Он вошел в кабинет и сел в кресло так, будто принес и осторожно поставил рядом с собой невидимый, но очень тяжелый предмет. Михаил, 36 лет. Оператор установок, человек, который две смены подряд обеспечивает бесперебойность сложных систем, а потом две смены живет, пытаясь предотвратить аварию в собственной душе. Его поза была рассказом: спина прямая, гиперответственность, вколоченная в позвонки, а взгляд — напряженный, сканирующий пространство на предмет инструкций, которые он, возможно, уже нарушил, просто переступив порог.
«Я становлюсь агрессивным и тревожным», — сказал он. Его психика, как перегруженный сервер, постоянно сканировала среду на предмет угрозы совершить ошибку. Это не просто сомнение — это глубинная установка, сформированная в атмосфере, где правила были непредсказуемы, а последствия болезненны. Его описание семьи — мама, дед, алкоголь — рисовало картину хаотичного мира детства. Ребенок в таком мире делает парадоксальный вывод: «Если я буду идеально контролировать себя и все вокруг, хаос прекратится». Взрослый Михаил стал этим «контролером», но цена — невозможность расслабиться, страх любого спонтанного шага как потенциальной ошибки.
Его работа — «двое через двое» — идеальная метафора для его психики. Двое суток полного контроля, включенности, ясных процедур. И двое суток вынужденного «простоя» — встречи с самим собой, с той пустотой и одиночеством, которые он, лишенный рабочей инструкции, заполнить не умеет. Он сказал: «Мне там комфортно». И это правда. Работа — единственное место, где его гиперконтроль социально одобрен и полезен. Дом же — место регресса, где он снова становится тем мальчиком, который ходит по минному полю настроений матери.
Когда мы пошли по воспоминаниям, его бессознательное выбрало не дом, не школу, а лес и поле. Пространство свободы, которого не было уже давно в душе. И там — ребенок- веселый выдумщик. Это было ключевое открытие. Его настоящая, не травмированная суть — не «ленивый» и не «зажатый», а творческий, легкий, способный создавать свои миры. Но этот ребенок был одинок. И тут, в кабинете, случился первый акт глубокого само-прощения. Михаил-взрослый, глядя на того мальчика, произнес: «Он не виноват, что ему одиноко. Это не его вина». В этот момент он психологически отделил чувство стыда (я плохой, поэтому одинок) от факта одиночества как обстоятельства, в котором оказался ребенок. Это разделение — основа исцеления травмы.
Затем появились фигуры отца, матери, деда. Образ отца, Алексея, улыбающегося и говорящего «Я тобой горжусь», — это воспоминание как создание внутренней поддерживающей фигуры, которой, вероятно, остро не хватало. Его психика, как мудрый режиссер, стала создавать недостающий ресурс во время сеанса. Это показало огромный потенциал к самоисцелению.
Но главный конфликт лежал глубже. Михаил говорил: «Мне стыдно, что я не добился большего…». Философски это вопрос к экзистенциальной состоятельности. Он сравнивал себя с мифическим «взрослым», который должен был состояться к 36 годам, а именно семья, дети. Его стыд — это ярость на себя за то, что он не соответствует этому внутреннему идеалу, который, по сути, является попыткой достроить надежную фигуру, которой не было. Его одиночество и отсутствие отношений — не причина стыда, а его следствие. Как можно пригласить кого-то в свою жизнь, когда внутри звучит перманентная сирена: «Внимание! Возможна ошибка!»?
В конце сеанса мы создали помогающий ключ. Не как волшебную таблетку, а как философский инструмент. Определенное движение тела (не буду раскрывать все нюансы работы) и фраза, которая известна только ему — это не приказ. Это приглашение к действию вопреки. Вопреки тревоге, вопреки голосу, предрекающему провал, вопреки гравитации стыда. Это жест, который соединяет телесное (движение тела), вербальное (фраза) и интенциональное (решимость). Он нужен был, чтобы создать мост между тем веселым, сильным «Я» из ресурсного леса поля и Михаилом, который застрял между диваном и работой.
Как я провела этот сеанс? Не как техник, а как проводник и со-исследователь. Задача была не «проанализировать» его, а помочь ему увидеть и ощутить ландшафт собственной психики — не как поле боя, а как территорию, где есть заброшенные, но цветущие участки (поле веселого выдумщика), суровые руины (травма) и ресурсы, которые можно воздвигнуть самому (образ отца). Сеанс был как путешествие к источнику его истинной природы, а не только к корню боли.
Я лишь задавала направление, а он — шел по тропинкам своей памяти и воображения. Мои комментарии были не интерпретациями, а способом придать смысл и связность тому, что он уже почувствовал. Помочь перевести язык ощущений («давит в груди», «скованность») и образов на язык понимания.
Он ушел, сделав то самое движение телом, о котором знает только лишь он один и это будет его первой ступенькой обучения – возвращением к себе. Не с решенными проблемами, а с новым вопросом, заданным самому себе: «А что, если я — не только тюремщик в крепости своих страхов, но и тот самый художник, который может нарисовать на стенах этой крепости дверь?» Терапия — это часто не поиск ответов, а изменение качества вопросов, которые человек себе задает. Его вопрос теперь звучал не как «В чем моя вина?», а как «Куда я хочу решиться пойти?». И в этом — вся разница.
Читай статьи