Колесо отвалилось прямо перед дверью поликлиники. Муж громко выругался, а потом обернулся и зло крикнул жене: «Одни проблемы от тебя!»
Костя держал в руке пластмассовый кружок с резиной. Его взгляд, острый и раскаленный, вонзился в Алину.
Она смотрела, не моргая, на искаженное привычной злостью лицо мужа. Горло сжало. Они не дошли до входа в поликлинику каких-то пять шагов. Колесо бэушной коляски — его же выбора — покатилось по асфальту, описало дугу и застыло у чьего-то ботинка.
Почувствовав волну напряжения от матери, захныкал на руках у Алины годовалый Ярослав. Она прижала его к себе, теплого и беззащитного, пока Костя пошёл за колесом.
Возвращался муж медленно, с тягучей неохотой человека, которого заставили делать то, что ниже его достоинства.
— Ну что, нельзя аккуратнее? Вечно в такие истории влипаешь.
— Какие истории? Это ты настаивал на этой рухляди.
— Ладно тебе… — Он махнул рукой, присел, стал тыкать осью в ступицу.
Ничего не выходило. С каждой неудачной попыткой он пыхтел громче, багровел. Проходящий мимо мужчина в рабочей куртке приостановился.
— Не помочь?
— Я сам! — рявкнул Костя и зло посмотрел на Алину, будто это она виновата, что их увидели в таком положении.
Мужчина пожал плечами и пошёл дальше. Но на повороте ещё раз обернулся и некоторое время смотрел на них. Этого взгляда Алине хватило, чтобы почувствовать себя ещё более неловко.
Костя швырнул колесо в коляску, грубо сложил её и потащил к поликлинике. Алина шла за ним, неся сына. Спина ныла от напряжения.
«Не за этого же...», — бесшумно шевелились губы. Тот мужчина, за которого она когда-то вышла замуж, исчез. Словно его и не было. Остался только этот — чужой, злой, с побледневшими от ярости скулами.
В очереди к врачу Костя то и дело выскальзывал на улицу — покурить, позвонить, просто подышать. Возвращался оттуда еще более раздраженным, принося с собой запах табака и холодного воздуха. Духота, визг чужих детей, казенные стены — всё это действовало ему на нервы.
— До вечера тут проторчим. И это в мой выходной, — бросал он, подходя к жене и сыну.
— Терпения немного, скоро Ярика вызовут.
— Терпения? У меня его на такое нет.
Он разворачивался и снова уходил. Алина качала сына, смотрела на затёртый пол коридора и думала о том, как же изменился Костя с рождением Ярика. Этот человек, напряжённый и озлобленный, был чужим.
На обратном пути муж нес сломанную коляску, она — ребенка и сумку с бутылочками из молочной кухни.
— Так и не починил?
— Чем? Зубами? — огрызнулся он. — Дома разберусь. Ты бы лучше смотрела, куда едешь.
Он молча заиграл скулами. Его молчание было тяжелее крика.
В троллейбусе Костя первым протиснулся в салон, занял освободившееся сиденье, поставив между колен коляску. Алина встала рядом, цепляясь одной рукой за поручень, прижимая к себе Ярика. Троллейбус дернулся с места.
— Мужчина, девушке с дитём место уступите! — строго сказала седая женщина у окна.
— Какое ваше дело? — Костя даже не повернул головы. — У меня коляска.
— Я постою, всё в порядке, — поспешно улыбнулась Алина, ловя сочувствующий взгляд старушки.
В этот момент кто-то легко коснулся ее локтя.
— Присаживайтесь, пожалуйста.
Она обернулась. Тот самый мужчина в рабочей куртке.
— Спасибо, нам скоро выходить…
— Садитесь. Ребенка жалко.
Она села, и тело затрепетало от внезапного облегчения. Мужчина встал рядом, прислонившись к поручню. Костя, увидев это, побагровел так, что даже затылок покраснел. Он сжимал ручки коляски, и, казалось, вот-вот лопнут вены на его висках.
Весь остаток пути Алина ловила на себе и на Косте осуждающие взгляды пассажиров. Они были адресованы ему, но жгли ее щеки.
На их остановке Костя, не оглядываясь, вынес коляску и замер у ларька, закуривая. Алина выходила последней. Форменная куртка снова мелькнула рядом: сильная, жилистая рука поддержала ее под локоть, когда она сходила с подножки.
— Спасибо вам, — сказала она, и голос дрогнул.
— Пустяки. Берегите себя.
Он улыбнулся и, будто невзначай, сунул ей в пальцы кусочек картона, прежде чем раствориться в толпе. Алина развернула его уже на тротуаре.
Крупными, чуть угловатыми буквами было выведено: «РЕМОНТ КОЛЯСОК. ВЫЕЗД. Сергей Морозов».
Костя подошел, выпустил дым ей прямо в лицо.
— Ну что, познакомились? Телефончик твой новый друг уже спросил?
— Он меня просто поддержал, когда троллейбус дернулся. А ты даже места не уступил.
— Ага, поддержал! — передразнил он её. — А я, между прочим, твою развалюху тут волоку. Без меня бы ревела на остановке.
— Без тебя люди бы помогли.
— Люди! — Он фыркнул, раздавил окурок и пошёл прочь, к пивному ларьку на углу.
Он не оборачивался. Был уверен, что она подождёт. Она всегда ждала.
Алина постояла, прижимая к себе сонного Ярика. Пакет впивался в пальцы, а у ног лежала сломанная коляска. И вдруг она ясно поняла: всё. Хватит. Больше не будет этой вечной беготни вокруг его настроения, этого чувства, что ты ему мешаешь просто своим существованием.
Надо было что-то делать. Она вздохнула, прислонила сломанную коляску к лавочке, взяла пакет и пошла в магазин через дорогу.
Купила детский творожок, йогурты. И почти на автомате — пачку сосисок, которые любит Костя. Потом смотрела на них в пакете и думала: зачем? Привычка — страшная сила.
Вернувшись, она не нашла мужа на лавочке. Присела, дала сыну сушку. И тут заметила собаку. Небольшую, рыжую, с сединой на морде. Та сидела в метре и смотрела на неё умными, спокойными глазами. Потом подошла, обнюхала её ботинок и легла рядом, положив голову на лапы. Как будто всегда здесь лежала.
Костя пришёл минут через сорок. Шёл, пошатываясь, в руке болталась почти пустая пивная бутылка.
— О, героиня! Сама справилась? — голос у него был хриплый, наглый.
— Пойдём домой, Костя. Надо поговорить.
— Опять? Про то, какой я плохой? Надоело.
Лицо его перекосила злая гримаса. Он резко шагнул к Алине вплотную, и его дыхание — густое, прокисшее от пива и табака — ударило ей и Ярику в лицо.
Ярик испуганно вздрогнул и захныкал. И тут между ними встала рыжая собака. Не залаяла, а лишь встала и зарычала — низко, по-звериному.
Костя отпрянул.
— Твоя что ли? — неуверенно спросил он. — Охрану уже завела... Ладно, дома разберёмся.
Костя зашагал к подъезду, но походка у него была уже не такая уверенная, как раньше.
Алина достала из пакета сосиску, очистила и протянула собаке.
— На, — сказала она. — Спасибо тебе.
Собака осторожно взяла угощение, съела и положила голову ей на ногу.
Она погладила её по голове между ушами.
— Пойдём со мной, — тихо сказала Алина, вставая. Она взяла пакет, поправила Ярика на руке и посмотрела на собаку. Та встала, махнула хвостом и пошла рядом, до самого подъезда, а потом и в лифт.
Дома Костя плюхнулся на диван, включил телевизор. Алина покормила сына, уложила спать. Собака улеглась на коврик в прихожей, наблюдая. Потом Алина достала с антресоли большую спортивную сумку.
Муж вошёл, когда она застёгивала молнию.
— Это ещё что?
— Уходи, Костя.
— Ты... Ты меня выгоняешь?
— Да. Мне надоело бояться.
— Одна останешься? С собакой и тем мужиком из троллейбуса? — Он рванулся к ней, замахнулся.
В этот миг из прихожей метнулась рыжая молния. Собака встала между ними, прижав уши к голове и замерла в готовности к прыжку, издавая рык, от которого стынет кровь. Костя замер.
Увидел глаза жены — в них не было ни капли страха, только усталая, железная решимость. Его мир рухнул. Вся его власть растаяла, как дым. И вместе с ней ушла и его уверенность, и её бесконечное терпение.
Его злость, ещё секунду назад клокотавшая в жилах, резко скукожилась от ледяного страха. Собачий оскал был в сантиметрах от его ноги.
— Ладно… — прошипел он, хватая сумку. — Пожалеешь.
— Не пожалею, — чётко, по слогам, сказала Алина, впервые глядя ему прямо в глаза.
Он вышел. Дверь с грохотом закрылась, и в квартире воцарилась непривычная, звенящая тишина.
Алина опустилась на пол рядом с собакой, обняла её за шею и разревелась. Она плакала от накопившейся усталости, от страха, который наконец отпустил. Плакала, и вместе со слезами уходила та скованность, что годами сидела у неё в груди.
Позже, на кухне, она заварила чай. На столе лежала визитка мастера по ремонту колясок. Собака спала на коврике, свернувшись калачиком, и во сне подрагивала лапой.
Завтра. Завтра она позвонит Сергею насчёт ремонта коляски. Купит корм и ошейник. Имя «Верба» ей нравилось — простое, весеннее.
Жизнь не обещала стать простой. Но теперь она, с этим тихим домом и спящей у ног собакой, наконец принадлежала ей. И это было главное.
Знакомо ли вам чувство, когда терпеть уже нет сил? Таких историй, увы, много. Если вам есть что сказать, расскажите в комментариях — поддержим друг друга словом.
Чтобы не пропустить новые рассказы, подписывайтесь на канал Колесница судеб. Рассказы в Дзен | Одноклассники | Max