Родом Яна Фёдоровна была из деревни Мухожепье, затерянной где-то в бескрайних просторах между Уралом и Сибирью. Ей было 35 лет. Из мужского населения в деревне остались три с половиной единицы: девяностовосьмилетний фронтовик Ароний Климович, который клялся, что видел Ленина, сорокавосьмилетний тракторист Кузьмич, от которого за версту пахло самогоном и слухами о том, что он родился уже пьяным, и полтора – это были два пацана-подростка, которые в сумме давали одного непутевого мужлана.
Яна дожила до тридцати пяти, работая дояркой (коровы её любили) и швеей (подшивала всем селом). Мысль о замужестве она оставила лет в двадцать восемь, после того как Кузьмич, пытаясь сделать ей предложение, уснул прямо посреди слова «выхо…». Свой женский идеал она вынесла из видеокассет с заезженной до дыр лентой «Москва слезам не верит». Интернета в Мухожепье не было. В один из вечеров, глядя на Катерину Тихомирову, смело шагающую по московским улицам, Яна Федоровна приняла судьбоносное решение. «Попробовать женское счастье в Москве» – так это звучало в её голове высоким слогом. На деле это означало: собрать все богатства (30 тысяч рублей), надеть лучшее платье – синее в мелкий белый цветочек, мамино, ещё с той поры, когда Брежнев был помоложе, – и купить билет в плацкарт. Куда глаза глядят. Глаза глядели на Москву.
Москва встретила её так, как встречает гигантская мясорубка кусок деревенского фарша: оглушила, отшвырнула и принялась перемалывать. Шум был таким физическим, что первые дни у неё болели зубы. Толкотня казалась целенаправленной: «Уйди с моей траектории, провинциалка!». Сняла она самый дешёвый хостел в дальнем Подмосковье, в комнате на двадцать человек, где в основном жили бойкие таджички, и смотревшие на неё с лёгкой жалостью. «Яна, спи – завтра вставать», – говорила ей Зухра из Душанбе, когда та заходилась в беззвучных рыданиях в свою подушку.
Работу нашла, как все, в «Пятёрочке». Казалось бы, родное дело – продукты. Ан нет. Деревенская доброта и медлительность оказались здесь врагами номер один. Её штрафовали. Штрафовали за всё: за разговор с покупателем дольше десяти секунд, за то, что на лице нет улыбки, за то, что слишком быстро вытерла лоб («Демонстрируете недовольство условиями труда?»). Её жизнь превратилась в математику страха: оклад минус штрафы равно булка хлеба и пакет кефира.
А потом случился тот самый день. Бабушка с глазами, полкими такой же потерянности, растерянно крутилась у прилавков. «Дочка, а сахар-то где? Всё не найду». Сердце Яны дрогнуло. Она на секунду, всего на секунду, отлучилась от кассы, чтобы ткнуть пальцем в сторону горы синих пакетов. Это была её роковая ошибка. Пока она вела бабушку за руку, словно ребёнка, ловкая парочка «покупателей» очистила её же кассу от самой дорогой мелочи: несколько баночек красной икры, три «подарочных» виски и целая коробка мармеладных мишек, которых Яна иногда потихоньку гладила по головке, раскладывая. Её не просто оштрафовали. Её уволили. С концами. «За систематическое нарушение и нанесение материального ущерба». Последние деньги ушли на оплату хостела на неделю вперёд. Больше не было ничего.
В свой последний рабочий день её поставили на унизительное наказание – раскладывать замороженные пельмени в открытом холодильнике. Она монотонно ставила пачку за пачкой, а в голове крутился бесконечный, идиотский вопрос: «Кто их все съест? Всех этих пельменей? Их же тысячи. Как и людей. Тысячи. И все чужие». Ком в горле рос, давил на глаза. Она забилась в дальний угол, между стеллажом с заморозкой и стеной, прижалась лбом к холодному металлу и зарыдала. Не скулила, а именно зарыдала – глухо, отчаянно, по-деревенски, на всю грудь.
– Простите, – раздался голос прямо над ухом. – А пельмени по акции уже кончились?
Яна вздрогнула и, не отрываясь от стеллажа, лишь мотала головой, издавая нечленораздельные звуки: «Ннн еееее т-вхлип…». Рукой она махнула куда-то в пространство, где, как ей помнилось, были какие-то другие пельмени.
– Яна… – голос прочитал имя на её кривом бейджике. – Моё любимое имя. Почему вы плачете? Я могу чем-то помочь?
Она наконец отлипла от металла и подняла опухшее, красное, абсолютно не фотогеничное лицо. Перед ней стоял мужчина. Сначала она увидела живот. Огромный, круглый, выпирающий из под мятой футболки с полустёршимся принтом какой-то рок-группы. Потом короткие, редкие светлые волосы, жирный затылок и лицо – розовое, мясистое, с маленькими глазками, в которых плавала странная смесь наигранного участия и скуки.
– Я неее знаааю… – выдохнула она, снова всхлипывая. – Деньги кончились, меня увольняют, мне некуда идти! В хостеле… меня выселят…
Мужчина оглядел её с ног до головы. Взгляд его был не оценивающим, а скорее каталогизирующим, как будто он изучал некачественный товар на полке.
– Меня Дмитрием зовут, – сказал он и неестественно, растянуто улыбнулся. – Знаете, я, можно сказать, ваш коллега по несчастью. Нищий и безработный. Тоже невезучий. Правда, живу один в двухкомнатной квартире, в центре. По наследству. Но я, как тот пельмень за морозным стеклом, – никому не нужен.
Он сделал паузу, давая информации улечься. «Две комнаты. Центр. Один». Эти слова просочились сквозь пелену слёз. В голове Яны, воспитанной на мелодрамах, мелькнул слабый проблеск: «Судьба?».
– Я бы мог вам помочь, – продолжил Дмитрий, и в его голосе зазвучала фальшивая, натужная задушевность. – Ведь вас Яной зовут. Красивое имя. Но, понимаете, у меня есть свой типаж. Свои… слабости. – Он снисходительно вздохнул. – Я предпочитаю студенток. От восемнадцати до двадцати. Не старше. Спортивных, ухоженных. Которые в лосинах и с этими… кроссовочками. А вы, простите за прямоту, явно старше. Да и выглядите… побитой жизнью. Я люблю, когда девушка сияет. Как новая игрушка. Ха-ха.
Его «ха-ха» прозвучало настолько театрально и неуместно, что Яна на секунду перестала плакать, поражённая этой наглой нелепостью. В её голове пронеслось: «Да кто ты такой, жирный мешок, чтобы меня оценивать? Но усталость и отчаяние были сильнее гнева. Она просто смотрела на него пустыми глазами.
– Ладно, не буду вас томить, – Дмитрий махнул рукой, словно отгоняя муху. – Пельменей-то возьму две пачки. «Русские традиции». Хоть что-то в этой жизни должно быть традиционным и предсказуемым.
Он взял с полки две пачки, ещё раз кивнул Яне, и его тучная фигура закачалась в сторону касс. Яна смотрела ему вслед, и в горле у неё встал новый ком – уже не от слёз, а от бессильной ярости и унижения. «Две комнаты. Центр. Миллионер, небось. А сам – говвнно в проруби», – прошептала она про себя самое грубое слово, какое знала.
Дмитрий Владимирович Шлаков, 39 лет, шёл домой, неся в пластиковом пакете два квадрата замороженного теста с мясом. Его двухкомнатная квартира в пяти минутах от метро действительно была его главным и единственным капиталом. Доставшаяся от бабушки, она повисла на нём тяжёлым, но приятным грузом. Работать он перестал пять лет назад, после того как заработал свой первый и последний миллион рублей. Миллион лежал на вкладе и тихо пылился. Этого хватало на еду, интернет и редкие, позорно неудачные попытки познакомиться с теми самыми «сияющими» студентками.
Квартира была не жильём, а складом его апатии. Горы грязной посуды, пустые банки от энергетиков. Он жил в самом центре Москвы, но мир его ограничивался экраном монитора, доставкой еды и походами в ближайший магазин. Его увлечение двадцатилетними было таким же виртуальным, как и большая часть его жизни – он лишь смотрел их фотографии в соцсетях и строил в голове нелепые фантазии, где он – крутой мачо, а не обрюзгший мужчина с одышкой.
Вернувшись домой, он бросил пакет на кухонный стол и включил компьютер. Мысль о плачущей женщине из «Пятёрочки» уже улетучилась, вытесненная новой серией аниме с большими глазами. Но что-то щемящее, какая-то гадкая искорка осталась. Может, это было смутное воспоминание о том, что и его когда-то оценивали и находили недостаточно хорошим. Но Дмитрий быстро задавил это чувство, как всегда. Зачем думать? Проще съесть пельмени и поспать.
Через два дня он снова пошёл в ту же «Пятёрочку». Не то чтобы он надеялся её увидеть, просто лень было идти дальше. И – о чудо! – за той же кассой сидела новая кассирша, а в проходе с шваброй, сгорбившись, мыла пол Яна Федоровна. Её не выгнали окончательно – пожалели, оставили уборщицей на испытательный срок. Увидев его, она покраснела и опустила глаза.
Дмитрий почувствовал странный прилив какого-то могущества. Он подкатил свою тележку прямо к её швабре.
– О, Яна! Значит, не пропали! – воскликнул он с той же фальшивой бодростью. – Вижу, нашли себя в низах. Ну, хоть так. А я вот всё о студентках думаю. Представляете, вчера в лифте одну видел. В лосинах. Розовых. Как конфетка. – Он облизнулся и долго стоял задумчиво, ничего не говоря, и кажется изо рта пошли слюни.
Яна, наконец, пробормотала:
– Пройдите, пожалуйста, я тут помою.
– Да я не мешаю! – Дмитрий опомнившись развёл руками, едва не задев стеллаж с соусами. – Я, собственно, к тому, что раз уж вы тут и я тут, и оба мы, так сказать, на социальном дне… Может, чайку выпьем? У меня дома. Я как раз новый чайник купил. Электрический.
Это была не жалость и не интерес. Это была скука. Ему стало интересно поиграть в благодетеля. Посмотреть, как эта «побитая жизнью» женщина будет благодарна и жалка. Возможно, в глубине души он надеялся на благоговение, которого никогда не получал от «конфеток».
Яна посмотрела на него. В её взгляде было столько усталого презрения, что даже Дмитрий на секунду смутился.
– Спасибо. Нет.
– Ну как знаете! – фыркнул он, и его самолюбие, уязвлённое, зашипело. – Ваше счастье, что я вообще предложил. Девчонки бы за такое ухватились!
Он развернулся и пошёл к кассе, громко рассуждая сам с собой: «Нет, чтобы оценить шанс! Сидит в луже, а ещё нос воротят!».
Яна смотла ему вслед и вдруг, совершенно неожиданно для себя, тихо сказала в спину:
– А студентки ваши, Дмитрий Аркадьевич, вас на дух не переносят. Им таких, как вы, только в жутких анекдотах показывают.
– Что?! – выдавил Дмитрий, и его лицо из розового стало свекольным. Но Яна уже упорно водила шваброй по одному и тому же сверкающему пятну. Слова её, простые и точные, как удар лопатой, запали ему в самое уязвлённое место. Всю дорогу домой он мычал от обиды, а придя в свою захламлённую берлогу, решил доказать себе и миру, что он ещё «кого-то стоит». Доказательство, по его мнению, лежало в соцсетях. Нужно было срочное, дерзкое селфи. Он вспомнил про старую, пыльную кожаную куртку на антресолях – в ней он когда-то чувствовал себя рок-звездой. Встав на шаткий табурет, он потянулся за ней, но его взгляд упал на коробку с – набором «Мужская радость» с леопардовыми трусами, который он недавно купил. Мысль «А что, если надеть их под куртку? Это же будет так дерзко, по-хулигански!» показалась ему гениальной. В попытке достать и то, и другое, он пошатнулся, табурет заскрипел, и Дмитрий, сделав в воздухе нелепый кульбит, грохнулся спиной прямо на старый, тяжёлый ларец с дисками Nirvana. Раздался звук, похожий на хруст сухаря. Так Дмитрий Владимирович Шлаков, мечтатель о студентках в лосинах, пал жертвой собственного желания выглядеть круто.
Яна узнала об этом от всезнающей Зухры. «Тот, жирный, с антресолей рухнул! На какие-то старые пластинки!» – и она покатилась со смеху. Яна же просто перекрестилась – по деревенской привычке.
А через неделю в их «Пятёрочку» зашел новый покупатель. Не в мятом худи, а в простой, но добротной куртке. Он долго и спокойно выбирал сыр, а потом вежливо спросил у Яны, вытиравшей лужу от растаявших пельменей: «Подскажите, а этот «Российский» не слишком солёный? У меня отец, ему важно». В его взгляде не было ни скуки, ни оценки – только нормальная человеческая усталость. Его звали Сергей Петрович. Ему было под пятьдесят, и он был тем самым «хорошим миллионером» – владел небольшой мастерской по дереву, разбогател на умении делать добротные кухни, а не на распилах. Он приехал в этот спальный район навестить старого отца и заскочил за продуктами.
Он заметил, как аккуратно Яна вытирает пол, как у неё умные, печальные глаза. А она увидела, как он терпеливо перебирает сыры, заботясь о старике. Они разговорились. Он рассказал, что ищет хозяйку для просторной, но пустой загородной мастерской – присмотреть за домом, чтобы не было так пусто. Она, сжав тряпку в руках, честно сказала: «Я из деревни, коров доила. С порядком дружу». Он улыбнулся: «А я из столяров. Тоже с деревом дружу. Значит, сойдёмся».
Она переехала. Не в дворец, а в уютный дом с запахом дерева и лака. Она навела там такой кристальный порядок и напекла таких пирогов, что Сергей Петрович через месяц, почесав затылок, сказал: «Знаешь, Яна, а давай-ка я буду приезжать сюда почаще. А то мастерская и так в порядке, а вот поужинать с умным человеком после работы – большая роскошь». Так и пошло. Сначала ужины, потом разговоры по вечерам, потом её умение шить и его умение мастерить сплелись в одно – они вместе делали мебель для детского приюта. И однажды, глядя, как она латает его рабочую куртку, он просто сказал: «А давай-ка и мой жизненный порядок наведём. Вместе». И это было самое непафосное и самое настоящее предложение, которое она когда-либо слышала.
А Дмитрия же вспоминали редко. Разве что когда Сергей Петрович в сердцах ронял: «Эх, опять эти антресоли!» – Яна тихонько улыбалась в кулак и думала, что жизнь, и правда, иногда пишет самые смешные и самые справедливые анекдоты.