, датчики движения, термометры…
— И зачем нам это? — перебил Вадик. — Мы же не учёные‑паранормальщики. Мы просто делаем контент.
— Именно! — глаза Алёны загорелись. — Но представь, если мы поймаем что‑то реальное? Это же взрыв просмотров!
— А если это не «что‑то», а кто‑то? — Катя нервно оглянулась на дверь. — Ты видела её? Ту девушку?
— Может, это был просто блик? Или галлюцинация от стресса? — попытался успокоить её Вадик.
— Нет, — Катя покачала головой. — Я чувствовала её. Холод. Запах гари. И этот взгляд…
За окном резко потемнело. Ветер усилился, заставив старые балки стонать, будто здание жаловалось на непрошеных гостей.
К полуночи команда распределила задачи:
Вадик отвечал за основную камеру и звук;
Катя следила за датчиками движения и температурными аномалиями;
Алёна готовила текст для прямого эфира.
Они решили вести трансляцию из «самой безопасной» комнаты — той, где стояла палатка. В углу мерцали экраны ноутбуков, на стенах колыхались тени от ламп.
— Добрый вечер, друзья, — начала Алёна, глядя в объектив. — Сегодня мы в месте, где семь лет назад произошла трагедия. Сгоревшее общежитие, пять погибших, одна пропавшая без вести… Но что, если это не просто пожар? Что, если здесь до сих пор живут те, кто не нашёл покоя?
Она сделала паузу, давая зрителям ощутить напряжение.
— Сейчас мы проверим несколько зон. Катя, что у тебя?
— На втором этаже — резкий скачок температуры. В коридоре — движение. Но там никого нет.
Вадик нахмурился:
— Датчики могут ошибаться. Или это просто крысы.
— Крысы не оставляют ледяные следы, — прошептала Катя, показывая на экран. — Вот, смотрите: пятно холода движется к нашей комнате.
В этот момент за дверью раздался тихий стук.
Все замерли.
— Кто‑нибудь слышал? — голос Алёны дрогнул.
Снова стук — теперь громче, будто кто‑то царапал дерево ногтями.
Вадик медленно поднялся, взял фонарик:
— Я проверю.
— Не надо! — вскрикнула Катя.
Но он уже шагнул в коридор. Луч света выхватывал из тьмы обломки мебели, рваные обои, следы копоти на стенах.
— Тут никого, — через минуту вернулся Вадик. — Просто ветер.
Но в его глазах читалась неуверенность.
Глава 3. Голос из прошлого
Трансляция продолжалась. Алёна рассказывала о Людмиле — выжившей студентке, которая теперь жила неподалёку.
— Она до сих пор не может спать без света. Говорит, что каждую ночь слышит крики. И видит…
Внезапно из динамика раздался треск, а затем — тихий, искажённый голос:
«Помогите…»
Команда переглянулась.
— Это не мы, — прошептал Вадик, проверяя оборудование. — Запись чистая.
— Кто это? — Алёна наклонилась к микрофону. — Если вы здесь, ответьте!
Тишина.
Потом — снова шёпот:
«Она не уехала…»
Катя вскочила:
— Это про ту пропавшую девушку! Она говорила, что уехала домой, но…
— Стоп, — Вадик поднял руку. — Давайте выключим всё. Это уже не смешно.
— Нет! — Алёна схватила его за рукав. — Мы на верном пути!
Через час Катя не выдержала:
— Я пойду к машине. Захвачу ещё батарейки.
— Одна? — нахмурился Вадик.
— Там свет горит. И камера на входе. Всё будет хорошо.
Она вышла, плотно прикрыв дверь.
Оставшиеся молча смотрели на экраны. Датчики показывали:
температура в коридоре упала до −5 °C;
движение — у лестницы;
звуковой аномалии — нет.
— Похоже, мы действительно не одни, — пробормотал Вадик.
Вдруг за окном раздался крик.
Оба бросились наружу.
Катя стояла у машины, бледная, с широко раскрытыми глазами.
— Там… — она указала на развалины. — Она там.
На втором этаже, в проёме сгоревшего окна, виднелся силуэт. Девушка в тёмной одежде медленно подняла руку, будто манила к себе.
— Это та, что я видела! — прошептала Катя.
Алёна достала камеру:
— Снимаем!
Но когда она навела объектив, фигура исчезла.
Только на стекле остался отпечаток ладони — ледяной, словно выжженный.
Ночь накрыла руины общежития плотным, почти осязаемым мраком. Ветер стонал в обломках стен, а где‑то вдали ухала нетопырь — будто отсчитывала секунды чужого кошмара.
Катя проснулась резко, словно от толчка. В палатке было ледяно — дыхание вырывалось белыми клубами. А ещё… запах. Запах гари, едкий, пробирающий до костей.
— Катя… — донёсся шёпот из коридора. — Катя…
Голос был тихий, но отчётливый. Знакомый.
Она села, натянув на плечи спальник. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица.
— Кто здесь?
Тишина. Лишь скрип старой балки где‑то наверху.
Но зов повторился:
— Катя… иди сюда…
Она встала. Ноги дрожали, но будто сами несли её к выходу. Распахнула полог палатки. В коридоре мерцал тусклый свет — не от фонарей, не от луны, а какой‑то внутренний, призрачный.
Шаг. Ещё шаг.
И вдруг — всё изменилось.
Видение
Катя стояла не в развалинах, а в живом общежитии. Стены — целые, обои — свежие, в воздухе пахнет жареной картошкой и дешёвым парфюмом. Где‑то смеются, хлопает дверь, кто‑то кричит: «Марина, ты опять мои носки взяла?!»
Но Катя видела иное.
В конце коридора — две девушки. Одна — высокая, с идеально уложенными волосами, в дорогой кофте. Инга. Вторая — ниже, в простеньком свитере, с сумкой через плечо. Марина.
— Ты что, совсем стыда не имеешь?! — шипит Инга, сжимая кулаки. — Воруешь у меня, а потом ещё и стыдишь при всех?!
— Я не воровала! — Марина отступает. — Это ты мои продукты трогала!
— Лжёшь! — Инга хватает её за рукав. — Ты опозорила меня перед всеми. Теперь я тебя научу, как себя вести.
Из‑за угла выходят ещё трое — парни и девушка, все из «свиты» Инги. Улыбаются. Глаза холодные.
— Давайте в комнату, — говорит один из них. — Там спокойно.
Марина пытается вырваться, но её уже ведут.
То, что было скрыто
Комната. Обычная общажная комната: две кровати, стол, шкаф.
Инга садится на край стола, скрещивает ноги.
— Ну что, Марина? Будешь извиняться?
— За что?! — голос Марины дрожит.
— За то, что ты — ничтожество. — Инга встаёт. — И чтобы ты поняла…
Один из парней хватает Марину. Она кричит, но крик заглушает чья‑то рука.
Всё происходит быстро. Удары. Хрип. Тишина.
Тело кладут на пол.
— Надо спрятать, — говорит Инга. — Ночью вывезем.
Они накрывают Марину одеялом. Выходят.
Но ночь меняет всё.
Где‑то в правом крыле вспыхивает огонь. Сначала — маленький, потом — рёв пламени, треск, крики.
Те, кто прятал тело, сами попадают в ловушку. Двое погибают в коридоре, один — в комнате, где лежал труп Марины.
А она… не уходит.
Катя вскрикнула и очнулась.
Она стояла в том же коридоре, но теперь — в реальности. Холод. Запах гари. И голос:
— Ты знаешь...
Катя обернулась. В проёме двери стояла девушка. Не та, которую она видела в видении, а… другая. Прозрачная, но с чертами Марины.
— Ты… ты жива?!
— Нет. Ты увидела правду, но все равно я не могу уйти.
Фигура начала растворяться, но прежде, чем исчезнуть, прошептала:
— Инга… она тоже здесь.
Утро
Когда Катя вернулась в палатку, Алёна и Вадик уже не спали.
— Где ты была?! — Алёна вскочила. — Мы искали тебя!
— Я… видела. — Катя села, обхватив колени. — Всё видела.
Она рассказала. О ссоре. О мести. О том, как убили Марину. Как спрятали её тело. Как пожар стал их общей могилой.
Вадик слушал молча, бледнея. Алёна же, наоборот, глаза горели:
— Это… это невероятно! Мы должны снять это!
— Снять?! — Катя резко повернулась к ней. — Ты не понимаешь! Это не шоу. Это реальность. Марина… она страдала. А Инга… она тоже тут.
— Что значит «тоже тут»? — Вадик нахмурился.
- Она не ушла. Её дух… он остался. Потому что она не раскаялась. Потому что она хотела, чтобы Марина мучилась. Нам нужно встретится с выжившей.
— И как ты себе это представляешь? — нервно спросил Вадик, пиная носком кроссовка обломок кирпича. Вокруг царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом старых балок и далёким карканьем ворон. Воздух был пропитан запахом гари и сырости — даже спустя годы пожар оставил свой след.
— А как есть — всё и расскажем, — твёрдо ответила Алёна, глядя на руины общежития. Её глаза блестели от возбуждения, но в глубине зрачков таился страх. — Чувствую, что мы должны закончить эту историю.
Катя молча кивнула, кутаясь в куртку. Ветер пробирался сквозь щели в стенах, заставляя ёжиться.
— Ладно, утром сходим, — вздохнул Вадик. — Только… давайте без фанатизма.
Наутро выяснилось, что часть датчиков была сломана — не просто повреждена, а растоптана ногами. Камеры не зафиксировали ни единого живого существа, лишь аномальное понижение температуры до −10 °C и странные завихрения воздуха, похожие на порывы ветра, идущего из ниоткуда.
Троица отправилась к выжившей Людмиле. Дом её стоял на окраине посёлка — ветхая изба с покосившейся крышей и заросшим двором. Калитка открылась сразу, словно их ждали.
Людмила встретила их на крыльце. Она куталась в серый платок так плотно, что торчал только кончик носа. Пальцы нервно теребили край ткани, а глаза прятались за прядями седых волос.
— Проходите, — хрипло проговорила она, кивнув в сторону двери.
Внутри пахло затхлостью, лекарствами и чем‑то кислым — будто дом давно перестал быть жилищем, превратившись в хранилище боли. Мебель стояла криво, на полу валялись газеты, а на подоконнике пылились пустые флаконы. Тоска просачивалась сквозь каждую щель, давила на плечи.
— Я знала, — тихо сказала Людмила, усаживаясь за стол. — Рано или поздно все узнают, что случилось тогда.
— Расскажите нам, пожалуйста, — мягко попросила Катя, придвигая стул. — Ведь они всё ещё там.
— Иногда я хожу туда… на Новый год, — женщина посмотрела в окно, где за стеклом колыхались ветви старого вяза. — Вижу Марину. Ингу редко — она злая. Всегда такой была.
***
— Инга и правда воровала продукты у Марины, — продолжила Людмила, сжимая чашку с остывшим чаем. — А в тот день Маришка не выдержала. Ругались страшно. Потом её в комнату затащили. А ведь она уже с сумкой была — многие так её и запомнили.
— Но её же видели с сумкой, как она шла к остановке, — возразил Вадик.
— Нет, это была не она, — Людмила покачала головой. — Я переоделась в её пальто и шапку, взяла сумку. Намотала шарф до носа — со спины мы похожи.
Алёна подалась вперёд:
— Расскажите про пожар.
— Тело хотели вынести ночью, но не получилось сразу. В корпусе только мы и оставались. Новый год встретили. А её… Марину, в пустой комнате под кроватью оставили, окно открыли. Морозы тогда были ого‑го!
— И? — Алёна не сводила с неё взгляда.
— Первого января мы в себя приходили после вечеринки, а Инга зачем‑то решила проверить Марину… Её не было под кроватью — она лежала у окна. Мы запаниковали. Поняли, что живая она была, наверное, когда её в холодной комнате оставили. А потом… — Людмила замолчала, сглотнув. — Пожар случился ночью. Это была она. Марина. Бледная, жуткая, с синюшным лицом. От неё холодом веяло, но вокруг стали появляться голубые всполохи огня. Я и другие это видели. Мы настолько растерялись, что не сразу сообразили, когда пожар начался. Это она. Её ярость после смерти. Она наказала всех.
— Вы так никому и не сказали? — прошептала Катя.
— Моё наказание вот, — Людмила медленно сняла платок. Друзья невольно отпрянули. Одна половина лица выглядела ужасающе: на месте глаза зияла натянутая кожа, а шрамы тянулись до подбородка. — У каждого своё. Даже Марина несёт своё наказание. Мы за её смерть, она за нашу.
— Может, если вы кому‑нибудь расскажете, станет легче — вам и Марине? В церковь сходите, — предложила Алёна.
— Девочка, у меня диагноз. Справка, — Людмила вдруг рассмеялась — громко, пронзительно, так, что у всех по спине пробежали мурашки. — Я сумасшедшая.
Друзья поспешно ретировались.
— Пожалуй, спрошу совета у знакомой, — сказала Алёна, едва они отошли на безопасное расстояние. Она достала телефон, а Катя и Вадик остались топтаться на месте.
Вадик, скучая, осматривал окрестности. Вдруг он замер:
— Смотри! — ткнул в сторону сгоревшей общаги. — Кажется, это Людмила.
На фоне багрового заката действительно виднелась одинокая фигура, медленно бредущая к руинам.
Тем временем быстро темнело, и стало очень холодно. Ветер усиливался, поднимая клубы пыли и сухих листьев. Они позвали Алёну и вернулись в помещение.
— Зачем она сюда могла прийти? — рассуждал Вадик, включая походную горелку. — Хоть чаю горячего попьём.
— Да кто её знает, — вздохнула Алёна. — Она, видать, и правда не в себе. Зря её выпустили. Я говорила со знакомой — она сведуща в таких делах.
— И? — нетерпеливо спросил Вадик.
— По‑хорошему, валить отсюда надо. Лачи сказала, что мы придурки и только распалили злого призрака. И так просто нас не выпустят. — Алёна устало потерла лицо. — Она обещала завтра к обеду приехать.
— Это кто? Ты никогда не говорила о какой‑то Лачи.
— Ну, это подруга моей тётки. В общем, это она заразила меня мистикой и эзотерикой. Она сама ведьма, точнее, цыганская ведьма.
— Цыганка? — Катя скептически подняла бровь.
— Именно. Потомственная шовихани и очень опытная ведьма. Поверь, Лачи знает, о чём говорит. Если она говорит «опасно», значит, земля уже горит.
— Так, а почему ты сначала у неё не узнала, как себя вести в таких случаях? — вспылил Вадик. — Я всегда думал, что это просто контент, не страшно, потому что не по‑настоящему. А сейчас? Тут всё по правде. Тут человека убили.
— Не кипятись, Вадик. Мне и самой не по себе.
— Ах, тебе не по себе?! — начал он, но Катя резко вцепилась в его руку:
— Там что‑то мелькнуло.
Людмила не была в здании много лет. Лишь изредка подходила близко ко входу, но не заходила. Они её там ждали — она это знала.
Сегодня, после ухода этих молодых людей, Люда решила: хватит. Пора расплачиваться за всё.
Она шла среди мусора и обгоревших стен, но видела совсем другое. Перед глазами вставали картины прошлого: смех, крики, запах жареной картошки из столовой, шумные вечеринки в коридоре.
Люда дошла до комнаты, где когда‑то жила Марина. У разбитого оконного проёма кто‑то стоял — неясный женский силуэт, сотканный из тумана и лунного света.
Женщина сделала шаг, ещё один. Холод пробирал до костей, но она не дрогнула.
— Прости, — еле слышно прошептала Люда.
Она шагнула сквозь эту тень в пустоту.
Мгновение — и наступил вечный покой.
На следующее утро Алёна, Катя и Вадик ждали Лачи у въезда в посёлок. Небо хмурилось, обещая дождь, а ветер шелестел сухими листьями, будто перешёптываясь с тенями прошлого.
Из‑за поворота показалась фигура в длинном чёрном плаще. Лачи шла уверенно, её глаза, тёмные и проницательные, сразу нашли троицу.
— Вы наломали дров, — сказала она без предисловий. — Но ещё не всё потеряно.
Где‑то вдали, среди руин общежития, вспыхнул и погас голубой огонёк.
А потом пошёл дождь.
Примечание автора:
Продолжение выйдет завтра, 10.01 в 18-00
PS. И да, зимой тоже бывает дождь. Как у нас сейчас).