— Ты что, все наши деньги отдал матери?! — я задохнулась от возмущения.
— Игорю нужнее, он семью создает, — буркнул муж, не глядя в глаза.
Я стояла посреди кухни, сжимая в руке телефон.
Экран еще светился предательским голубоватым светом.
Приложение банка.
История операций.
Минус шестьсот тысяч рублей.
Вчера. В 14:30.
Одной транзакцией.
У меня внутри все похолодело, словно я проглотила кусок льда.
Руки затряслись так, что телефон чуть не выпал и не разбился о кафель.
Я медленно, на ватных ногах, опустилась на стул.
Ноги не держали.
Шестьсот тысяч.
Наши накопления.
Два года жизни.
Два года без отпуска.
Два года жесткой, изматывающей экономии на всем.
Мы копили на первый взнос.
На "двушку".
Потому что в моей "однушке", купленной еще до брака, нам было тесно.
А мы хотели ребенка.
Сергей говорил, что хочет сына.
Сергей строил планы.
Сергей рисовал в блокноте схемы расстановки мебели в детской.
Сергей каждое утро пил этот растворимый кофе, морщась.
— Капсулы — это дорого, Марин, давай потерпим, — говорил он. — Вот переедем — купим кофемашину.
И я терпела.
Я носила одни сапоги три сезона, закрашивая потертости кремом.
Я штопала свои колготки под джинсы, чтобы не покупать новые, ведь "под штанами не видно".
Я отказывала себе в хорошем шампуне, покупая самые дешевые средства по акции "два по цене одного".
Я брала подработки, сидела ночами над отчетами.
Ради нашей мечты.
Ради семьи.
Ради нашего общего будущего, которое, как мне казалось, мы строим вместе, кирпичик за кирпичиком.
А теперь...
Один клик.
Один перевод.
И всего этого нет.
Я подняла глаза на мужа.
Сергей сидел за столом, ссутулившись, словно подросток, которого поймали за курением.
Он ковырял вилкой остывший ужин.
Макароны по-флотски.
Дешевый фарш, купленный по "желтому ценнику".
Я помню, как выбирала его, радуясь, что сэкономила пятьдесят рублей.
Пятьдесят рублей...
На фоне шестисот тысяч это казалось какой-то злой, абсурдной шуткой.
— Сереж, — голос звучал чуждо, хрипло, словно со стороны. — Ты что наделал?
Он громко звякнул вилкой о тарелку.
Поморщился, словно от зубной боли.
— Марин, не начинай, а? — в его голосе прозвучало раздражение.
Раздражение человека, которому мешают спокойно поесть.
— Я же объяснил. Игорю нужно.
— Игорю? — я переспросила, словно не расслышала. Слово застряло в горле. — Игорю?
— Да, Игорю! — он резко развернулся ко мне, и на мгновение в его глазах мелькнула злость.
— У него свадьба скоро. Квартиру берет. Ему на первый взнос не хватало.
Он отвел взгляд.
— Мама позвонила, попросила. Плакала. Что я, зверь какой-то? Родному брату не помочь?
Я смотрела на него и не узнавала.
Передо мной сидел чужой человек.
Равнодушный.
Раздраженный тем, что я мешаю ему быть "хорошим братом".
— А мы? — тихо спросила я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — А как же мы, Сереж? Мы же два года... Мы же мечтали...
— Ой, да ладно! — он махнул рукой, пренебрежительно, словно отгоняя назойливую муху.
— Накопим еще. Мы молодые. Заработаем.
Он снова уткнулся в тарелку.
— У тебя зарплата хорошая, я поднажму. А Игорек... У него ситуация. Лена беременна. Им срочно надо.
Лена.
Беременна.
Игорек.
Меня накрыло волной удушливой ярости.
Игорь — младший брат Сергея.
Любимчик свекрови, Антонины Павловны.
"Солнышко", "талант", "ранимая душа".
Вечный студент, вечный "искатель себя".
В свои тридцать он сменил мест десять работ.
Нигде не задерживался дольше трех месяцев.
То начальник "дурак", то график "рабский", то "творческий потенциал не ценят".
Зато на гитаре играет.
Зато душа компании.
Зато мама в нем души не чает.
А Сережа...
Сережа — старший.
Сережа должен.
Сережа обязан.
Помогать. Тянуть. Спасать.
Всю жизнь он был для них донором.
Ресурсом. Функцией.
И я, выйдя за него замуж, автоматически подключилась к этой системе.
— Ты отдал наши деньги, — я чеканила каждое слово, стараясь, чтобы голос не дрожал, — на квартиру Игорю.
— А мы остаемся здесь? В тридцати метрах? Где ты спотыкаешься о сушилку для белья каждый вечер?
— Марин, ну что ты драматизируешь? — он встал, подошел к окну, демонстративно повернувшись ко мне спиной.
— Ну поживем еще тут. Не на улице же. Не в съемной, слава богу. У тебя квартира хорошая, теплая. Район тихий.
У меня.
Квартира.
Хорошая.
Я купила ее сама. До брака.
Пять лет платила ипотеку.
Пять лет жила на дошираках и гречке.
Сама.
Никто мне не помогал.
Ни родители, которые развелись, когда мне было десять, и у каждого давно свои семьи.
Ни "добрые братья", которых у меня просто не было.
Я всего добилась сама.
Зубами выгрызала свое место под солнцем.
А когда мы поженились, Сергей пришел на все готовое.
Принес свой ноутбук и пару сумок с одеждой.
Ни аренды, ни кредитов.
Живи и радуйся.
Копи на общее.
И мы копили.
Я думала, мы команда.
Я думала, мы строим наш общий дом.
— Уходи, — сказала я.
Тихо. Почти шепотом.
Но в тишине кухни это прозвучало как выстрел.
Он услышал. Обернулся.
Лицо вытянулось, брови поползли вверх в наигранном изумлении.
— Что?
— Уходи, — повторила я громче, тверже. — Собирай вещи и уходи. Сейчас.
— Ты что, больная? — он покрутил пальцем у виска, криво усмехнувшись.
— Из-за денег? Ты меня выгоняешь из-за паршивых денег? Из-за бумажек?
— Это не "паршивые деньги", Сережа, — я тоже встала, опираясь руками о стол, чтобы не упасть.
— Это моя жизнь. Это два года моей жизни, которые ты взял и подарил своему брату. Без спроса.
Я набрала в грудь воздуха.
— Ты украл у меня два года. Ты украл у нас ребенка, которого мы хотели родить в новой квартире. Ты украл у меня доверие. Уходи.
— Ну и пойду! — он психанул, швырнул кухонное полотенце на пол.
— Истеричка! Меркантильная стерва! Только о бабках и думаешь!
Он схватил со стола телефон.
— У людей радость, семья создается, новая жизнь зарождается... А тебе лишь бы счет в банке проверить! Скупердяйка!
— Мне плевать, — согласилась я, чувствуя, как внутри разливается холодное, мертвенное спокойствие.
— На Игоря, на его Лену и на их новую жизнь. Мне есть дело только до моей семьи. Которой у меня, оказывается, нет.
Сергей замер в дверях.
— Потому что в семье решения принимают вместе, — добила я. — А ты принял решение за нас обоих. В пользу своей мамы. Вот и иди к ней.
Он ушел, громко хлопнув дверью.
Так, что посыпалась штукатурка.
Я осталась одна. В тишине.
Слышно было, как капает кран на кухне.
Кап. Кап. Кап.
Вот так же по капле уходило мое терпение все эти годы.
Я села обратно на стул, закрыла лицо руками.
Слез не было. Была пустота.
И память.
Я вспомнила, как все начиналось.
Три года назад.
Мы познакомились на дне рождения общей подруги.
Сергей показался мне надежным, спокойным.
Таким "домашним".
Он не пил, не курил, рассуждал о семейных ценностях.
Говорил, как уважает мать.
Тогда мне это показалось достоинством.
"Хороший сын будет хорошим мужем", — подумала я.
Какая страшная ошибка.
Первые "звоночки" начали звенеть почти сразу.
Свекровь, Антонина Павловна, появилась в нашей жизни уже через неделю после свадьбы.
Она приходила без звонка.
Своим ключом, который Сергей дал ей "на всякий случай".
Она критиковала всё.
Мои шторы.
— Мариночка, ну что за цвет? Траурный какой-то, депрессивный, — говорила она, морщась. — Вот у Игоречка в комнате — персиковые, веселенькие, глаз радуется.
Мою готовку.
— Борщ жидковат, Сережа любит погуще, чтоб ложка стояла. Я вот ему всегда на мозговой косточке варю.
Мою работу.
— Всё сидишь за компьютером, глаза портишь? Нет бы что-то женское найти, спокойное.
Я терпела. Улыбалась. Кивала.
Пыталась быть хорошей невесткой.
А Сергей...
Он всегда молчал. Или поддакивал маме.
— Марин, ну мама же добра желает, — говорил он потом, когда мы оставались одни.
— Марин, не обижайся, она старый человек. Марин, потерпи.
И я терпела.
Когда он срывался к маме по первому звонку в выходной.
"Надо кран починить", "надо обои подклеить", "надо картошку привезти с дачи".
При этом у нас дома кран тек месяц.
Потому что "Марин, я устал на работе, давай в следующие выходные".
А мама ждать не могла.
Мама — это святое.
А Игорь...
Игорь был "бедненьким".
То его девушка бросила, надо утешить — дать денег на бар.
То с работы уволили "ни за что", надо поддержать — дать денег на еду.
То кроссовки порвались, а зима на носу — дать денег на новые, брендовые.
И эти деньги всегда шли из кармана Сергея.
Из нашего бюджета.
Сначала это были небольшие суммы.
Три тысячи, пять, десять.
Я ворчала, но прощала.
Но шестьсот тысяч...
Это был конец. Предел. Точка невозврата.
Всю ночь я не спала.
Лежала, глядя в потолок, где в свете уличного фонаря плясали тени от веток дерева.
Я думала о том, как буду жить дальше.
И о том, что нужно попытаться вернуть деньги.
Хотя бы попытаться.
Не ради денег даже. А ради справедливости.
Я знала, что Сергей перевел их матери.
Значит, они у нее. Или уже у Игоря.
Утром я позвонила на работу.
Сказала, что заболела. Взяла отгул.
Голова раскалывалась, глаза опухли от бессонницы.
Но я собралась.
Оделась строго, как на переговоры.
Белая рубашка, черные брюки. Холодный макияж.
Я должна выглядеть сильной.
Я поехала к свекрови.
Не звонила. Не предупреждала.
Просто села в машину и поехала.
Они живут в старой "сталинке", в трехкомнатной квартире.
Квартира большая, но запущенная.
Ремонт там не делали лет двадцать.
Зато на столе всегда дорогая колбаса и конфеты.
Антонина Павловна любит "пожить красиво".
Я поднялась на третий этаж.
Позвонила в дверь.
За дверью послышались шаги, потом голос свекрови:
— Кто там?
— Это Марина, — громко сказала я.
Замок щелкнул. Дверь открылась.
Антонина Павловна стояла в цветном халате, с накрученным на голове полотенцем.
Увидев меня, она нахмурилась, но тут же натянула дежурную улыбку.
— Ой, Мариночка! Какими судьбами? А Сережа на работе...
— Я не к Сереже, — я перешагнула порог, не дожидаясь приглашения. — Я к вам. Нам надо поговорить.
— Ну проходи, проходи, — она засуетилась, пропуская меня. — Чаю хочешь? У меня конфеты есть, "Мишка косолапый".
Мы прошли на кухню.
На столе действительно стояла ваза с конфетами.
И... бутылка шампанского.
Откупоренная. И три бокала.
Я скользнула взглядом по столу.
Торт. Нарезка.
Празднуют. На мои деньги.
— Повод какой-то? — кивнула я на бутылку.
Свекровь смутилась, прикрыла шампанское полотенцем.
— Да так... Игорек заходил с Леночкой. Радость у детей.
— Квартиру купили? — прямо спросила я.
Она замерла. Глаза забегали.
— Ну... Договорились пока. Залог внесли.
— Залог, — повторила я. — Шестьсот тысяч.
— Ну да, — она выпрямила спину, решив, видимо, что отпираться бессмысленно. — Сережа помог. Спасибо ему, золотой мальчик. Выручил брата.
— Антонина Павловна, — я говорила тихо, но четко. — Это не Сережа помог. Это я помогла. Это мои деньги. Половина — точно моя.
— Ой, ну что ты начинаешь! — она всплеснула руками. — "Твои", "мои"... Вы семья! У вас все общее. А у Игоря ситуация...
— У Игоря всегда ситуация! — я не выдержала, повысила голос.
— Ему тридцать лет! Пусть идет работать! Почему я должна два года не есть, не пить, не отдыхать, чтобы ваш Игорек жил в комфорте?
— Не смей так говорить о брате мужа! — взвизгнула она. — Ты меркантильная! Тебе только деньги нужны! А там ребенок! Внук мой!
— А у нас с Сергеем мог быть ребенок! — крикнула я. — Мы на расширение копили! Вы знали об этом! Сережа вам говорил!
Я сделала шаг к ней.
— Но вам плевать на Сережу. И на меня. Вам главное — Игоря ублажить.
В этот момент дверь в комнату открылась.
На пороге появился Игорь.
Заспанный, в одних трусах.
Почесывал живот.
— Мам, ну чего вы орете? — пробурчал он. — Дайте поспать нормально... О, Маринка. Привет. Ты чего бузишь?
Меня просто начало трясти от его вида.
От этой сытой, наглой физиономии.
— Верни деньги, — сказала я.
Он усмехнулся. Мерзко так, лениво.
— Какие деньги, Марин? Я у тебя ничего не брал. Мне брат дал. Подарил. На свадьбу. Имеет право.
— Он украл их у семьи!
— Ну, это ваши семейные разборки. Я тут при чем?
Он взял со стола конфету, развернул, закинул в рот.
— Вкусно. Мам, налей чайку.
Это было последней каплей.
Я поняла: разговаривать не с кем.
Совести у этих людей нет. И никогда не было.
— Хорошо, — сказала я ледяным тоном. — Раз вы не хотите по-хорошему... Я иду в полицию.
— Чего? — Игорь поперхнулся конфетой.
— Того. Заявление о краже. И о мошенничестве. Группа лиц по предварительному сговору.
Я посмотрела на свекровь.
— Сергей снял, вам передал, вы присвоили.
— Ты дура? — глаза свекрови округлились. — Сына посадишь? Мужа?
— Бывшего мужа, — отрезала я. — И не посажу, но нервы помотаю знатно.
— Участковому, думаю, будет интересно узнать, на какие доходы безработный Игорь покупает недвижимость. Налоговой, кстати, тоже.
Это был блеф.
Я знала, что доказать что-то сложно. Деньги он отдал добровольно.
Но их страх перед "органами" был генетическим.
— Ты не сделаешь этого, — прошипел Игорь, но в его глазах появился испуг.
— Проверим? — я достала телефон. — Десять утра. Участковый как раз на месте.
Я развернулась и пошла к выходу.
Мне в спину неслось:
— Истеричка!
— Стерва!
— Чтоб ты сдохла со своими деньгами!
Я вышла из подъезда. Села в машину.
Меня трясло.
Я положила голову на руль и закрыла глаза.
Я знала, что в полицию не пойду.
Это унизительно. И бесполезно.
Но я видела их страх.
И это принесло мне мрачное удовлетворение.
Они больше не чувствовали себя победителями.
Вечером пришел Сергей.
С цветами.
Три чахлые гвоздики в шуршащем целлофане.
Видимо, мама надоумила.
"Купи цветов, бабы это любят, растает".
Я открыла дверь, но цепочку не сняла.
— Марин... — он просунул букет в щель. — Ну прости. Ну погорячился.
— Мама звонила, сказала, ты приходила... Зачем ты так? Нервы ей мотаешь. У нее давление...
— Где деньги? — спросила я.
— Марин, ну нет их, — он страдальчески сморщился. — Внесли уже. Там сделка горит. Нельзя забрать. Задаток не возвращается.
— Значит, нельзя, — кивнула я. — Хорошо.
— Ну вот и славно! — он попытался улыбнуться. — Ну открой, а? Я домой хочу. Устал, есть хочу.
Меня поразила эта его простота.
Эта детская, инфантильная уверенность, что все можно "замять".
Что "поору и успокоюсь".
Ведь я всегда успокаивалась. Всегда прощала.
— Домой? — переспросила я. — У тебя нет здесь дома, Сережа.
— В смысле?
— В прямом. Твой дом там, где твои деньги. У мамы. У Игоря.
— А здесь — моя квартира. И я подаю на развод.
Я кивнула на лестничную клетку.
— Вещи твои собраны. Сумки стоят у лифта. Я выставила их десять минут назад.
— Ты шутишь? — улыбка сползла с его лица. — Из-за денег? Марин, ну мы же семья!
— Мы были семьей. Пока ты не предал меня.
— Да кому ты нужна будешь? — вдруг зло выплюнул он, понимая, что спектакль не сработал.
Лицо его перекосилось, стало отвратительным.
— В тридцать четыре года? Разведенка? Пустышка! Я тебя из жалости терпел! Холодная, вечно с кислой мордой! Скучная!
Удар. Еще удар.
Он бил по самому больному.
Пытался сделать мне больно, чтобы защититься самому.
— Забирай вещи, Сережа, — сказала я спокойно. — И вали.
Я захлопнула дверь перед его носом.
Слышала, как он пинал сумки. Как матерился.
Как вызывал лифт.
Потом все стихло.
Я осталась одна. Навсегда.
Следующие два месяца были адом.
Развод.
Сергей не являлся на заседания. Скрывался.
Писал мне гадости в мессенджерах.
То умолял простить ("Марин, я дурак, я люблю тебя"), то проклинал ("Чтоб ты сдохла, тварь жадная").
Свекровь звонила моим подругам, рассказывала, какая я дрянь, выгнала мужа на улицу.
Подруги, слава богу, были адекватные.
Ольга, моя коллега, сказала ей:
— Антонина Павловна, верните деньги, и никто никого не выгонит.
Свекровь бросила трубку.
На третьем заседании нас развели.
Делить было нечего.
Машина, на которой ездил Сергей, по документам принадлежала его маме (еще одна их хитрость).
Накоплений "официально" не было — он ведь их снял.
Можно было судиться, доказывать, что деньги были общими.
Адвокат говорил, шансы есть.
Но я не стала.
Я хотела одного — чтобы они исчезли из моей жизни.
Я заплатила эти шестьсот тысяч за свою свободу.
За урок.
Дорогой урок, но очень действенный.
Я начала жить заново.
Странное, забытое чувство — когда ты никому ничего не должна.
Когда вся твоя зарплата — твоя.
Не надо откладывать на "черный день", который устраивают родственники мужа.
Я сделала перестановку в квартире.
Выбросила старый диван, на котором любил лежать Сергей.
Купила большую двуспальную кровать с ортопедическим матрасом.
Для себя.
Я стала ходить в бассейн.
Записалась на курсы английского.
Жизнь стала наполняться красками, вкусами, запахами.
Я вдруг поняла, как сильно я себя ограничивала.
Как я себя не любила.
Прошло полгода.
Я возвращалась из магазина с полными пакетами.
Купила продукты для ужина — ждала в гости подруг.
Вино, сыр, фрукты.
Погода была прекрасная, весенняя. Солнце слепило глаза.
У подъезда на лавочке сидела знакомая фигура.
Свекровь.
Она постарела, ссутулилась. В старом плаще.
Увидев меня, она вскочила.
— Марина...
Я остановилась.
— Чего вам?
— Марин, поговорить надо.
— Нам не о чем говорить.
— Есть о чем! — она схватила меня за рукав. Глаза бегали, руки дрожали. — Сережа... Он пропадает.
— И что?
— Он запил. Сильно. Работу потерял. Живет у нас с Игорем.
— Ну вот, семья воссоединилась, — сказала я. — Радуйтесь.
— Чему радоваться-то? — она заплакала. — Квартира-то "однушка-студия"!
Она шмыгнула носом.
— Игорек взял самую дешевую, в новостройке на окраине. Там ремонт делать надо, голые стены. Жить там нельзя.
— И?
— Они все у меня, в трешке. Игорь, Лена, ребенок родился — орет ночами. И Сережа там же. На кухне, на раскладушке.
Я усмехнулась.
Картина маслом.
Ад, который они построили своими руками.
— Игорь ругается, — продолжала ныть свекровь. — Говорит, Сережа мешает, перегаром воняет, ребенка будит. Выгоняет его. А куда ему идти?
Она заглянула мне в глаза.
— Марин, ну прими его обратно, а? Он же любит тебя! Он все осознал! Прости его, Христа ради!
Я смотрела на эту женщину и не чувствовала ничего.
Ни жалости. Ни злорадства.
Только брезгливость.
Как будто наступила в грязь.
— Антонина Павловна, — сказала я. — А Игорь деньги вернул?
Она замолчала. Опустила глаза.
— Ну откуда у него... У него ипотека, ребенок... Ему самому деньги нужны.
— Вот видите, — я высвободила рукав. — У Игоря ипотека. А у меня — новая жизнь.
— И в этой жизни нет места ни вашему Сереже, ни вашим проблемам.
— Пусть живет у Игоря. Он заплатил за этот постой. Шестьсот тысяч. Это как раз стоимость аренды угла на кухне лет на пять вперед. Считайте, что он внес предоплату.
Я пошла к подъезду.
— Ты жестокая! — крикнула она мне в спину. — Бог тебя накажет! Одной останешься!
— Лучше одной, чем с такими "родственниками", — бросила я, не оборачиваясь.
Вечером мы с подругами пили вино.
Смеялись. Обсуждали планы на лето.
Я смотрела на них и думала: вот моя семья.
Те, кто поддержит. Кто не предаст.
А ближе к ночи, когда все разошлись, в дверь позвонили.
Я посмотрела в глазок.
Сергей.
Пьяный, грязный, небритый.
— Марин! Открой! Я знаю, ты там!
Он колотил в дверь кулаками.
— Марин, пусти! Мать выгнала! Игорь, сволочь, выгнал! Марин, я же мужик твой! Пусти!
Я прислонилась лбом к холодной двери.
Где-то там, глубоко, шевельнулась старая привычка.
"Пожалеть", "спасти".
Но я посмотрела на свою новую кровать.
На свой уютный, чистый дом.
И поняла: я больше не спасатель.
Я взяла телефон. Набрала 112.
— Полиция? По адресу... ломится неизвестный нетрезвый мужчина. Угрожает расправой. Приезжайте скорее.
Через двадцать минут его увезли.
Я видела в окно проблесковые маячки.
Синие, красные. Красивые.
Я закрыла шторы. Выключила свет.
И легла спать.
Ключ от моего счастья теперь только у меня.
И дубликатов я больше никому не дам.
Сейчас, спустя год, я даже благодарна той ситуации.
Она, как скальпель хирурга, вскрыла гнойник, который зрел годами.
Было больно?
Да.
Остался шрам?
Конечно.
Но зато теперь я здорова.
Я купила себе машину. Сама.
Начала копить на новую квартиру — побольше.
И я знаю точно: в этой новой квартире будет жить только счастье.
И никаких "бедных родственников".
Автор: Марина Северова
Подписывайтесь на мой канал! Здесь мы говорим о том, о чем принято молчать.