Что осталось в папке с диагнозом
Она ушла к младшей дочери «помогать». Я продал дом. Детям сказал: «Надоел дачный шум, хочу в центр, ближе к метро». Антон, старший, смотрел на меня тогда так, будто я заговорил на клингонском.
— Пап, это же наш дом. Тут мы выросли. Тут внуки бегали.
— Стены уже не те, — ответил я и отвернулся к окну. — Дерево ссыхается.
Ложь теперь шла из меня сама, ровным, спокойным потоком. Я научился у лучшего учителя.
---
Запах больницы. Не антисептик, а что-то другое. Как воздух в новом пластиковом пакете, в который пакуют дешевый товар. Лев Аркадьевич вручил мне папку.
— В целом, бодрячок, Сергей Иванович. Печень, конечно, пошаливает, но кто из нас в пятьдесят пять без греха? Живите, радуйтесь внукам.
— А это что? — Я ткнул в строчку где-то посередине. Палец был холодный.
Он наклонился.
— А… Это репродуктивный анамнез. Неактуально. У вас же целая футбольная команда, — он хохотнул одними губами.
— Написано «врожденное». И «нулевой прогноз».
Тишина. Не «густая». Ее просто не было. За окном бил отбойник, где-то плакал ребенок.
— Сергей Иванович, — врач снял очки, протер переносицу. — Вы меня извините. Я думал, вы в курсе. Это базовые вещи. Это не лечится. Не было и нет. Биологически… вы не можете иметь детей. Вообще.
Я посмотрел на его лицо. На родинку над бровью. На залысины. Очень детально рассмотрел.
— Ошибка?
— Нет.
Я собрал бумаги. Аккуратно, не торопясь. Положил в пакет с логотипом клиники. Мне было интересно, смогу ли я дойти до машины. Смог. Сел. Положил пакет на пассажирское сиденье. И три часа просидел, глядя на гаражи через дорогу. В голове была одна мысль, плоская, как линолеум: «Так. Значит, так».
Пирог еще был теплым. Дом пах корицей.
— Ну как там, наш пациент? — крикнула она из кухни. — Гонишь из себя лишние деньги?
Я прошел, сел за стол. Поставил пакет рядом с вазой.
— Ален. Иди сюда.
— Что случилось-то? — Она вошла, вытирая руки. Увидела мое лицо. — Сережа. Тебе плохо?
— Садись.
Она села. Я вытащил папку, открыл на том самом листе, развернул и подвинул к ней.
— Объясни вот это.
Она потянула лист к себе. Читала медленно. Потом еще раз. Щеки сначала побелели, потом налились густым красным пятном. Как будто ее ударили.
— Это… что за бред? Они там все с ума посходили?!
— Три независимых анализа, Алена. Три. Врожденное. Знаешь, что это значит?
— Ничего не значит! Враки! Ты что, им веришь больше, чем мне?!
Голос ее взвизгнул на последнем слове. Такой тонкий, стеклянный звук. Я раньше не слышал.
— Да, — сказал я просто. — Верю. Мне сказали, я не могу быть отцом. Физически. Никогда не мог. Объясни мне, как у такого человека семь детей. Математика не сходится.
Она откинулась на спинку стула. Смотрела куда-то в пространство над моей головой. Дышала громко, ртом.
— Ну… не твои, — выдохнула она наконец. Словно сбросила камень. — Не твои, доволен? Сделал открытие. Теперь горд?
— С кого начинать? — спросил я. Меня удивил мой собственный голос. Спокойный, будто я спрашиваю про расписание электричек. — С Антона? Он ведь тоже не мой, да? Мы поженились, потому что ты была уже беременна. От кого?
— От тебя! — крикнула она, но глаза бегали.
— Не ври сейчас. Ради бога, не ври сейчас. Хотя бы сейчас.
Молчание. Она сгрызла весь маникюр на левой руке. Обломки лака валялись на столе.
— Его звали Димой. Мы с ним… он уехал. А ты…
— А я был рядом. Удобный. Порядочный. — Я засмеялся. Сухой, короткий звук. — Ладно, Антон. Потом была Маша. Через четыре года.
— Ты же сам хотел дочку! Ты ее на руках носил!
— От того же Димы? Он вернулся?
— Нет! — Она закрыла лицо руками. Потом опустила их. Лицо было мокрым и злым. — Был еще… Саша. С работы. Но это ничего не значило! Ничего! Ты для меня всегда был главный! Ты — отец семьи!
— Саша, — повторил я. — Хорошо. Саша. Потом Игорь. Потом Оля. Костя. Лена. Все от разных… Саш? Или там еще Вани и Петры появились?
— Ты сволочь! — Она вскочила, стул с грохотом упал. — Ты думаешь, мне было легко?! Семь детей! Ты на работе вечно! А я одна! Мне тоже хотелось… внимания! А ты только и знал, что деньги в дом таскать! Ты думаешь, дети сами по воздуху прилетают?!
Я слушал этот поток. Это было гениально. Моя вина. Моя работа. Моя отстраненность. Все было моим. Кроме детей.
— Сколько их? — перебил я ее. — Мужчин. Хотя бы примерно.
— Не помню! — выпалила она. И сразу поняла, что сказала. Закусила губу. — Я не для того…
— Не помнишь, — кивнул я. — Понятно. Удобно. А я помню дни их рождения. Каждого. Рост и вес при выписке. Первое слово. Я помню. А ты не помнишь их отцов.
Я встал. Колени не дрожали. Это было странно.
— Я им ничего не скажу. Ты знаешь почему?
Она смотрела на меня, как загнанный зверь.
— Потому что они мои. Я их растил. Я их люблю. Я не позволю твоему… беспамятству… их разрушить. Но тебя. Тебя я не могу видеть. Уезжай. Сегодня. Или уеду я.
Она не плакала больше. Просто стояла.
— И куда я денусь? Мне пятьдесят шесть.
— У тебя есть семеро детей, — сказал я. — И, судя по всему, не один бывший любовник. Разбирайся. У тебя время до вечера.
---
Гости говорили тогда: «Сергей, какой подарок-то! Не то, что нам — носки дарят!». Антон поднял тост: «Папе, который все для нас!». Марина плакала. Я обнимал их всех, чувствуя себя капитаном корабля. Крепким. Нужным.
Теперь я смотрю на их фотографии. На Антона. Ищу в его скулах, в посадке глаз — того самого Димку. В Машиной улыбке — Сашу с работы. Нахожу? Не нахожу? Неважно. Они — это их голоса в трубке: «Пап, привет!». Их дети, которые кричат: «Деда!». Их проблемы, которые они приносят мне.
Я купил две однушки. Одну — себе. В ней пахнет новой краской и одиночеством. Вторую — ей. Мы не разведены. Иногда она звонит.
— Сергей, у Кости проблемы с ипотекой, помоги разобраться в бумагах.
— Хорошо, пусть завезет.
— Спасибо.
Пауза. Не густая. Простая, пустая пауза.
— Как здоровье?
— Нормально.
— Ладно. Пока.
— Пока.
И все. Никаких «густых тишин». Просто — пока. И щелчок трубки.
---
Когда-то, кажется, в прошлой жизни, я уронил вазу. Дорогую, хрустальную. Она разбилась вдребезги. Алена тогда сказала: «Не страшно, Сереж. Купим другую». Мы не купили. Мы просто смели осколки, и на том месте лежал ковер.
Теперь я понимаю: наша семья и была той вазой. Красивой, сложной, игравшей светом. А ее ложь — не удар, а просто отсутствие фундамента. Ваза всегда висела в воздухе. А я сорок лет восхищался ею, не догадываясь подставить руку.
Детям я говорю: «С мамой все в порядке. Устали друг от друга, бывает. Вы свои семьи создавайте, не оглядывайтесь на нас». Они кивают, верят. Или делают вид. Как когда-то делал вид я.
Финал.
Папка с диагнозом лежит на антресолях. Рядом с альбомами детских фотографий. Иногда, в самые дурацкие моменты, мне кажется, что они там разговаривают по ночам. Фотографии шепчут: «Папа…». А медицинское заключение отвечает им холодным голосом Льва Аркадьевича: «Нет».
---
А вот вам вопрос, от которого у меня самого ком в горле встает. Что, по-вашему, страшнее: такая правда, вылезшая наружу через сорок лет, или тихая, мирная жизнь в неведении до самого конца? Ну, то есть, если бы вы никогда не легли на это обследование, не получили этот дурацкий подарок… вы бы так и умерли счастливым человеком. Это лучше? Или все-таки правда, даже самая подлая, всегда права? Растолкуйте мне, а то я уже сам запутался. Пишите в комментариях.
И да, если эта история хоть чем-то зацепила — лайк и подписка на канал. Тут будут еще истории. Без прикрас.