У людей с подъездами отношения простые: домофон пикнул — значит, всё нормально.
У собак – сложнее.
У них нет кнопки «открыть», зато есть встроенный газоанализатор, детектор беды и радар по людям.
Если собака тормозит у подъезда, упирается всеми четырьмя и смотрит на вас глазами «давай выберем другой дом», — это уже не каприз. Это отзыв на Яндекс-картах, только честный.
В тот вечер я возвращался от одного своего пациента — старой таксы, которой мы героически продлевали жизнь диетой, медикаментами и разговорами с хозяйкой «не давайте ей, пожалуйста, снова жареную картошку».
Во дворе тянуло мокрым асфальтом, чьим-то супом из форточки и вечным разговорами: на лавочке обсуждали цены, на детской площадке — двойки, у мусорки — политику. Нормальный двор нормального спального района.
Я как раз проходил мимо третьего подъезда, когда увидел сцену, которая у ветеринара автоматически включает внутреннюю сирену «надо притормозить и посмотреть».
У двери стояла женщина в пуховике цвета «усталый баклажан» и тянула поводок. На конце поводка распластался по земле средний рыжевато-чёрный пёс — такая интеллигентная дворняга, в которой намешаны овчарка, колбаса и вера в лучшее.
Пёс упирался всеми четырьмя, как тормозной крюк у поезда, и в подъезд идти отказывался категорически.
— Гром! — шипела женщина. — Домой! Я замёрзла уже!
Гром, судя по инструктажу, был крупным псом с серьёзным названием. Но сейчас выглядел не «Громом», а «я сегодня здесь ночую, а ты как хочешь».
Я присмотрелся — и узнал обоих.
Женщина — Света с третьего подъезда, бухгалтер, у которой вечная борьба «люблю собаку, но у меня отчётность».
Пса я тоже знал: лечили ему пару лет назад ушной отит, и с тех пор он при виде меня делал вид, что ничего не помнит, но уши прятал на всякий случай.
— Сложности с вертикальной жилплощадью? — спросил я, подходя ближе.
Света обернулась, облегчённо вздохнула:
— О, Пётр, вы вовремя. Посмотрите на этого артиста. Домой не идёт второй день. Прямо на пороге глохнет.
Гром действительно выглядел как собака, которая приняла решение: «внутрь не пойду, даже если там лежит вечный запас сосисок».
Он тянул поводок назад, низко держал голову, ноздри у него расширялись — вдыхал запахи прямо из щели под дверью, потом отпрянул и тихо заскулил.
— Свет, — уточнил я, — он всегда так?
— Да вот как с позавчера началось, — вздохнула она. — Раньше нормально: поднимались спокойно, только на пятом этаже задерживался — деду Степанычу хвостом вилял, тот его печеньем кормил.
Она поморщилась:
— А тут — всё. До двери доведу, в подъезд не затащишь. Я уже и ругалась, и уговаривала — бесполезно. Вчера с сыном еле дотащили. Сегодня решила сама, и вот… позорище на весь двор.
Гром посмотрел на неё с таким выражением, как будто хотел сказать: «Позорище, мадам, будет, если вы сейчас меня перетянете через этот порог».
Я присел рядом с псом, потрепал по загривку, посмотрел в глаза.
Пёс нервно дышал, но не выглядел больным: зрачки нормальные, слизистые розовые, хвост живой, лапы целые. Не хромает, не поджимает, боли явной нет.
— Гром, — тихо сказал я, — ну чего ты? Там же твой диван и миска.
Он вместо ответа снова уткнулся носом в щель под дверью, вдохнул — и отпрянул, словно его ударило током. Хвост поджал, уши прижал, лег на живот.
Вот тут мне стало не по себе.
Есть разница между «боится лифта» и «не идёт именно в подъезд».
Лифта собаки боятся по звуку, по тому, как кабина дрожит и двери хлопают. Но тут лифт был внутри, а пес тормозил уже на первой ступеньке, на воздухе.
Я вдохнул и я.
Запах был привычный: подъездный коктейль из пыли, сырости, чьего-то борща. Ничего криминального. Только… очень лёгкая сладковатая нотка, еле уловимая.
Та, которую ты списываешь на «ну, это, видимо, у кого-то что-то готовится», а собака — нет.
— Вам не кажется, что газом слегка… — начал я осторожно.
— Ой, Пётр, — отмахнулась Света, — у нас всегда так. Дом старый, трубы старые, мы уже не замечаем.
Вот это «мы уже не замечаем» меня раздражает сильнее, чем открытая халатность. Потому что «мы» — это кто? Люди, у которых нюх слабее собачьего в десять раз, но самоуверенности — в двадцать.
— А что с дедом вашим, который на пятом? — спросил я, вроде бы между делом. — Степаныч как?
— Да что ему будет, — пожала плечами Света. — Третий день не видела. Но он такой… старый, может, к дочке уехал, не отчитался.
Гром при слове «Степаныч» поднял голову.
И посмотрел на дверь так, будто за ней что-то случилось именно с этим человеком.
— Свет, давайте так, — сказал я. — Гром явно чувствует, что внутри что-то ненормальное.
— Газ, думаете? — всё-таки напряглась она.
— Может, и газ, может, ещё что. Но я бы всё-таки проверил.
Она замялась:
— А если ничего? Я так не люблю «по-соседски лезть». Скажут потом: «истеричка с собакой, делать нечего, веселье ищет».
Вот это тоже классика наших подъездов: мы скорее переживём взрыв, чем позвоним куда-то и «будем виноваты, что подняли шум».
— Давайте сделаем так, — предложил я. — Я поднимусь, проверю, откуда сильнее пахнет. Вы пока останетесь здесь, с Громом. Если что, позвоните в аварийку.
— Может, я с вами? — неуверенно спросила она.
— Если честно, лучше кто-то должен остаться с собакой. Видите, его туда не затащишь.
Гром был полностью согласен: он уже сместился так, чтобы между ним и дверью был максимум расстояния. Даже поводок натянулся как струна.
Я толкнул дверь — она открылась тяжело, с подъездным вздохом.
На первой площадке запаха я почти не ощущал. Поднялся на второй — стало заметнее, но всё ещё терпимо. На третьем — уже возникло то самое чувство, когда хочешь открыть окно, хотя вроде бы ещё не душно.
С каждым пролётом воздух становился тяжелее, как будто кто-то включил невидимый туман.
На пятом я остановился. В нос хлестнуло так, что никаких сомнений не осталось: пахло газом. Не так, чтоб в обморок падать, но достаточно, чтобы покрыться холодным потом.
Дверь Степаныча была закрыта.
Тёмно-коричневая, с крючком-цепочкой, с ковриком «Добро пожаловать», который от времени превратился в «Добро потерпите ещё немного».
Я позвонил. Раз. Два.
Тишина.
Постучал. Сначала культурно. Потом громче.
— Николай Петрович! — крикнул я. — Это Пётр, из ветклиники, вы дома?
Никто не отвечал. Ни шагов, ни шороха, ни телевизора, который у одиноких стариков обычно фоном работает круглосуточно.
Запах тем временем становился всё плотнее.
Я вытащил телефон, спустился на площадку ниже — там хотя бы голова не кружилась, — и набрал 112.
Этот разговор я помню почти дословно:
— Слушаю, служба спасения.
— Добрый вечер. Подъезд старой девятиэтажки, пахнет газом, собака соседки отказывается заходить, на пятом этаже живёт одинокий пенсионер, не открывает, не отвечает, у нас ощущение, что там утечка.
Диспетчер была спокойно-уставшей:
— Адрес… фамилия… кто сообщает… На место направим аварийную газовую службу и МЧС.
— Сколько ждать? — спросил я.
— Как можно быстрее, но вы же понимаете, — по голосу я понял, что у них таких «как можно быстрее» на пульте много.
Я поблагодарил, отключился и пару секунд просто стоял, слушая, как где-то в глубине дома монотонно жужжит лифт и капает вода в подвале.
Света встретила меня у подъезда глазами «ну что там?».
Гром уже перешёл от «упираюсь» к «стою поодаль и внимательно слушаю». Он смотрел на меня, как на человека, который обязан сейчас сказать: «я всех спас».
— На пятом газом даёт прилично, — сказал я. — Вызвал газовую службу и МЧС.
— Прям сильно? — побледнела Света.
— Сильно, — честно ответил я. — Но не в той стадии, где мы падаем в обморок. Пока.
Она присела прямо на пороге, сжимая поводок в руках.
— Может, это из подвала тянет? — попыталась она еще найти оправдание. — Или кто-то плиту забыл… У нас же ещё плиты старые, советские…
Гром дёрнул носом в сторону подъезда, тихо заскулил и зализал ей руку.
— Всё бывает, — сказал я. — Но то, что он туда не идёт, — это уже аргумент.
Я сел рядом на ступеньку. Ветер тянул из щели под дверью тёплый воздух из подъезда — сладковатый, тяжёлый. Мне и без диплома газовщика было ясно: ждать долго нельзя.
Минут через десять во дворе уже стояли машины: белый «газовики» с жёлтой полосой, пожарка, «МЧС» без сирен.
Из них высыпали люди в рабочей форме, с чемоданчиками, приборами и лицами людей, которых чаще ругают за «сигнал ложный», чем благодарят за то, что приехали.
— Кто звонил? — спросил мужчина в жилете.
— Я, — поднял руку я. — Пятый этаж, запах газа, одинокий пенсионер не отвечает. Собака вот — отказывается заходить.
На слове «собака» один из газовщиков косо посмотрел на Грома.
— Правильно делает, — буркнул. — Нам бы всем иногда не мешало так.
Мы поднялись гурьбой: двое газовиков с «носовыми компьютерами», двое МЧСников, я, Света — потому что это её подъезд, её дед-сосед, её совесть — и ещё пара любопытных соседей, которых магнитом притянуло к событию.
У двери Степаныча прибор пискнул так, что все разом помрачнели.
— Перекрывать стояк, — коротко сказал один из газовиков. — И вскрывать.
Вот тут началось то, от чего у меня сжалось внутри.
Мы, ветеринары, привыкли к запаху крови, мочи, лекарств, иногда к запаху смерти. Но есть особый запах тревоги, когда ещё ничего не произошло, но может.
Пока один из парней побежал вниз перекрывать газ, другой достал набор для вскрытия дверей.
— Может, ключи есть у кого? — спросил МЧСник по инерции.
— У меня, — тихо сказала женщина лет шестидесяти, выглянувшая из соседней квартиры. — Он мне оставлял на всякий случай. Но я… думала, он уехал к дочке. Ну столько дней его не видно, я и решила, что…
Она достала с полки у себя связку ключей, дрожащими руками выбрала нужный. Ключ вошёл в замок тяжело, как будто и дверь сопротивлялась.
Когда замок щёлкнул, все на секунду замерли.
— Открываю, — предупредил МЧСник.
Дверь распахнулась.
Нас ударило не только газом.
В квартире было тихо. Телевизор не работал, радио тоже.
На кухне горела маленькая конфорка — огонь уже погас, но ручка была повернута, газ шёл в пустоту. На столе стояла кастрюля, наполовину наполненная водой.
На полу, между кухней и коридором, лежал Николай Петрович.
Он был худой, в старом халате, с белыми волосами, которые почему-то всегда торчали вверх, как у человека, удивлённого жизнью. Сейчас он выглядел так, словно просто упал, идя за кастрюлей.
— Живой, — сказал один из парней, наклонившись к нему. — Пульс слабый, но есть.
Газовики тем временем уже перекрывали краны, открывали окна, ставили свои приборы.
— Скорую вызывали? — спросил кто-то.
— Сейчас, — ответил я и уже набирал «03» (ну ладно, теперь «103», но по привычке палец всё равно сначала ищет «03»).
Пока я объяснял диспетчеру ситуацию, другие разворачивали старика на бок, проверяли, нет ли травм головы.
Запах газа выветривался, но в голове всё равно шумело.
Через несколько минут квартиру заполнили люди в белых и синих костюмах. Медики, газовики, МЧС, соседи — теснота и суета, как в плохом сериале, только тут всё было по-настоящему.
— Инсульт, скорее всего, — сказал врач «скорой», бегло осмотрев Николая Петровича. — Упал, потерял сознание, на плите что-то стояло, газ открыт… Хорошо, что вовремя подняли.
— Хорошо, что собака не дала зайти, — сказал я.
— Собака? — переспросила девушка-фельдшер.
— Да вон, — кивнул я на окно.
Из окна кухни как раз открывался вид на двор. Внизу, у подъезда, на поводке сидел Гром.
Он тянул шею вверх, всматриваясь в высоту, и время от времени коротко выл — не громко, почти беззвучно.
— Раньше он к нему бегал каждый вечер печеньку получать, — прошептала соседка. — Я ещё думала: куда делся собачий лай под дверью…
Эту фразу я потом ещё много раз прокручивал в голове: «куда делся лай».
Николая Петровича аккуратно переложили на носилки, вынесли во двор.
У подъезда оборудование мигало лампочками, автомобили стояли под странным углом, соседи образовали живой коридор.
Гром, увидев носилки, поднял такой вой, что у меня в груди что-то сжалось. Он не рвался к ним, не прыгал — он просто стоял, вытянув шею, и выл этим своим низким, протяжным голосом, от которого у людей обычно бегут мурашки.
— Тсс, Гром, — Света попыталась его успокоить, прижимая к себе. — Живой дед, живой… Видишь? В больницу поедет, лечиться.
Он моргнул, будто пытаясь понять, правда ли «живой», потом, не сводя глаз с носилок, медленно сел.
Медик, проходя мимо, машинально погладил его по голове:
— Молодец, дружок.
Я почему-то был уверен, что именно это «молодец» он запомнит, а не все наши обсуждения.
Когда машины уехали, двор ещё долго не расходился. Люди обожают обсуждать беду, пока она ещё не успела остыть.
— Хорошо, что газовиков позвали, — говорили одни.
— Хорошо, что ключи были, — вздыхали другие.
— Хорошо, что он в дверь не вошёл, а то бы… — кто-то неопределённо махнул рукой, не договорив.
Света стояла рядом со мной, всё ещё держа поводок двумя руками.
— Пётр, — тихо сказала она, — а если бы я сегодня одна шла, без вас… я бы всё равно его тащила.
— И что тогда? — спросил я.
Она пожал плечами, глядя на Грома:
— Ну, зашли бы. Я бы провоняла газом, но решила бы, что «всё как всегда, дом старый». К деду бы не поднялась, потому что «вдруг спит, неудобно тревожить».
Она глубоко вздохнула:
— И лежал бы он там дальше, пока…
Договорить было не нужно.
Гром в этот момент опустил голову ей на колени, как будто понимал, что разговор идёт про него.
— Это же просто собака, да? — продолжила она, полусаркастически. — Ему какая разница, кто там сверху.
— Ему — большая, — сказал я. — Для него этот дом — как коробка с запахами. Он знает, как каждый день пахнет подъезд, какие люди, на каком этаже что жарят и кто когда выносит мусор.
Я посмотрел на Грома:
— И вдруг в этой коробке меняется один запах. Исчезает Степаныч, появляется газ. Хозяйка напрягается, дверь дышит по-другому. У него на всё это одна реакция — «туда не хожу».
Света кивнула.
— А мы, — продолжил я, — вместо того, чтобы спросить: «почему», начинаем тянуть: «домой, не позорь, не выдумывай».
Я улыбнулся краем губ:
— Вы заметили, сколько времени мы готовы спорить с собакой, чтобы не позвонить в одну службу и не спросить: «у вас всё нормально?».
Она вздохнула:
— Да. Я же три дня думала, что он «дурит».
— Он, может, и дурил немного, — сказал я. — Но именно этим дурением он спас многоквартирный дом от очень нехорошего финала.
Через пару дней я зашёл к Николая Петровичу в больницу — меня туда пропустили как «почти родственника по собакам».
Он был бледный, похудевший, но вполне живой. Говорил медленно, но шутки отпускал.
— Да чёрт меня дёрнул, — ворчал он. — Поставил кашу, пошёл за солью, а ноги не пошли. Вот и вся история.
На слова про собаку он улыбнулся:
— Мой-то рыжий герой? Гром-то? Я его с печеньем ждал каждый вечер. Думаю: чего это он не приходит?
Он помолчал и добавил:
— Ничего, поправлюсь — сам его печеньем завалю.
Я подумал, что печенье — не самая полезная еда для собак в его возрасте, но спорить не стал. Есть моменты, когда главным лекарством становится не диета, а обещание.
Когда я в следующий раз встретил Грома у подъезда, всё было иначе.
Он спокойно вошёл в дверь, понюхал ступеньку, по привычке задержался на пятом этаже, посмотрел на закрытую дверь — уже без газа, но с новым замком. Потом сел, тихо вздохнул и пошёл дальше.
— Видите, — сказала Света. — Теперь заходит.
— Ну да, — кивнул я. — Миссия временно завершена.
Она улыбнулась:
— Я вот к чему… Если он ещё когда-нибудь у подъезда упрётся, я сначала подумаю, а потом тянуть буду.
Гром словно специально в этот момент обернулся на меня, встряхнул ушами и пошёл по лестнице дальше, деловито постукивая когтями по ступенькам.
Иногда люди спрашивают меня:
— Пётр, а правда, что собаки чувствуют смерть, беду, катастрофы?
Я всегда отвечаю примерно так:
Собаки ничего не знают про смерть, пенсионный возраст, давление в трубах и действующую инструкцию МЧС.
Они знают другое:
как пахнет «как всегда» — и как пахнет «что-то пошло не так».
Им не стыдно остановиться у подъезда и сказать всем своим видом:
«Я туда не пойду, и вы тоже подумайте».
Мы же, взрослые, с высшим образованием, любим делать наоборот:
«Мне страшно, но я зайду, потому что неудобно, люди же смотрят».
И каждый раз, когда я вижу собаку, которая отказывается идти куда-то, где человеку «немного тревожно, но я же не псих какой-то», я вспоминаю Грома у того подъезда.
Как он лежал на мокром асфальте и сцеплялся лапами за землю,
как тянул носом запах сквозь щель под дверью,
как выл потом внизу, когда его старого друга увозили на носилках.
И думаю:
может быть, иногда лучший домофон — это собака, которая сказала «нет»,
и ветеринар, который вовремя остановился и её услышал.