– Не люблю я Рождество!
– Почему?
– Да праздник какой-то ненастоящий. Вот Новый год – другое дело.
Хмельная пара плелась по тротуару, с трудом вытаскивая ноги из глубокого снега. Фонарный свет дрожал в ночной мгле, и Тимофеев, бородатый апологет Нового года, никак не мог взять в толк: рот у него не слушается от мороза или от выпитого.
– Праздник как праздник, – возражал низенький Горошкин в нелепой шапке. Каждый раз, оступаясь, он цеплялся за руку более крупного приятеля.
– Нет, что такое настоящий праздник?! – задался вопросом Тимофеев и тут же перевёл тему: – Слушай, а поедем в «Гавань»! Там, я знаю, до пяти утра сидят.
– Н-нет, не поеду! – устало замотал головой Горошкин.
– Ну, как скажешь, – обиделся Тимофеев и продолжил рассуждать: – Что такое настоящий праздник? Это прежде всего веселье. Хулиганство, если хочешь. Вот как мы сейчас: наелись, напились и напелись. А какая живая музыка была! Народ гудит, кричит. Лица горят, глаза блестят. Вот оно! А Рождество? Ты видел на Рождество что-то подобное?
– Не видел, – согласился Горошкин и, ухнув, повис на Тимофееве, потому что под снегом предательски прятался лёд.
– То-то и оно, – не унимался Тимофеев. – В Рождество принято делать блаженные физиономии и рассуждать о вечном, даже если ничего в этом не смыслишь. Уж лучше кутить, как в последний раз, так честнее.
– У меня жена Рождество очень любит, – вставил Горошкин, поднимая из снега разрядившийся телефон. – Ты верно подметил: много есть людей с блаженными, но злыми физиономиями. Она таких видела…
– А поедем в «Таёжный угол»? – перебил Тимофеев, останавливаясь в пятне фонаря перед перекрёстком. – Выпьем водки, согреемся, рульку съедим. Праздники же!
– Закрыто, – пробормотал Горошкин, глядя на чёрный экран телефона. – Домой пора.
– А я не согласен! – воскликнул Тимофеев, пытаясь удержать приятеля спором. – Нам говорят, что если хорошо вести себя при жизни, то после смерти нам будет радость. А какая радость нас ждёт? Петь псалмы, раскачиваясь на райских ветках? Нет уж, такой радости мне и задаром не надо. Скукота!
– Вызови мне такси, – попросил Горошкин.
Друзья неловко молчали в предвкушении прощания, топчась на перекрестке и ожидая автомобиль.
– А я завидую своей жене, – слова Горошкина заставили Тимофеева обернуться. – Ей никуда для праздника ехать не надо. И морозить нос, как мы, тоже. Знаешь, вот случаются мгновения, когда ты сидишь дома, задумаешься, что-то промелькнёт в сознании и ты вдруг понимаешь, что ты счастливый человек. Только очень редкие эти мгновения. Бывает?
– Не знаю, – буркнул Тимофеев.
– А у неё часто, и всё просто так получается. Только жалеет, что поделиться со мной этим ощущением не может, потому что тут секрет есть. Наверно, как со здоровьем. Самому всё устраивать надо.
Такси подъехало, но, прежде чем посадить друга, Тимофеев произнёс на прощанье:
– Как знаешь, а я поеду ещё погуляю.
Дверь хлопнула, и автомобиль покатил по вьюжным улицам, чтобы позже остановиться под одиноко горящим окном у дома Горошкина. А Тимофеев пошёл кутить дальше.
В найденном баре Тимофеев первым делом щедро угостил себя и вгляделся в раскрасневшиеся лица посетителей.
«Вот он, настоящий праздник!» – убеждал себя Тимофеев, слушая, как за окном и внутри зала гремели хлопушки и взрывались петарды. Со сцены кто-то нестройно, срываясь на визгливый фальцет, затянул песню. Тимофееву и это страшно понравилось. Шум стоял и в голове, и в ушах, и в заведении. Тимофеев поднимал рюмку за рюмкой, но праздник – тот самый, хулиганский и яростный – почему-то не приходил. Прекратив мучения и расплатившись, он вызвал такси.
«Это всё возраст!» – успокаивал он себя, пока автомобиль нескончаемо и издевательски долго вёз его до дома.
Он чувствовал себя уставшим, несвежим и пустым. Как назло, в подъезде Тимофеев столкнулся со своими соседями, которые неизвестно зачем в такую рань с детьми спешили на улицу. Стыдясь себя, он задержал дыхание и проскользнул мимо. Перед тем, как провалиться в тяжёлый сон, он вспомнил их живые лица и с тоской признал, что счастье, как и здоровье, даже на праздник подарить невозможно.