Надежда Сергеевна проснулась в пять утра — на час раньше будильника, как это стало происходить в последнее время. Сквозь тонкую стену, обклеенную когда-то обоями с мелким цветочным рисунком (выбирала свекровь, ещё при жизни, и Надежда так и не решилась переклеить, хотя давно хотела что-то более современное, более её собственное), доносилось мерное храпение. Негромкое, но настойчивое, словно работающий холодильник или гудение проводов за окном в ветреную погоду. Александр. Брат мужа. Четырнадцатый день его пребывания в их квартире.
Она лежала в темноте, уставившись в потолок, на котором проступали знакомые разводы от прошлогодней протечки (так и не закрасили, всё собирались), и считала. Четырнадцать дней умножить на три приёма пищи, а то и четыре, если считать чай с печеньем перед сном. Умножить на грязную посуду — тарелки, чашки, столовые приборы с присохшими остатками пищи. Умножить на невымытую раковину, которую она теперь драила каждый вечер до блеска, хотя к утру та снова покрывалась жирными разводами. Мусорное ведро, которое раньше выносили раз в два дня, теперь наполнялось ежедневно — пустые пивные банки, обёртки от шоколадок, скомканные салфетки. Простая арифметика семейной жизни, в которой внезапно появилась новая переменная, нарушившая все привычные уравнения.
Константин спал рядом, повернувшись к стене лицом. Спина его была широкая, знакомая до последней родинки — вот та, что справа под лопаткой, похожая на маленькую запятую; вот та, что ниже, округлая, тёмная. Двадцать два года вместе — считай, целая взрослая жизнь. Встретились, когда ей было двадцать четыре, а ему двадцать шесть. Он работал грузчиком на оптовой базе — крепкий, молчаливый, с руками, от которых пахло картонными коробками и канцелярским клеем. Первое свидание было в кафе «Ромашка» на углу Ленинского проспекта (давно уже снесли, построили торговый центр), он нервничал, пролил кофе на скатерть, а она почему-то сразу поняла: вот он, тот самый. Надёжный. Хорошая спина, широкая, на которую можно опереться. Или казалась такой до последнего времени.
Сейчас, глядя на эту спину в темноте предрассветного часа, Надежда вдруг подумала: а что она вообще о нём знает? Действительно знает, а не предполагает, не додумывает сама? Какие у него мысли, когда он молча едет в метро на работу? О чём думает, когда смотрит в окно, нахмурившись? Есть ли у него внутренняя жизнь, отдельная от неё, от детей, от этой квартиры с протекающим потолком и обоями со свекровиными цветочками?
Она встала тихо, чтобы не разбудить Константина, накинула халат — старый, потёртый, который покупала ещё до рождения Лёвы, — и прошла на кухню. Шесть квадратных метров тесноты, в которой умещалась вся их жизнь: холодильник с детскими рисунками на магнитах, плита с вечно не до конца отмытыми конфорками, стол, за которым едва помещались вчетвером, а теперь, впятером, приходилось ужинать в две смены. На столе лежала забытая кем-то (скорее всего, Александром) газета, раскрытая на странице с кроссвордом — недоделанным, брошенным на полуслове. Надежда машинально взяла карандаш, посмотрела на вопросы: «Древнегреческий бог виноделия — семь букв». Дионис. «Столица Норвегии — четыре буквы». Осло. Вписала ответы мелким, аккуратным почерком. Ей всегда нравилось разгадывать кроссворды — это было как наведение порядка в хаосе, превращение пустых клеточек в осмысленные слова.
Но жизнь, в отличие от кроссворда, не поддавалась такой простой логике.
Александр появился в дождливый вторник, в начале октября, когда небо уже неделю висело низко и серо, как застиранная простыня, и казалось, что солнца не будет уже никогда. Вернее, Константин что-то бормотал накануне вечером, когда они лежали в кровати перед сном: «Сашка, может, заедет... У него там с работой не очень... Да и с Леной расстались...» — но так невнятно, между зевками, что Надежда и внимания особого не обратила. Сашка. Младший брат Константина, о котором она знала в основном по редким фотографиям из семейного альбома: худенький мальчик со смешной чёлкой, подросток с гитарой, молодой мужчина в потёртой кожаной куртке на фоне какого-то памятника. Константин о нём говорил мало и как-то неохотно — будто это была тема, к которой лучше не возвращаться. «Разные мы люди», — обычно отделывался он. «Сашка по жизни не очень... ну, ты понимаешь. Не устроенный». И Надежда понимала: не устроенный означало — без стабильной работы, без семьи, без планов на будущее. Всё то, что для неё самой было немыслимо.
А утром, когда она открыла дверь на звонок (пришла зубная паста, которую заказывала через интернет), на пороге стоял не курьер, а Александр. С потёртым туристическим рюкзаком за плечами, в джинсах с дырой на колене и улыбкой, от которой хотелось одновременно улыбнуться в ответ и насторожиться. Что-то в этой улыбке было слишком лёгкое, слишком беззаботное — как у человека, который не привык нести ответственность ни за что и ни за кого.
— Надюх! — сказал он, как будто знал её сто лет, хотя виделись они от силы раза три за всё время брака. — Костян дома? Или ещё на работе? Можно к вам на денёк-другой? Обещаю не мешать.
Надежда стояла в дверях в домашних тапочках и старой футболке Константина, в которой спала, растерянно моргала и не знала, что ответить. С одной стороны — родной брат мужа, как откажешь? С другой — в квартире бардак, дети не собраны в школу, она сама не причёсана и выглядит, наверное, ужасно. И вообще, какой «денёк-другой»? Что это значит? День? Два? Неделю?
— Проходи, конечно, — услышала она свой голос, будто со стороны. — Костя скоро вернётся, он в магазин за хлебом вышел.
Александр прошёл в прихожую, сбросил рюкзак на пол рядом с детской обувью (Лёвины кроссовки, Машины розовые сапожки), огляделся с видом человека, который оценивает временное пристанище. Надежда вдруг увидела их квартиру его глазами: тесную, заставленную мебелью, с детскими рисунками на стенах и вечным запахом готовки, который не выветривался даже при открытых окнах. Ничего особенного, обычная московская трёшка в панельном доме на окраине. Хорошая квартира, между прочим, — они с Константином взяли её в ипотеку восемь лет назад, до сих пор выплачивают, но зато своя. Но в глазах Александра она увидела снисходительную жалость, и это укололо.
— Устраивайся, — сказала она сухо. — Чай будешь?
Денёк-другой растянулся на четырнадцать дней.
Первые дни Надежда старалась быть гостеприимной хозяйкой — такой, какой её воспитывала мать. «Гость в доме — Бог в доме», — любила повторять та, хотя сама жила одна в однокомнатной квартире в Люблино и гостей принимала редко. Надежда готовила завтраки — яичницу, тосты, варила свежий кофе в турке (Александр оказался привередливым к кофе, растворимый не признавал). Спрашивала, как спалось, удобно ли на раскладушке в комнате у детей (других вариантов не было, диван в гостиной занимали они с Константином). Александр отвечал шутками, ел с аппетитом, а потом целыми днями сидел на этой самой раскладушке, уткнувшись в телефон. Или перемещался в гостиную, включал телевизор, переключал каналы, не задерживаясь ни на одном дольше пяти минут. Смотрел не смотря, слушал не слушая. Просто убивал время.
Константин приходил с работы раньше обычного — раньше на полчаса, на час. Раньше он всегда задерживался, заезжал в магазин, помогал коллеге с отчётами. Теперь мчался домой, будто его там ждало что-то невероятно важное. И в каком-то смысле ждало — младший брат, с которым можно было, наконец, поговорить по душам. Братья запирались в спальне — единственной комнате с дверью, которая закрывалась, — пили пиво (банки потом обнаруживались повсюду: на подоконнике, на полу под кроватью, в ванной), смеялись, включали музыку. Шансон, который Надежда терпеть не могла с детства, с тех самых пор, как соседский алкоголик дядя Витя орал эти песни по ночам, колотя по стене. Гнусавые голоса пели про зону, про воров в законе, про разлуку и тюремную романтику — всё то, что было так далеко от их благополучной, правильной жизни. Или казалось далёким.
Дети — Лёва, одиннадцати лет, и Маша, восьми, — первое время крутились вокруг дяди с естественным детским любопытством. Маша, доверчивая и ласковая, даже пыталась залезть к нему на колени, показать свои рисунки (она любила рисовать принцесс с огромными глазами и платьями-облаками), но Александр только неловко почесал затылок и мягко отстранил её:
— Иди, малая, у дяди дела.
Какие дела? Скроллить бесконечную ленту соцсетей? Смотреть видео с котиками и автомобильными авариями?
Лёва, более замкнутый и наблюдательный, сразу почувствовал что-то неправильное в этом госте. Он не подходил к дяде, держался на расстоянии, а однажды, когда Надежда укладывала его спать, спросил:
— Мам, а дядя Саша надолго к нам?
— Не знаю, солнце. Наверное, скоро уедет.
— А можно, чтобы скорее?
— Почему?
Лёва помолчал, подбирая слова:
— Он какой-то... не наш. И папа с ним странно себя ведёт. Как будто он не папа совсем.
Из уст ребёнка это прозвучало страшнее, чем если бы сказал взрослый.
К концу первой недели Надежда почувствовала, как внутри неё что-то начинает закипать. Не сразу, не взрывом — медленно, как молоко на плите, к которому вовремя не подошёл, а потом оно вдруг начинает подниматься, выплёскиваться через край, пениться, и ты уже ничего не можешь сделать, только смотреть, как оно заливает конфорки.
Александр не убирал за собой постель. Раскладушка так и стояла разложенной посреди детской комнаты, и Лёва с Машей вынуждены были протискиваться мимо неё, чтобы добраться до своих столов, до шкафа с одеждой. Одеяло сбивалось в ком, простыня сползала, подушка валялась на полу. Надежда первые дни молча заправляла постель, складывала раскладушку, убирала подушку в шкаф. Потом перестала. Пусть живёт в своём бардаке, раз ему так комфортно.
Тарелки. Тарелки с присохшими остатками еды появлялись в самых неожиданных местах: на подоконнике в ванной (он ел там макароны, что ли?!), на полу рядом с диваном, на стиральной машине. Иногда в них оставались недоеденные куски — полосатый кусок бекона, скрюченный и засохший; недоваренная картошка, покрывшаяся странной плёнкой; хлебные корки с отпечатками зубов. Надежда собирала эти тарелки, мыла, расставляла по местам. И с каждым разом внутри неё накапливалось что-то тяжёлое, вязкое, горькое.
Носки. Однажды утром она зашла в ванную и обнаружила на краю стиральной машины его грязные носки — скомканные, чёрные от грязи, с дырой на пятке. Просто лежали там, как улика преступления. Она стояла и смотрела на эти носки минуты две, может, три, и в голове крутилась одна мысль: «Он даже не удосужился бросить их в корзину. Даже этого. Просто оставил тут, зная, что я уберу».
Это было слишком.
Вечером того же дня она попыталась поговорить с Константином. Выбрала момент, когда Александр вышел в магазин за сигаретами (он курил на балконе, и запах табака въелся в старые зимние куртки, которые висели там), а дети делали уроки в своей комнате.
— Костя, — начала она осторожно, садясь рядом с ним на диван. Он смотрел очередной боевик, где мускулистые мужчины стреляли друг в друга под оглушительную музыку. — Твой брат... Он надолго к нам?
Константин не отрывался от экрана. На лице его мелькнула лёгкая досада — человека, которого оторвали от важного дела.
— Не знаю. Сашка сейчас в трудной ситуации. Работу потерял, да и с девушкой разошёлся. Ему бы передохнуть, понимаешь? Он же не чужой.
— Но уже две недели прошло, — сказала Надежда, стараясь говорить спокойно, без упрёка.
— Ну и что? Он же не мешает. Или мешает?
Не мешает? Надежда почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Хотела возразить, объяснить, что мешает. Что она устала мыть чужие тарелки, стирать чужие носки, готовить на одного человека больше. Что она устала натыкаться на него в своей же квартире — в коридоре, в ванной, на кухне, — когда идёт с мокрой головой после душа или в старой ночной рубашке, в которой стыдно показываться даже мужу. Что ей хочется иногда просто посидеть в тишине на кухне с чашкой чая, а не слышать из соседней комнаты его вечное: «Костян, глянь-ка сюда, какое видео!»
Но она промолчала. Потому что Константин уже отвернулся к экрану, где очередной герой падал с крыши небоскрёба, а она так и не научилась за двадцать два года скандалить, требовать, настаивать на своём.
Мать говорила: «Умная жена проглатывает обиду». Мать прожила с отцом сорок лет, из них последние двадцать — в молчаливой холодной войне, когда они ночевали в разных комнатах и почти не разговаривали. Надежда всегда думала: у меня будет по-другому. У меня будет любовь, понимание, близость. А получилось что? Муж смотрит боевик и не слышит её. Или не хочет слышать.
Она встала, пошла на кухню, начала мыть посуду. Горячая вода обжигала руки, пена разъедала кожу между пальцами, но она тёрла и тёрла тарелки, вилки, кастрюли — будто могла оттереть вместе с жиром и нагаром всю эту накопившуюся за две недели усталость и обиду.
Перелом случился в субботу вечером. Надежда запомнила этот день до мельчайших подробностей — так запоминают дни, когда что-то ломается навсегда.
Она вернулась с продуктового магазина, нагруженная пакетами до предела: молоко, хлеб, овощи, курица, стиральный порошок, туалетная бумага, детские йогурты, кефир для Константина, который недавно жаловался на желудок. Всё это тяжестью оттягивало руки, врезалось в ладони пластиковыми ручками. Ноги гудели — весь день на ногах: с утра уборка, потом стирка (три загрузки подряд, потому что накопилось), потом кружок по робототехнике у Лёвы на другом конце города, потом поликлиника с Машей (очередь на прививку, просидели два часа). В висках стучало, перед глазами плыли мутные пятна. Она мечтала только об одном: добраться до дивана, снять обувь, закрыть глаза хотя бы на десять минут.
Но из комнаты, едва она открыла входную дверь, доносились голоса.
Громкие. Весёлые. Мужские. Смех — такой беззаботный, будто у этих людей нет никаких проблем, никаких обязанностей, никакой реальной жизни за пределами этой комнаты.
Надежда замерла в коридоре, медленно ставя пакеты на пол. Дверь в спальню была приоткрыта — Константин всегда забывал её плотно закрывать, защёлка давно сломалась, надо было починить, но руки не доходили. Она подошла тихо, стараясь не скрипеть половицами (знала каждую скрипучую доску в этой квартире, где именно наступать нельзя, чтобы не разбудить детей ночью).
Константин и Александр сидели за компьютером — старым ноутбуком, который Надежда купила Константину три года назад на день рождения, отложив деньги со своей зарплаты. Сидели почти спина к спине, наклонившись к экрану, и что-то оживлённо обсуждали.
А ЧТО ОНА УВИДЕЛА ЧИТАЙТЕ ВО 2 ЧАСТИ
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ