Все, что было раньше – безнадежные долги, пустота в квартире после ее ухода, гнетущее одиночество среди новогоднего веселья – все это отступило, стало просто шумом где-то далеко, за плотной стеной собственного отчаяния. Оставался только ночной лес, сизое небо между черными ветвями и грубая веревка в непослушных пальцах.
Толик выбрал дерево старательно, почти скрупулезно. Ствол был мощный, надежный. Ветка, отходящая почти горизонтально, – толстая и сухая, без лишних сучков. Она не подведет. Он перекинул через нее веревку, и та лениво сползла вниз, легонько задев его по щеке. Прикосновение было ледяным и чужим.
Он принялся вязать узел. Пальцы, окоченевшие от холода и волнения, не слушались. Простая схема, которую он с таким старанием разглядывал на экране телефона всего час назад, теперь казалась высшей математикой. Петля выходила кривой, неубедительной.
Именно тогда его и посетила эта забавная, отстраненная мысль. Мало кто из висельников, наверное, умеет обращаться с веревкой по-настоящему. Никто не учит этому специально. Все осваивают ремесло за несколько минут до финального акта. Вот уж правда – век живи, век учись. Даже здесь, на краю. Он тихо фыркнул, и пар от дыхания повис в воздухе облачком, тут же растворившимся в темноте.
Кое-как узел был завязан. Он потянул за свободный конец, проверяя надежность. Петля сузилась, послушно скользнув по веревке. Получилось. Теперь оставалось последнее.
Толик сунул голову в холодное плетеное кольцо. Шершавая поверхность щекотала кожу за ухом. Он сделал шаг вперед, чтобы выбрать слабину, и тут же понял свою ошибку.
Под ногами был только глубокий, нетронутый снег и промерзлая земля. Ни пня, ни камня, ни старого замшелого колоды – ничего, с чего можно было бы шагнуть в пустоту. Он не учел этого. В своих мыслях он сразу представлял себе кульминационный прыжок, а не бытовые приготовления. Ирония снова кольнула его где-то внутри: он тщательно спланировал смерть, но забыл про табуретку.
С нелепой надеждой он стал водить взглядом по белесому пространству вокруг. Может, валяется какое-нибудь бревно? Или можно притащить обломок дерева? Он повернулся, пытаясь осмотреться, и петля неприятно натянулась на его шее, заставив кашлянуть.
И тут в лесной тишине, густой и, как ему казалось, абсолютной, раздался голос.
– Эх ты ж, твою мать…
Голос был низким, хрипловатым от мороза и откровенно злым. Он прозвучал так внезапно и так не вязался с торжественной мрачностью момента, что Толик вздрогнул всем телом. Резкое движение заставило петлю дернуться и плотнее облечь горло. Он подавился, схватился руками за веревку, чтобы ослабить давление. Сердце, будто уснувшее было, вдруг заколотилось с бешеной силой, громко стуча в висках.
– Чтоб у них все копыта поотлетали! Вот же дурни! Да чтоб тебя…
Послышался глухой, мягкий удар – что-то большое и тяжелое плюхнулось в снег. Потом неразборчивое, булькающее бормотание, в котором лишь иногда проскальзывали знакомые крепкие слова. Толик замер, не в силах пошевелиться. Мысли путались. Кто? Лесник? Пьяный? Еще один… такой же, как он?
Тут его осенила вторая нелепая мысль. Он, человек, который вот-вот должен был добровольно уйти из жизни, которого, по логике вещей, уже ничто не должно пугать, – он застыл в страхе перед каким-то ночным матершинником. Инстинкт самосохранения, казалось бы, отключенный решением, внезапно включился на полную мощность, требуя спрятаться, стать невидимым.
Он судорожно попытался стянуть петлю через голову, но узел, завязанный его же руками, затянулся намертво. То ли он сделал его слишком хорошим, то ли слишком плохим – сейчас было не понять. Он был привязан к дереву в буквальном смысле, как собака.
– Псы копытные, гады гривастые! Ну задам я вам трепку, как только вернусь!
Хруст снега под тяжелыми шагами становился все ближе. Лес был залит странным светом – снег отражал бледное сияние почти полной луны, выглядывавшей из-за рваных облаков. Толик уже мог различать темную, грузную фигуру, пробирающуюся между деревьями. Он перестал дергаться. Что бы это ни было, он ничего не мог изменить. Оставалось только ждать, унизительно и смешно свисая с ветки.
Фигура, не разглядев его в полутьме, приблизилась к самому дереву, споткнулась о скрытый под снегом корень и с громким «Ох!» шлепнулась плашмя в сугроб, буквально в двух шагах от его ног.
– Эх ты ж, зараза! Ну, чтоб вас! О…
Незнакомец, отфыркиваясь, начал подниматься. И тут он заметил ноги. Медленно, с усилием, он поднял голову. Его взгляд пополз вверх по ватным штанам, куртке, остановился на странной веревке, уходящей к шее, и, наконец, встретился с глазами Толика.
Наступила тишина. Незнакомец, тяжело дыша, поднялся во весь рост, отряхнул с одежды снег. Он был очень крупным, широкоплечим. И он был одет… необычно.
Толик молчал, не зная, что можно сказать в такой ситуации. Незнакомец тоже не спешил. Он выжидающе смотрел на Толика, а потом его взгляд еще раз оценивающе скользнул по веревке, от шеи к ветке, от ветки обратно к шее. Казалось, картина складывалась в его голове в единое, вполне понятное целое.
Наконец он тяжело вздохнул, отошел на пару шагов и плюхнулся спиной к соседнему дереву, будто все его силы иссякли.
– Ну и дела… – прохрипел он первым, и в его голосе звучала не злоба, а какая-то вселенская, профессиональная усталость.
Толик развел руками, насколько позволяла петля. Жест вышел жалким и извиняющимся.
– Как-то так…
Незнакомец пристально его разглядывал. А разглядывать было что. Теперь, в лунном свете, костюм виднелся отчетливо. Это был не красный, а глубокий синий, почти фиолетовый кафтан, расшитый по всей поверхности блестками, которые отсвечивали холодными искорками, будто вшитые крошечные льдинки. Широкая оторочка из белого, пушистого меха обрамляла полы и рукава. Та же оторочка украшала высокую шапку, которая сливалась с невероятной, лопатовидной бородой, седой и густой, спадающей до самого пояса. Но больше всего поражал посох. Он лежал рядом в снегу. Он был словно выточен из цельного куха прозрачного голубоватого льда, причудливо резной, и на его вершине держался матовый шар, излучающий очень слабый, но явный внутренний свет.
Человек в синем кафтане вдруг протянул руку в громадной рукавице и провел ею по натянутой веревке, от шеи Толика к ветке. Прикосновение было легким, почти невесомым. Он посмотрел Толику прямо в глаза. Взгляд был усталым, но очень внимательным.
Потом он снова откинулся на дерево.
– Гады… Представляешь? Испугались чего-то, да как понесли! Да ладно бы со мной, так нет же – я даже ногу на приступку не успел поставить! Ну что за глупые животные? Ты их не видел?
Толик хотел отрицательно покачать головой, но петля мешала. Он лишь глухо пробормотал:
– Кого?
– Кони! – с искренним возмущением пояснил старик. – Трое вороных, сани резные. Коней ты моих не видел? Куда они тут могли шарахнуться?
Толик медленно выдохнул.
– Еще коней здесь не хватало…
– Знаешь, очень даже хватает! – огрызнулся старик. – Вот как мне теперь до дома добираться? А?
– Здесь… до опушки недалеко, – с трудом выдавил из себя Толик. – Выйдешь к трассе… там, может, попутка…
– До какого еще города? – перебил его незнакомец с неподделенным раздражением. – Мне домой нужно!
– А ты откуда? – по инерции спросил Толик.
Старик исподлобья покосился на него, и его седые брови гневно поползли вверх. Он будто ждал этого вопроса и одновременно был им искренне оскорблен.
– Я… – он сделал паузу для драматизма, – Дед Мороз.
В его голосе не было ни торжественности, ни пафоса. Только констатация утомительного факта, вроде «Я сантехник» или «Я электрик».
Толик молчал, тупо глядя на него.
– А я Толик, – наконец сказал он, потому что нужно было сказать хоть что-то.
Старик усмехнулся. Усмешка была кривой и обидчивой.
– Не веришь? Ну и не надо. Мне по большому счету все равно. – Он мотнул головой в сторону веревки. – Что ты на меня так вылупился? Думаешь, если я Дед Мороз, то и сматериться не могу? Это еще хорошо, что ты не услышишь, как я буду с этими конями разговаривать, когда до дома доберусь… Там у тебя уши точно в трубочку свернулись бы.
Он замолчал, снова погрузившись в свое горе. Потом тяжело вздохнул, и взгляд его снова стал деловым.
– Ладно, черт с ними. Давай с тобой разбираться, раз уж ты мне под руку попался.
– А что со мной разбираться? – тихо спросил Толик. – Я… с собой сам разберусь.
Старик внимательно, по-новому посмотрел на него. Встал, отряхнул кафтан и подошел вплотную. От него веяло холодом, но не морозным, а каким-то иным, глубоким, как запах далекой звездной ночи.
– Ты каждый день Деда Мороза встречаешь, что ли? – проворчал он. – Ишь ты, какой! Не удивишь тебя ничем! Ладно, хватит. Давай уже свое желание, да пойду я. Правило у меня такое – коли встречу кого из людей, так надо его желание исполнить. Не отменять же его из-за каких-то дурацких лошадей. Давай, не томи.
Толик закрыл глаза. Внутри все было пусто и холодно.
– Нет у меня желаний. Последнее было… – он кивнул на петлю, – но для него пенька не хватило.
Старик прищурился. Кажется, он впервые по-настоящему вгляделся не в ситуацию, а в самого Толика. В его усталые, потухшие глаза. Он что-то там увидел. И усмехнулся уже по-другому – без раздражения, с каким-то странным пониманием.
– А вот не нужно Дедушку обманывать. Вижу я твое желание. Мне даже говорить его не обязательно.
Он наклонился, поднял свой ледяной посох. Шар на конце слабо вспыхнул голубым светом, словно в нем зажгли крошечную спиртовку.
– Вот же оно, – пробормотал старик и ткнул посохом в снег у самых ног Толика.
И что-то произошло с землей.
Она не провалилась и не вздыбилась. Она… расступилась. Снег бесшумно пополз в стороны, как тесто. Из темной щели показалась древесина – не свежая, а темная, потрескавшаяся, покрытая узором из лишайников. Она росла на глазах, вылезая из-под земли все выше, принимая форму, знакомую и нелепую. Слышался тихий скрежет корней и коры.
Через несколько секунд под ногами Толика, плотно прижимая его подошвы, стоял самый обыкновенный, ничем не примечательный старый пень. Ровно такой высоты, какой был нужен. Он врос в это место так естественно, будто дерево спилили здесь десять лет назад.
Толик почувствовал, как натяжение веревки ослабло. Он теперь не висел, а стоял. На пне. Петля все еще охватывала шею, но уже не душила.
Дед Мороз похлопал его по плечу той же рукавицей, что недавно гладила веревку.
– Ну вот, – сказал он просто. – Не знаю, зачем тебе это, но твое желание я исполнил.
Толик смотрел на него, широко раскрыв глаза. Его губы беззвучно шевелились.
– Чего ты там бормочешь? Не разберу.
– Нас… настоящий? – с огромным трудом выдавил Толик. – Правда?
Старик откровенно поморщился, как от зубной боли.
– Ой, хватит уже эту чушь нести! Я же тебе сразу сказал – я Дед Мороз. А то, что ты мне не поверил, так это уже твое дело, меня оно не касается. Неудобно тебе было вешаться – вот тебе пенек. Идеально подогнал, между прочим.
Он бросил насмешливый взгляд на Толика, который все еще стоял столбом, развернулся и, тяжело ступая, побрел дальше в чащу, снова начав бормотать проклятия в адрес сбежавших коней.
Толик смотрел ему вслед. Мозг отказывался верить, но тело чувствовало под ногами твердую, реальную древесину, которой не было тут минуту назад. Постепенно, медленно, как лед весной, внутри него что-то сломалось и потекло. Уголки губ задрожали, потом потянулись вверх.
Он тихо засмеялся. Потом громче. Потом он смеялся так, что тряслась веревка на ветке, и слезы катились из глаз, замерзая на щеках. Он смеялся над абсурдом, над чудом, над самим собой. В самый темный миг своей жизни ему явился волшебник и, вместо того чтобы спасать, просто дал ему табуретку. Это было так чудовищно глупо и так бесконечно прекрасно, что все его горе вдруг съежилось, стало маленьким и смешным, как эта кривая петля.
Он все еще смеялся, когда пальцы нашли узел и стали его развязывать. На этот раз они слушались.
Истерический смех постепенно стих, перейдя в прерывистые всхлипы, а затем и вовсе затих. Тишина вернулась в лес, но теперь она была иной. В ней не было прежней гнетущей пустоты. Теперь она была наполнена звонким, почти осязаемым удивлением.
Толик стоял на пеньке, тяжело дыша. Щеки от смеха и слез горели, а кончик носа замерзал. Он посмотрел на свои руки, все еще сжимавшие веревку. Петля свободно болталась у него на шее – просто толстый шерстяной ошейник, не более. Он снял ее одним неловким движением и швырнул в темноту, за ближайшее дерево. Веревка бесшумно утонула в снегу.
Он спрыгнул на землю. Ноги, привыкшие к невесомости висячего положения, на мгновение подкосились, и он едва удержался, ухватившись за ствол своего дерева. Кора была шершавой и живой. Он глубоко вдохнул. Воздух, который еще недавно казался ему ледяным и непригодным для дыхания, теперь обжигал легкие чистым, резким холодом. Он был полон запаха хвои, мороза и… чего-то еще. Словно после работы электрической пилы – запах свежей, но не деревянной, а какой-то иной, ледяной пыли.
Он резко обернулся туда, куда ушел старик. Тропинки не было, только цепочка глубоких следов, уводящих в чащу. Бездумно, повинуясь сильнейшему внутреннему импульсу, Толик бросился по ним.
Он бежал, спотыкаясь о корни и проваливаясь в снег по колено. В голове стучала одна мысль: «Настоящий. Он настоящий». Все остальное – долги, одиночество, стыд – отступило, стало мелким и далеким, как узор на окне. Сейчас существовало только это погоня за уходящим чудом.
– Подожди!
Его голос, хриплый от недавнего смеха и крика, сорвался с губ и затерялся среди деревьев.
Он пробежал еще с десяток метров и увидел его. Дед Мороз стоял на небольшой поляне, прислонившись посохом к старой ели. Он что-то негромко бормотал, разглядывая небо, будто высчитывая маршрут по звездам. На крик он медленно, нехотя повернул голову.
– Чего тебе еще? – спросил он, и в голосе снова зазвучало привычное раздражение, но теперь к нему примешивалась усталость. – Пенька мало? Хочешь, целую лавку под твои ноги выращу?
Толик, задыхаясь, остановился в двух шагах. Он не знал, что сказать. Спросить «как»? Потребовать доказательств? Выглядеть при этом полным идиотом? Вместо этого он просто выдохнул:
– Ты… ты же настоящий!
Дед Мороз тяжело вздохнул, так что его борода колыхнулась.
– Да сколько можно, отец мой! Настоящий, настоящий! В третий раз уже! Твою мать, да я сам лучше знаю, настоящий я или нет! Нет, ну это ж надо! – Он ткнул посохом в снег. – Ты чего бежишь-то? Делать тебе нечего?
– Я… – Толик запнулся. Логичного ответа не было. – Я хотел… сказать спасибо.
Старик прищурился, изучающе глядя на него.
– За пенек? – в его голосе прозвучала плохо скрываемая ирония. – Не за что. Ремонт не гарантирую. Если сгниет – второй раз бесплатно не сделаю, имей в виду.
– Нет, не за пенек! – выпалил Толик. – За… за все.
– За все, – без выражения повторил Дед Мороз. Он помолчал, а потом спросил вдруг совсем другим тоном, тише и как бы между прочим: – И что это «все»?
Толик замолчал. Он посмотрел на свои валенки, на снег, на ветви елей, черные на фоне сизого неба. «Все» – это была пустота, из которой он только что выбрался. О ней нельзя было говорить вслух, особенно с этим ворчуном в синем кафтане.
– Ладно, не надо, – махнул рукой старик, видя его замешательство. – Вижу я, что «все». На рожах у вас, у людей, одно и то же «все» написано, когда ко мне в лес ночью приплетаетесь. Тоска, значит.
Он оттолкнулся от ели и сделал шаг вперед. Теперь они стояли совсем близко.
– И что ты теперь будешь делать, Толик? – спросил он, и в вопросе не было ни жалости, ни снисхождения. Был простой, почти профессиональный интерес.
– Не знаю, – честно ответил Толик. – Идти… домой, наверное.
– Ну, иди, – кивнул Дед Мороз. – А то замерзнешь тут. Иди, нагрейся. Чайку с чем покрепче. У тебя же дома, поди, тоже елка стоит? Гирлянды мигают?
Толик потупился. Дома стояла пыльная, искусственная елка в углу, которую он в этом году даже не стал доставать из кладовки. Гильдия одиночества и поражения.
– Нет, – тихо сказал он. – Не стоит.
Дед Мороз что-то хмыкнул – не то сочувственно, не то презрительно.
– Ну, вот как раз беда-то и есть, – проворчал он. – Во всем «не стоит». Ни елка не стоит, ни жизнь не стоит. Тьфу.
Он вдруг сгреб с еловой лапы пушистую шапку снега, сжал ее в своей огромной рукавице. Снег не растаял и не просыпался сквозь пальцы. Он будто стал плотнее, сжался в комок. Старик что-то прошептал ему на ухо, от чего Толику послышался легкий, едва уловимый звон, будто ударили по хрустальному бокалу. Потом он протянул этот снежный комок Толику.
– На, держи.
Толик машинально взял. Комок был холодным, но холод этот был не обжигающим, а ровным, спокойным. Он не таял.
– Это… что это?
– Сувенир, – отрезал Дед Мороз. – На память. Чтобы не думал, что тебе все привиделось. Как донесешь до дома – положи на тарелку. На окно. И иди спать.
– Что с ним будет? – с любопытством разглядывая комок, спросил Толик.
– Увидишь. Может, станет чем-то. А может, так и останется комком снега. Зависит не от него. Иди уже.
Толик сжал в ладони холодный сверток. Внутри у него что-то дрогнуло, перевернулось.
– А тебе… как домой? Коней так и не нашли.
Дед Мороз мрачно фыркнул.
– Найду. Они далеко не уйдут. Органы у них не железные, погреться захотят. А там и следы найду. – Он посмотрел на Толика уже без раздражения, строго и прямо. – У каждого своя дорога, мил человек. У меня – вот такая. У тебя – обратно, к трассе. Так что давай, сворачивайся. И с наступающим тебя, кстати.
Он сказал это последнее так буднично, как говорят «будь здоров» или «счастливо оставаться». И развернулся, чтобы уйти.
– Постой! – снова крикнул ему вдогонку Толик. – А… а если что? Если… если «все» снова вернется?
Дед Мороз остановился, но не обернулся. Видны были только его широкая спина в синем кафтане и клубы пара от дыхания.
– Вернется – разберись, – прозвучал его голос, приглушенный расстоянием. – Тебе пенек волшебный понадобился, я тебе пенек сделал. Больше фокусов не будет. Волшебство – оно одноразовое. Вся остальная работа – твоя. Понял?
Он не стал ждать ответа, махнул рукой и зашагал дальше, быстро растворяясь в переплетении стволов и теней. На этот раз Толик не побежал за ним. Он стоял и смотрел, как следы на снегу уводят в глубь леса, туда, где уже не было тропинок.
Он простоял так, может, минуту, может, пять. Потом разжал ладонь и посмотрел на снежный комок. Он лежал, идеально круглый, не тая. Толик осторожно положил его во внутренний карман куртки, почувствовав приятную прохладу у груди.
Он повернулся и пошел к опушке, к мигающим огням далекой трассы. Шаг его был уже не таким тяжелым. За спиной, в глубине леса, ему вдруг снова почудился сдержанный, хрипловатый голос, ворчащий на непослушных коней. Толик улыбнулся.
Он вышел из леса. Вдали, на шоссе, промчалась фура, осветив на миг снежный откос длинным лучом фар. Дорога домой была долгой и холодной. Но в кармане у него лежал кусочек самого настоящего чуда, которое только что материлось и жаловалось на жизнь. И этого, как ни странно, было достаточно, чтобы идти.
Дорога от опушки до трассы заняла не больше двадцати минут, но эти минуты растянулись в странное, безвременное путешествие. Толик шел, не ощущая ни усталости, ни холода, хотя мороз крепчал, и звезды на потемневшем небе кололи глаза своей ледяной яркостью. Он шел, и внутри у него тихо звенело. Это был не звук, а чувство — смутное, неуловимое, как эхо от того ледяного звона, что он слышал, когда Дед Мороз что-то шептал снежному комку.
Он вышел на обочину асфальтовой дороги. Машин почти не было — глухая ночь под Новый год. Вдалеке, над городом, висело багровое зарево уличного света. Он повернул голову и в последний раз посмотрел на темный массив леса. Оттуда больше не доносилось ни звука. Лес стоял молчаливый и безразличный, будто ничего необычного в эту ночь в его глубинах не происходило.
Подождав еще с десяток минут, Толик поймал редкую попутку — старенькую «Ладу», возвращавшуюся в город с дачи. Водитель, хмурый мужчина, пахнувший мандаринами и слабым запахом алкоголя, кряхтя, разрешил сесть.
– Праздник, а ты пешком, – пробурчал он, трогаясь. – Машину угнали?
– Нет, – честно ответил Толик. – В лесу был.
Водитель покосился на него, на его заиндевевшие брови и пустой взгляд.
– В лесу… Ну ты даешь. Шашлыки жарил, что ли? Один?
Толик вдруг представил, как жарит шашлык на той поляне, где стоял Дед Мороз, и почти рассмеялся снова.
– Нет. Встречал.
– Кого это в такую рань? Деда Мороза? – фыркнул водитель, включая третью передачу.
Толик молча кивнул, глядя в темное окно, где отражалось его собственное бледное лицо.
– То-то я смотрю, без подарков, – усмехнулся тот, удовлетворившись простым объяснением «странный чудак» и погрузившись в созерцание дороги.
В городе было пустынно. Фонари лили на снег желтый, неестественный свет. В редких окнах горели гирлянды. Где-то хлопнула петарда, и звук покатился по спящим улицам, одинокий и резкий. Толик вышел у своего пятиэтажного дома. Подъезд встретил его знакомым запахом сырости, пыли и старого линолеума. Он поднялся на третий этаж, ключ скрипнул в замке, дверь открылась внутрь темноты и тишины.
Он вошел и замер на пороге. Квартира была ледяной. Он забыл включить электрообогреватель, уходя. Воздух стоял неподвижный, спертый, пахнущий одиночеством. Он щелкнул выключателем. Свет от люстры-тарелки упал на знакомый до боли пейзаж: потертый диван, стол с ноутбуком и пустой кружкой, книжная полка, заставленная не книгами, а старыми бумагами и хламом. Ни елки, ни мишуры. Никаких признаков праздника. Только календарь на стене, где сегодняшняя дата была обведена красным кружком — немой свидетель его прежнего плана.
Он медленно снял куртку. Потом осторожно засунул руку во внутренний карман. Комок был на месте. Он вынул его и положил на ладонь. Снег не растаял. Наоборот, в тепле квартиры он казался еще более плотным, матовым, будто его выточили из куска белого мрамора. Он был холодным, но холод этот был приятным, успокаивающим.
Толик вспомнил слова: «Положи на тарелку. На окно». Он нашел на кухне маленькую фарфоровую блюдечку, стер с нее пыль, принес в комнату и поставил на подоконник. Осторожно, как драгоценность, переложил на нее снежный комок. Тот лежал, нисколько не меняясь. Толик выключил свет в комнате.
Луны из-за дома видно не было, но свет от уличного фонаря, пробиваясь сквозь морозные узоры на стекле, падал на блюдечко. И тут Толик увидел, что комок не просто белый. В его глубине, совсем чуть-чуть, светились крошечные, едва заметные искорки. Те самые, что были на кафтане. Холодный, синеватый свет. Он моргнул — искорки все еще были там. Не горели, а именно светились изнутри, как далекие звезды в миниатюре.
Он смотрел на этот кусочек лесного чуда, лежащий на дешевом фарфоре посреди убогой комнаты, и чувствовал, как внутри чтото окончательно отпускает. Истерика прошла. Осталась глубокая, изможденная ясность.
Он сел на стул напротив окна, не раздеваясь. Усталость накатила внезапно, костная, вымывающая все мысли. Он не стал бороться с ней. Просто сидел и смотрел то на светящийся комок, то на темные квадраты окон домов напротив, где у других людей в эту ночь, наверное, были елки, гости, смех.
«Волшебство – оно одноразовое. Вся остальная работа – твоя».
Слова пришли в голову сами, отчетливые, как будто их только что произнесли у него за спиной. Он кивнул, будто в ответ невидимому собеседнику. Да. Одноразовое. Ему дали пенек, чтобы он не повесился. Дали комок, чтобы он не считал все сном. Больше никаких чудес не будет. Не прилетит волшебник и не разгребет за него груды неоплаченных счетов, не вернет ушедшую любовь, не наполнит пустоту в душе готовыми смыслами. Все это, если и случится, будет уже его собственной работой. Трудной, медленной, скучной.
Но теперь, глядя на тихое сияние в блюдечке, он понимал одну простую вещь: эта работа возможна. Потому что мир, оказывается, устроен не так, как он думал. В нем есть место для пеньков, которые вырастают из-под земли за секунду. Для ворчащих стариков в синих кафтанах, которые теряют коней и матерится. А значит, в нем может найтись место и для чего-то еще. Для чего-то своего.
Он встал, подошел к окну и приложил ладонь к холодному стеклу рядом с блюдечком. Потом повернулся и, наконец, начал раздеваться. Снял промокшие валенки, поставил сушиться у батареи. Включил на кухне маленький, старенький электрообогреватель. Заварил в той же пустой кружке пакетик черного чая. Действия были механическими, бытовыми, но в каждом из них не было прежней тоскливой автоматичности. Была простая необходимость. Позаботиться о себе. Потому что он вернулся. Потому что он решил вернуться.
Он выпил чай, стоя у окна. Комок продолжал тихо светиться. Толик потянулся и закрыл штору, оставив лишь узкую щель. Пусть светит себе там, для себя. Он лег на диван, накрылся тяжелым одеялом. Глаза сами закрывались. Последним, что он видел перед сном, была тонкая полоска света из-под шторы, в которой мерцали пылинки.
Он уснул сразу, крепко и без снов. А на подоконнике, на фарфоровой блюдечке, лежал кусочек новогодней ночи, принесенный из леса. И он не таял.
Он проснулся от далекого, но настойчивого гула. Лежал неподвижно несколько секунд, не понимая, где находится. Потом сознание вернулось, принеся с собой воспоминание о лесе, о веревке, о синем кафтане и о светящемся комке на окне.
Гул оказался шумом города, пробивающимся сквозь двойные рамы. Новогоднее утро. В квартире было холодно, но уже не леденяще. Обогреватель на кухне тихо потрескивал. Толик поднялся с дивана. Тело ныло, как после долгой тяжелой работы, но в голове была непривычная ясность. Пустота, заполненная не отчаянием, а тишиной.
Первым делом он взглянул на окно. Штора была прикрыта. Он медленно подошел и отдернул ее.
На фарфоровой блюдечке лежал комок снега. Он не растаял. Более того, при дневном свете он выглядел еще более необычно. Это уже не был просто комок. Он имел почти идеальную сферическую форму, а его поверхность, матовая и пористая ночью, теперь казалась гладкой, покрытой сложным, едва уловимым узором — как будто это был крошечный астероид, слепленный из лунной пыли и звездного света. Внутри, в самой глубине, все так же мерцали те самые синеватые искорки, теперь похожие на далекие галактики, запертые в стеклянном шаре.
Толик осторожно прикоснулся пальцем. Холод был прежним — ровным, сухим, не леденящим. Он отошел от окна, оставил комок в покое. Это был факт. Неоспоримый аргумент против вчерашнего безумия, лежащий на блюдечке из «Ашана».
Он принялся за обычные утренние дела, но каждое действие теперь имело новый оттенок. Кипятил воду для чая — и смотрел, как пузырьки поднимаются со дна чайника, и это казалось маленьким чудом. Умывался ледяной водой — и чувствовал, как кожа оживает, и это было важно. Он даже вытер пыль со стола, сгреб в кучу старые счета и письма, отложив их в сторонку, а не швырнув в ящик с ненавистью.
Потом он вышел на балкон. Воздух был колючим, морозным, но солнце уже поднялось над крышами и светило ослепительно, отражаясь от белого, не тронутого грязью снега. Город просыпался после праздника. Где-то кричали дети, пробуя новые салазки. Слышался смех. Мир не изменился. Он остался тем же — большим, чужим, иногда жестоким. Но точка отсчета в этом мире для Толика сместилась. Теперь в его вселенной существовал лес, где ворчал настоящий Дед Мороз. И этого было достаточно, чтобы сегодняшний мир не казался окончательно враждебным.
Вернувшись с балкона, он вновь остановился перед блюдечком. Что с этим делать дальше? Хранить вечно как реликвию? Выбросить? Комок молчал, безмятежно сверкая внутренним светом.
Внезапно Толика осенило. Он вспомнил недавнее ощущение — не звук, а именно ощущение тихого звона, когда старик шептал комку. И вспомнил его слова: «Может, станет чем-то. А может, так и останется комком снега. Зависит не от него».
Зависит не от него. Значит, от кого? От Толика? От мира? От простого течения времени?
Он не знал ответа. Но знал, что сейчас не хочет решать. Пусть лежит. Пусть светит. Он повернулся и пошел одеваться. Надевая ту же самую куртку, он нащупал в кармане забытый моток веревки — тот самый, запасной. Он вытащил его, посмотрел на аккуратные витки. Потом спокойно, без сожаления, отнес в кладовку и засунул на дальнюю полку, за банки с краской. Не выбросил. Просто убрал с глаз долой.
Когда он снова проходил мимо окна, его взгляд упал на календарь с обведенной датой. Он подошел, оторвал сегодняшний листок. Под ним было первое января. Чистый, нетронутый лист. Толик взял ручку и в самом верху, почти под пружиной, где обычно пишут важные заметки, вывел корявыми, но четкими буквами: «Встретил Деда Мороза. Получил пенек. Не воспользовался».
Он повесил календарь на место. Теперь дата была не отметкой о конце, а записью о начале. О странном, нелепом, но начале.
День прошел тихо. Он не делал ничего значительного. Готовил простую еду, смотрел в окно, слушал тишину своей квартиры, которая наконец перестала быть гробницей, а стала просто тихим местом. Иногда он подходил к комку и смотрел на него. И каждый раз это маленькое созерцание давало ему странное спокойствие. Это был якорь. Доказательство того, что невозможное — возможно. Что даже самое отчаянное падение может закончиться не крахом, а встречей с ворчащим волшебником, который, вместо того чтобы спасать, дает тебе табуретку и кусок волшебного снега. И, как ни парадоксально, этого оказывается достаточно.
К вечеру он впервые за много месяцев включил телевизор. Там шли бесконечные концерты, повторялись старые комедии. Он не смотрел, а просто слушал звук человеческих голосов, смеха, музыки. Это был фон. Фон для новой, еще неясной жизни.
Перед сном он снова подошел к окну. На улице стемнело, зажглись фонари. Его комок на подоконнике светился теперь ярче, его внутренние искорки отбрасывали на белую стену слабые, танцующие блики. Толик выключил свет в комнате и сел в кресло, наблюдая за этим тихим шоу.
Он думал о том старике. Добрался ли он до своих коней? Нашел ли сани? Улетел ли домой, в свои холодные края? Толик представил его, ругающегося, пробирающегося по сугробам, и снова улыбнулся. Мир, в котором существуют такие персонажи, уже не мог быть абсолютно безнадежным.
Он лег спать, оставив штору открытой. Свет от уличного фонаря и мерцание комка смешивались в причудливые узоры на потолке. Засыпая, Толик в последний раз за день подумал о веревке, о петле, о том, как всего сутки назад его мир был размером с ту петлю. Теперь мир снова стал большим, пугающим, неизвестным. Но в этом большом мире была одна твердая, необъяснимая точка — маленький светящийся шар на подоконнике. И пока он есть, все остальное казалось… возможным.
На улице тихо падал новый снег, засыпая следы вчерашнего праздника. А в комнате на третьем этаже горела крошечная, никому не видимая новогодняя звезда, принесенная из леса в кармане старой куртки.
Прошло три дня. Комок на подоконнике не растаял.
Это был самый странный и в то же время самый убедительный факт в новой реальности Толика. Он вставал утром, и первым делом его взгляд находил на блюдечке белый, идеально круглый шар. Он ложился спать, и последним, что он видел, было его мягкое, внутреннее свечение в темноте. Он не уменьшался, не терял формы. Он просто был. Постоянная величина в уравнении его жизни, которая теперь потихоньку начинала решаться.
Эти дни не были наполнены резкими переменами. Не было озарений, внезапных решений или прилива энергии. Скорее, происходила медленная, почти незаметная перенастройка. Как если бы в заброшенном механизме, заржавевшем от бездействия, кто-то осторожно начал шевелить детали, одна за другой.
На второй день, после долгого созерцания снежного шара, Толик вышел из дома. Не по делам, а просто так. Он прошел несколько кварталов до небольшого сквера. Дети лепили снеговиков, смеялись. Он сел на холодную лавочку и смотрел на них, и это не вызывало в нем острой боли или зависти. Было скорее любопытно. Как будто он наблюдал за жизнью с другого берега реки, до которого только что добрался вплавь.
На обратном пути он зашел в маленький магазин у дома. Купил хлеба, молока, пачку макарон. И еще — две мандарины. Просто потому, что они лежали в корзине у кассы, яркие, пахнущие праздником, который он пропустил. Он положил их в карман и почувствовал их округлость сквозь ткань. Простой, осязаемый жест заботы о себе.
Вернувшись, он поставил один мандарин на стол рядом с блюдечком. Оранжевый шар рядом с белым. Вселенная в миниатюре. Потом очистил второй и съел, медленно разбирая дольки. Вкус был кисло-сладким, резким, живым.
На третий день он взял старую тряпку и прошелся по квартире. Не генеральная уборка, а просто действие. Смахнул пыль с полок, протер подоконник вокруг блюдечка, вымыл ту самую кружку. Пылесос застрял в углу, и он, покопавшись, нашел закатившуюся туда монету — десять рублей. Он положил ее в карман джинсов. Первая удача в новом году. Смешная, ничтожная, но удача.
Вечером он впервые за долгое время включил ноутбук. Не для работы, которую он давно забросил, а просто так. Полистал новости, которые казались теперь каким-то далеким, ненастоящим шумом. Потом, почти машинально, открыл папку с фотографиями. Там были старые снимки: он моложе, улыбается, рядом другие люди, другие времена. Раньше он не мог на них смотреть — больно било по нервам. Сейчас смотрел спокойно. Да, было. Теперь нет. Это был факт, не приговор.
Он закрыл папку и вместо этого открыл чистый документ. Курсор мигал на белом поле. Он поставил руки на клавиатуру и написал: «Встретил в лесу мужика в синем кафтане. Он потерял коней и матерился. Сказал, что он Дед Мороз. Вырастил мне пенек из-под земли. Дал снежный комок. Комок не тает».
Он прочитал написанное. Сухие, констатирующие строки. Никаких эмоций, никаких выводов. Просто отчет. Но в этом отчете была вся суть произошедшего. Он сохранил файл под именем «Новый год. Отчет» и выключил ноутбук.
Тишина в квартире снова сгустилась, но теперь она была другой. Она не давила. Она просто была. И в этой тишине Толик вдруг ясно осознал одну вещь. Он ждал. Не нового чуда, не знака, не что комок вдруг превратится в золотой слиток или заговорит. Нет. Он ждал самого себя. Того момента, когда внутренние часы, остановленные в ту самую ночь, снова начнут тикать. И, кажется, они уже начали. Тихий, едва слышный щелчок где-то в глубине.
Он подошел к окну. На улице снова смеркалось. Фонари зажглись, и их свет, преломляясь в морозном воздухе, создавал вокруг каждого светильника ореол — светящийся шар, совсем как его комок, только больше и размытее. Может, все в этом мире в какой-то степени было таким комком? Замерзшим, но светящимся изнутри куском реальности, который не тает, если на него правильно смотреть.
Он взял блюдечко в руки. Холод от фарфора и снега щекотал ладони. Он поднес его ближе к лицу, разглядывая узор на поверхности шара. Это не были просто случайные борозды. При близком рассмотрении угадывалась система тонких, переплетающихся линий, похожих на… на карту. Карту звездного неба или причудливых маршрутов. Или просто на морозный узор на стекле, но вечный, вмерзший в саму материю.
– Что ты такое? – тихо спросил он, не ожидая ответа.
Шар молчал, светясь своим ровным, немеркнущим светом.
– Ладно, – сказал Толик. – Лежи.
Он поставил блюдечко обратно. Теперь, когда он отодвинул его от стекла, свет от фонаря падал на шар по-другому, и на стене появилась тень — нечеткая, расплывчатая, но удивительно похожая на небольшое, корявое деревце с толстой горизонтальной веткой. Толик замер. Он смотрел на эту тень, и по его спине пробежал холодок, не от страха, а от узнавания. Это было то самое дерево. Или его память, отпечатанная в свете волшебного снега.
Тень медленно смещалась, изменяла очертания, превращаясь просто в бесформенное пятно. Чудо не настаивало на себе. Оно просто напоминало.
Толик отвернулся от окна. Время было делать что-то простое, земное. Он пошел на кухню, поставил на плиту чайник. Пока вода грелась, он достал из сумки тот самый календарь, где сделал запись. Перечитал ее. «Встретил Деда Мороза. Получил пенек. Не воспользовался». Коротко, ясно, без лишних слов.
Он взял ручку и ниже, другим цветом, добавил: «Комок не тает. Третий день».
Потом, уже под самой пружиной, мелко, будто нерешительно, вывел: «Купил мандарины».
Чайник засвистел. Он заварил чай, на этот раз нашел заварочный чайник и насыпал туда немного рассыпной заварки, оставшейся с лучших времен. Аромат распространился по кухне — терпкий, травяной.
Он сидел за столом, пил горячий чай и смотрел в окно кухни, выходящее в темный колодец двора. Там не было никаких огней, только квадраты черных окон. Но теперь эта темнота не пугала. Она была просто темнотой, а не символом его одиночества. Потому что в соседней комнате, в окне, выходящем на улицу, горел маленький, нетающий огонек. Его личный маяк.
Он допил чай, помыл кружку. Потом вернулся в комнату, прилег на диван и, глядя в потолок, где еще дрожали последние отблески света от проезжающих машин, начал обдумывать, что он будет делать завтра. Не глобальные планы на жизнь. Просто на завтра. Может, стоит дойти до библиотеки? Или зайти в мастерскую, где когда-то подрабатывал, просто поздороваться? Или просто выйти и долго-долго идти, куда глаза глядят, но уже без мыслей о конце пути?
Он не решил. Но само наличие этих вопросов, этих вариантов, было новым. Раньше у него был только один вариант. Теперь их было много. Пусть маленьких, незначительных, но разных.
Он закрыл глаза. Перед сном последней мыслью было то, что завтра утром он снова увидит на окне нетающий снежный шар. И это знание приносило странное, глубинное спокойствие. Мир мог быть тяжелым, несправедливым, холодным. Но в нем также существовали нетающий снег, ворчащие волшебники и возможность купить себе мандарин просто так. И пока это было так, можно было жить. Просто жить следующий день.
Наступило утро четвертого дня. Толик проснулся от того, что в щель между шторами ударил луч зимнего солнца, яркий и резкий. Он лежал, слушая непривычную тишину. Не то чтобы раньше в квартире было шумно — но была тишина другого качества. Гнетущая, звенящая пустотой. Сейчас тишина была просто отсутствием звуков, и в ней не было угрозы.
Он встал и, как уже вошло в привычку, первым делом подошел к окну. Комок лежал на своем месте. Блюдечко было чистое, снежный шар — безупречно круглый. Но что-то изменилось. При ярком солнечном свете он почти не светился изнутри. Теперь он выглядел как очень красивое, но совершенно реальное изделие — будто выточенный из мрамора или фарфора сувенир. Лишь приглядевшись, Толик уловил в его глубине слабые, будто дремлющие искорки. Днем чудо спало. Или просто не настаивало на себе. Эта мысль почему-то успокоила его еще больше. Даже волшебство подчинялось какому-то своему распорядку, не требовало постоянного внимания.
Он покивал комку, будто старому знакомому, и пошел на кухню готовить завтрак. Вчерашние мысли о библиотеке или мастерской не исчезли, но и не требовали срочного воплощения. Сегодня у него была более простая задача. Еще вчера он заметил, что из-под крана на кухне капает вода. Медленно, по капле, но постоянно. Раньше он бы просто поставил под него кружку и забыл. Сейчас это раздражало. Не как символ всеобщего распада, а как конкретная, небольшая неполадка, которую можно устранить.
После завтрака он спустился в подвал, в комнату консьержа, которого все звали дядей Витей. Раньше Толик избегал любых контактов, сейчас же постучал в дверь, чувствуя легкую, но преодолимую скованность.
– Кого надо? – раздался из-за двери хриплый голос.
– Это из третьего, Толик. Кран потек.
За дверью послышались шаги, щелчок замка. Дядя Витя, седой, сутулый мужчина в растянутом свитере, приоткрыл дверь и уставился на него изучающе.
– Толик… А, помню. Молчун. Давно не виделись. Потек, говоришь? Ну, заходи, дам прокладку, сам поменяешь? Или звать сантехника?
– Дамте прокладку, – сказал Толик. – Попробую сам.
– Самостоятельный стал, – не то одобрительно, не то иронически крякнул дядя Витя. – Ладно, щас.
Он скрылся в глубине комнаты, заваленной всяким старьем, и через минуту вернулся с небольшой коробочкой, в которой лежали резиновые прокладки разных размеров.
– Бери вот эту, подходит к большинству. Ключ разводной есть?
– Найду, – соврал Толик, зная, что ключа нет.
– На, возьми мой, а то не найдёшь. Только верни, а то у меня их и так мало.
Дядя Витя протянул ему тяжелый, заляпанный краской ключ. Толик взял его, ощутив холод металла и неожиданную теплоту этого простого жеста доверия.
– Спасибо. Верну.
– Да не спеши. Чай, если хочешь, заходи. Я тут обычно один.
Толик кивнул и пошел назад, на третий этаж. Ключ тяжело стучал о ступеньки в кармане. Простая вещь для простой работы.
Ремонт крана занял у него больше часа. Он никогда толком этого не делал, пришлось лезть в интернет, смотреть видео, дважды бегать в магазин на углу за нужной прокладкой (та, что дал дядя Витя, не подошла). Он намочил рукава, уронил болтик в раковину, выругался тихо, без былой злобы, а с досадой ученика. Наконец, собрал все обратно и осторожно повернул вентиль. Вода полилась ровной струей, без единой капли. Он закрыл кран — тишина. Никакого навязчивого «кап-кап».
Он стоял, смотря на блестящий, теперь сухой смеситель, и чувствовал глупую, детскую гордость. Он что-то починил. Маленькую часть этого мира. Сам.
Помыв руки, он вернул ключ дяде Вите. Тот, попивая чай у себя в каморке, кивнул на стул.
– Справился? Ну молодец. Садись, чайку налью. Один-то, поди, скучно.
Толик сел. Они пили чай молча, из простых граненых стаканов. Разговор не клеился, да он и не был нужен. Но было не неловко. Было просто. Дядя Витя включил маленький телевизор, где шли новогодние повторы. Сидели так, может, минут двадцать. Потом Толик встал, поблагодарил за чай и ключ и поднялся к себе.
В квартире пахло свежестью — он проветривал, пока возился с краном. Он подошел к окну в комнате. Был уже вечер, солнце село. Комок на подоконнике снова начал светиться. Теперь его свечение казалось Толику другим. Более теплым? Нет, не теплым. Более… одобрительным. Он, конечно, отбрасывал эту мысль как глупую, но все равно улыбался.
Он сел на диван и вдруг понял, что сегодня целый день не думал о том, что было неделю, месяц, год назад. Он думал о прокладках, о ключе, о чае в подвале. Он думал о настоящем. Это было ново.
Наступила ночь. Толик лежал в темноте и смотрел, как слабый свет от комка рисует на потолке размытые круги. Он думал о завтрашнем дне. Не строил планов, а просто представлял себе утро, дорогу в магазин, может, еще одну маленькую работу по дому — нужно прочистить забившийся слив в ванной. Мир, который раньше был монолитной глыбой боли, теперь рассыпался на множество мелких, отдельных задач. И каждая такая задача была посильной. Сменить прокладку. Сходить в магазин. Почистить слив. Вернуть ключ. Поблагодарить.
Он повернулся на бок. Внезапно ему вспомнился голос Деда Мороза: «Вся остальная работа – твоя». Да. Эта работа оказалась не про подвиги и свершения. Она оказалась про резиновые прокладки, разводные ключи и чай в подвале с консьержем. Про то, чтобы перестать бояться мира и начать потихоньку его чинить. С самого мелкого, с капающего крана.
Засыпая, он в последний раз подумал о том, что, наверное, так и должно быть. Волшебство — оно для того, чтобы остановить падение. А чтобы идти дальше — нужны свои ноги, свои руки и чужой разводной ключ, который нужно вовремя вернуть.
А на окне, в блюдечке, лежал комок нетающего снега. Он больше не был центром вселенной Толика. Он стал просто маяком. Напоминанием о том, что даже в самой холодной ночи может случиться чудо, которое даст тебе время и точку опоры, чтобы самому научиться чинить краны. И это, как выяснилось, и было самым главным волшебством.
А на подоконнике, в блюдечке, сверкал кусочек той ночи, застывший во времени. Он не давал ответов. Он просто был. И этого было достаточно.
Прошла неделя. Новогодние праздники догорали последними, выцветшими гирляндами на балконах и скучающими елками у подъездов. Жизнь города возвращалась в свое обычное, размеренное, рабочее русло. Для Толика эта неделя стала мостом между двумя мирами. Между миром «до», где каждый день был тяжелым шагом к заранее известной пропасти, и миром «после», где каждый день был просто днем, наполненным простыми, иногда даже монотонными делами.
Он больше не ждал от комка на окне превращений или знаков. Тот стал частью интерьера, как часы или картина. Днем он был молчаливым белым шаром, ночью — тихим ночником. Его постоянство, его нетающая природа перестали быть чудом и стали фактом, таким же неоспоримым, как то, что вода мокрая, а снег холодный. И в этом, возможно, и заключалась его главная магия — он сделал невозможное привычным. Он приручил чудо, и оно, в свою очередь, помогло ему приручить собственную жизнь.
Сегодня утром Толик стоял посреди комнаты и оглядывался. Взгляд его был уже не беглым и не отчаянным, а оценивающим, хозяйским. Он видел не символы поражения, а конкретные вещи. Захламленный балкон. Гора старой одежды в углу спальни, которую давно пора было разобрать. Пыльные книги, которые он перестал читать. Раньше этот хаос давил на него, был зримым воплощением внутреннего беспорядка. Теперь он видел в нем просто список задач. Неприятных, нудных, но выполнимых.
Он начал с балкона. Это был не подвиг, а тяжелая, грязная работа. Он выносил на лестничную площадку рассохшиеся ящики, пустые банки из-под краски, сломанную этажерку. Все это годами копилось как памятник апатии. Он работал молча, в старом свитере, и пот выступал на лбу, несмотря на морозный воздух, врывавшийся с улицы. С каждым вынесенным ящиком балкон становился светлее, просторнее. Физическое ощущение расчищаемого пространства было невероятно ярким. Как будто он не стекло и хлам оттирал, а слой ржавчины и пыли со своей собственной души.
В одном из ящиков он нашел старую фотографию, закатанную в полиэтилен. На ней был он, лет на десять моложе, на каком-то пикнике с друзьями, которых давно растерял. Он смотрел на свое улыбающееся лицо, и не почувствовал ни боли, ни тоски по ушедшему времени. Было скорее любопытно: вот этот парень на фото, он и есть я? Да, пожалуй. И тот, что в лесу с петлей на шее, — тоже я. И тот, что сейчас стоит на балконе с тряпкой в руках, — тоже. Все это звенья одной цепи. Цепь не порвалась. Ее самое слабое звено укрепили волшебным пеньком.
Он не бросил фото, не спрятал обратно. Он отнес его в комнату, стер пыль со старой деревянной рамки, которая валялась тут же, на книжной полке, и вставил снимок под стекло. Повесил на стену, рядом с календарем. Не как икону прошлого, а просто как факт биографии. Часть ландшафта.
К вечеру балкон был пуст и вымыт. Толик поставил туда единственный стул, принесенный из комнаты, и вышел, чтобы оценить результат. Было пусто, голо и очень светло. Он открыл балконную дверь, впустив в комнату колючий воздух, сел на этот стул и просто сидел, глядя на темнеющее небо. Чувство было странным: не триумф, а глубокая, спокойная усталость. Он сделал место. Место для чего? Пока не знал. Может, для того, чтобы летом пить здесь чай. Может, для чего-то еще.
Вернувшись в комнату, он помылся, переоделся в чистую одежду. Подошел к окну. На улице уже темно. Его комок светился, как всегда. Но сегодня Толик смотрел не на него, а на свое отражение в черном стекле. Лицо было усталым, но спокойным. Глаза не бежали в сторону, а смотрели прямо. Он поймал себя на мысли, что за всю эту неделю он ни разу не подумал о том, правильно или нет он поступил тогда, в лесу. Не было ни сожаления, ни радости от того, что «выбрал жизнь». Было принятие. Простое и ясное: то случилось. Это случилось. И вот я здесь.
Он взял блюдечко в руки. Шар покатился к краю, остановился. Холодок по ладоням был знакомым, почти дружеским.
– Что же, – тихо сказал Толик. – Спасибо тебе. За компанию.
Он подумал, что, наверное, так и будут жить дальше. Он будет медленно, по кирпичику, разбирать завалы своей старой жизни. А этот кусочек той ночи будет лежать тут и светиться, напоминая, что под завалами всегда может оказаться живая земля, из которой, если очень попросить (или даже не прося, а просто оказавшись на пути ворчливого волшебника), может вырасти пенек. Не чтобы на него встать и спрыгнуть. А чтобы на него встать, отдышаться и увидеть, куда идти дальше.
Он поставил блюдечко на место. Его путь не был закончен. Впереди была еще гора одежды, пыльные книги, нерешенные вопросы с работой и долгами. Но теперь у него был инструмент. Не волшебный посох, а свой собственный, найденный в подвале разводной ключ. И было понимание, что любая, самая сложная задача — это просто последовательность мелких, простых действий. Вынести ящик. Протереть полку. Позвонить по одному телефону. Сделать один шаг.
Он лег спать рано. Перед сном, как всегда, посмотрел на потолок, где танцевали отсветы от уличного фонаря и мягкое свечение комка. Он думал о том, что завтра нужно будет зайти в сберкассу, разобраться с одним старым счетом. Потом, может, зайти в библиотеку, просто посидеть в тишине читального зала. А еще купить себе нормальный чай, не пакетированный.
Его мысли были просты, бытовы, лишены грандиозности. И в этой простоте была обретенная твердость. Он нащупал почву под ногами. Не ту, что под ногами у всех, а свою собственную, выросшую для него в новогоднюю ночь из-под снега и отчаяния. И на этой почве, какой бы причудливой и волшебной она ни была, уже можно было строить. Медленно. Неспешно. Кирпичик за кирпичиком.
А на подоконнике, храня молчаливую вахту, лежало самое первое доказательство того, что мир шире и страннее, чем кажется. И оно уже не требовало веры. Оно просто было. Как и он сам.