Вы когда-нибудь жили в доме, где стены сделаны из картона, а совесть соседей — из железобетона? Я жила. И я знаю, что за закрытой дверью приличной семьи иногда происходит такое, от чего волосы шевелятся даже у лысых. Это история не о любви. Это история о том, как ломается человек. Тихо. С хрустом.
***
— Ты — пустое место! Ты слышишь меня? Дырка от бублика!
Голос Регины Львовны прорезал утреннюю тишину воскресенья, как нож прорезает переспелый арбуз.
— Бабушка, я просто…
— «Просто»! У блох в шерсти все просто! А ты — моя внучка! Порода! А ведешь себя как плебейка с помойки! Встань ровно, когда я с тобой разговариваю!
— Я ровно стою…
— Не пререкаться! Глаза! Куда ты прячешь глаза? Смотри на меня! Я сказала — смотри!
Я отставила чашку с кофе.
Рука дрогнула.
Коричневая капля упала на белоснежную скатерть. Черт.
Опять началось.
Шесть утра. Воскресенье.
В нашем доме, старой кирпичной пятиэтажке с претензией на элитность (которая закончилась вместе с распадом Союза), слышимость была феноменальной.
Я знала, когда соседи сверху занимаются любовью (по средам и пятницам, ровно семь минут).
Я знала, когда сосед снизу, дядя Боря, уходит в запой (он начинал петь Лепса).
Но квартира 34, смежная с моей кухней, была моим личным филиалом ада.
Там жила Регина Львовна Бельская.
Бывшая прима какого-то областного театра, ныне — пенсионерка с осанкой королевы и характером эсэсовца.
И её внучка. Алина.
Девочка-тень. Девочка-моль.
Шестнадцать лет, бледная кожа, огромные, вечно испуганные глаза и длинные музыкальные пальцы, которые вечно были в пластырях.
— Ты выучила партитуру? — голос Регины спустился на октаву ниже, превратившись в змеиное шипение.
— Ба, у меня пальцы болят… Я вчера четыре часа играла…
— Болят? У меня душа болит, глядя на твое ничтожество! Шопен играл с туберкулезом! Бетховен оглох! А у неё, видите ли, пальчики болят! Марш за инструмент!
— Но сейчас шесть утра… Соседи…
— Плевать на соседей! Пусть просвещаются! Быдло должно тянуться к прекрасному! Играй!
Через минуту за стеной раздались первые аккорды.
Рахманинов.
Прелюдия до-диез минор.
Тяжелая, мрачная, как надгробная плита.
Я вздохнула, вытирая пятно со скатерти.
Бедная девочка.
Иногда мне казалось, что однажды эта музыка закончится похоронным маршем.
Я только не знала, чьим именно.
— Верка, ты слышала? Опять старуха лютует.
Танька с третьего этажа курила тонкую сигарету, выпуская дым в форточку подъезда.
Она была главной сплетницей двора. Если Танька чего-то не знала, значит, этого не было в природе.
— Слышала, — буркнула я, проверяя почтовый ящик. — Жалко Алинку.
— Жалко? — Танька хмыкнула, стряхивая пепел на подоконник, густо усеянный трупиками мух. — Да она сама виновата. Мямля.
— Ей шестнадцать, Тань. И она сирота при живой бабке.
— Ой, не смеши. Регина в нее все деньги вкладывает. Репетиторы, шмотки эти… странные. Видела её вчера? Идет в пальто, как из нафталина, шляпка эта дурацкая. Чисто пугало огородное. А наши-то, дворовые, ей проходу не дают.
— Кто? Кир?
— Кирилл, ага. И его шалава, Кристина. Вчера Алинку у подъезда зажали. Портфель вытряхнули. Нотные тетради в лужу.
— И что Алина?
— А что она? Стоит, обтекает. Слезы текут, молчит. Собрала мокрые бумажки и пошла. Блаженная.
Я поморщилась.
Кирилл Волков. Сын местного бизнесмена, король школы и двора.
Красивый, наглый, жестокий той особенной жестокостью, которая бывает только у сытых, избалованных детей.
Кристина — его свита и, по совместительству, девушка. Яркая, злая, пустая, как барабан.
Идеальная пара хищников.
И Алина — идеальная жертва.
В тот вечер я возвращалась с работы поздно.
У подъезда стоял внедорожник отца Кирилла.
Сам Кирилл сидел на капоте, болтая ногами в дорогих кроссовках.
Рядом жалась Кристина, что-то шепча ему на ухо.
Они смеялись.
Смех был неприятный, липкий.
— О, графиня идет! — гаркнул Кирилл, завидев выходящую из арки Алину.
Девочка вжала голову в плечи.
Она несла тяжелый футляр со скрипкой (видимо, рояля бабке было мало, добавили и струнные).
— Ваше сиятельство, — Кристина сделала шутовской реверанс, преграждая путь. — Не соблаговолите ли подать челяди на сигареты?
— Дайте пройти, — тихо сказала Алина, глядя в асфальт.
— А если нет? — Кирилл спрыгнул с капота.
Он был на голову выше Алины. Шире в плечах.
От него пахло дорогим парфюмом и опасностью.
— Если не дадим, что ты сделаешь? Бабке пожалуешься? Или на скрипочке сыграешь жалостливую?
Он протянул руку и щелкнул замком на футляре.
Крышка откинулась.
Внутри, на бархате, лежала скрипка. Старая, темного дерева.
— Красивая, — усмехнулся Кирилл. — Дорогая, небось?
— Не трогай! — Алина дернулась, пытаясь закрыть футляр.
— Ой, какие мы нервные!
Кирилл толкнул её.
Легко, в полсилы.
Но Алина, не удержав равновесия, пошатнулась.
Футляр выскользнул из рук.
Глухой удар об асфальт прозвучал как выстрел.
Дерево хрустнуло.
На секунду повисла тишина.
Алина упала на колени перед открытым футляром.
Гриф скрипки был неестественно вывернут. Дека треснула.
— Упс, — сказал Кирилл без тени сожаления. — Некачественный антиквариат пошел.
— Ты… ты сломал… — прошептала Алина.
Ее лицо побелело так, что стало похоже на маску.
— Я? — Кирилл картинно удивился. — Сама уронила, корова безрукая. Пошли, Крис. Тут ловить нечего.
Они ушли, громко смеясь.
Алина осталась сидеть на грязном асфальте, прижимая к груди обломки инструмента.
Я подошла к ней.
— Алина, давай помогу…
Она подняла на меня глаза.
В них не было слез.
В них была такая черная, беспросветная пустота, что я отшатнулась.
— Не надо, — сказала она голосом старухи. — Бабушка убьет меня. Она просто меня убьет.
— Сколько?!
Крик Регины Львовны, казалось, заставил вибрировать даже мои зубные пломбы.
— Две тысячи долларов?! Ты разбила инструмент за две тысячи долларов?!
— Ба, они толкнули меня…
— Кто?! Кто тебя толкнул?! Святой дух?! Или твоя собственная косорукость?!
— Кирилл… Волков…
— Волков! Сын Эдуарда Петровича! Да ты знаешь, кто его отец?! Ты смеешь врать мне в лицо?! Ты, неблагодарная тварь, ты просто уронила её! Ты не ценишь ничего! Я продала дачу, чтобы купить эту скрипку! Я хожу в обносках! Я ем овсянку на воде! Ради чего?! Чтобы ты разбила всё вдребезги?!
Звук пощечины был хлестким, влажным.
Затем еще один.
И еще.
— Бабушка, не надо, пожалуйста!
— Надо! Еще как надо! Может, хоть через боль до тебя дойдет! Встань на колени!
— Нет…
— На колени, я сказала! Проси прощения у инструмента! Целуй деку!
— Бабушка…
— Целуй!
Я сидела на кухне, сжав голову руками.
Мне хотелось вызвать милицию.
Мне хотелось пойти туда и разбить этой старой ведьме лицо.
Но я сидела.
Потому что знала: Алина не подтвердит.
Она скажет, что упала сама.
Она скажет, что бабушка хорошая.
Это был стокгольмский синдром, помноженный на страх и зависимость.
За стеной что-то грохнуло.
Словно упал шкаф.
Или человек.
Потом наступила тишина.
Страшная, звенящая тишина.
А потом — тихий, скулящий звук.
Как будто скулит побитая собака.
Только собак у Бельских не было.
Прошла неделя.
Алина не ходила в школу.
Регина Львовна всем говорила, что у внучки грипп.
Я видела её мельком, когда та выносила мусор.
Она была в водолазке с высоким горлом, несмотря на теплое бабье лето.
Лицо осунулось, под глазами залегли фиолетовые тени.
Но изменилось что-то еще.
Взгляд.
Он перестал быть испуганным.
Он стал… стеклянным.
В субботу во дворе намечалась вечеринка.
Кирилл праздновал день рождения.
Музыка грохотала так, что дрожали стекла.
Шашлыки, ящики пива, дорогие машины.
Весь цвет районной золотой молодежи.
Я вышла на балкон покурить.
Алина тоже была на балконе.
Она стояла и смотрела вниз, на праздник жизни.
Ветер трепал её волосы.
— Привет, — тихо сказала я.
Она медленно повернула голову.
На щеке, под слоем тонального крема, проступал желтеющий синяк.
— Здравствуйте, Вера Павловна.
— Как ты?
— Хорошо. — Она улыбнулась.
Улыбка была жуткой. Одними губами. Глаза оставались мертвыми.
— Бабушка купила мне новое платье. Сказала, я должна пойти поздравить Кирилла.
— Что? — я поперхнулась дымом. — Зачем? После того, что он сделал?
— Бабушка говорит, с соседями надо дружить. Эдуард Петрович — полезный человек. А Кирилл… ну, он просто мальчик. Шалил. Я должна быть выше этого. Я должна показать класс.
Она провела рукой по перилам.
— Знаете, Вера Павловна, я поняла одну вещь.
— Какую?
— Боль — это просто сигнал. Как нота. Если нажать слишком сильно, струна лопается. А если нажать правильно… получается музыка.
— Алина, не ходи туда.
— Надо, — она вздохнула. — Бабушка расстроится, если я не пойду. Она приготовила подарок.
— Какой подарок?
— Сюрприз. Для всех.
Она ушла в комнату.
А через полчаса вышла из подъезда.
Я чуть не выронила сигарету.
На ней было старое концертное платье Регины Львовны.
Бархатное, темно-бордовое, в пол. С кружевами и блестками.
На шее — нитка фальшивого жемчуга.
В руках она несла торт.
Огромный, самодельный торт, украшенный жирными кремовыми розами.
Выглядела она как сумасшедшая невеста из готического романа.
Кирилл и его компания затихли, когда Алина подошла к столу.
Музыку кто-то выключил.
— О-па, — протянул Кирилл, держа в руке банку пива. — Явление Христа народу. Ты из какого цирка сбежала, чучело?
Кристина прыснула.
— Она пришла проситься в гарем?
— Кирилл, — голос Алины был ровным, звонким. Хорошо поставленным. — Я пришла поздравить тебя. Бабушка испекла торт.
Она протянула ему блюдо.
Кирилл посмотрел на торт, потом на Алину.
— Торт? Серьезно? Ты думаешь, я буду жрать это дерьмо, которое испекла твоя полоумная бабка своими грибковыми руками?
Толпа взорвалась хохотом.
— Да ладно тебе, Кир, — сказала Кристина. — Может, там крысиный яд?
— Или тараканы! — подхватил кто-то.
Алина стояла неподвижно.
— Бери, — сказала она. — Он вкусный. С вишней.
— Пошла вон, — Кирилл отмахнулся. — Вали отсюда, пока я тебе вторую скрипку не сломал. Или что там у тебя еще есть?
Он шагнул к ней и ударил снизу по блюду.
Торт взлетел в воздух.
Кремовые розы, бисквит, вишневая начинка — всё это шлепнулось на асфальт, забрызгав бархатный подол платья Алины.
— Ой, беда-то какая, — притворно огорчился Кирилл. — Не удержала. Опять. Слабые ручки, да?
Кристина подошла вплотную.
Она взяла горсть крема с асфальта.
— А знаешь, тебе идет этот цвет, — сказала она и мазнула Алину по лицу. — Теперь ты сладкая. Может, хоть так кто-то на тебя посмотрит.
Алина не отшатнулась.
Она медленно провела языком по губам, слизывая крем.
— Вкусно, — сказала она. — Правда вкусно.
В её глазах зажглись странные огоньки.
Не ярости.
Восторга.
— Вы знаете, — сказала она громко, обращаясь ко всем. — Бабушка говорила, что искусство требует жертв. Но она ошибалась. Искусство требует зрителей.
Она развернулась и пошла к подъезду.
Спокойно. С достоинством. С кремом на лице и в платье, похожем на театральную кулису.
— Психопатка! — крикнул ей вслед Кирилл.
Я встретила её на лестнице.
— Алина…
— Не надо, Вера Павловна. Всё хорошо.
Она прошла мимо меня.
От неё пахло ванилью и… бензином?
Нет, показалось. Какой бензин?
Я зашла в квартиру.
За стеной было тихо.
Слишком тихо.
Обычно в это время Регина Львовна смотрела новости или отчитывала внучку.
Но сегодня — тишина.
Я включила чайник.
И тут услышала.
Звук фортепиано.
Но не этюды. Не гаммы.
Это была какая-то дикая, ломаная мелодия.
Какофония.
Удары по клавишам.
Как будто кто-то бил по роялю кулаками. Или молотком.
Бам! Бам! Дзынь!
— Мама, мыла, раму! — голос Алины. Громкий, веселый. — Мама! Мыла! Раму!
Бам!
— Алина, прекрати! — визг Регины. — Ты сошла с ума?! Платье! Мое платье! Сними немедленно!
— Не хочу! — смех. Звонкий, девчачий смех. — Мне нравится быть красивой, бабушка! Смотри, как я красивая!
— Ты пьяна?! Откуда этот запах?! Что это?!
— Это духи, бабушка! «Красная Москва»! Твои любимые! Только я их немного… улучшила.
Я прижалась ухом к стене.
Сердце колотилось.
Что там происходит?
— Положи спички! — вопль Регины перешел в ультразвук. — Положи немедленно, дрянь!
— А помнишь, ба, ты говорила, что я должна гореть на сцене? Что я должна зажигать сердца?
— Алина! Нет!
— Гори, гори ясно! Чтобы не погасло!
Взрыв.
Не как в кино, не оглушительный грохот.
А глухой, объемный хлопок. «ВУХ».
Словно огромный великан резко выдохнул воздух.
Звон разбитого стекла.
И сразу — крик.
Нечеловеческий, звериный вой Регины Львовны.
Я выскочила на площадку.
Из-под двери 34-й квартиры валил густой черный дым.
Запахло паленой синтетикой, лаком и жареным мясом.
— Пожар! — заорала я, колотя в соседние двери. — Вызывайте пожарных!
Дверь 34-й распахнулась.
На пороге стояла Алина.
Платье на ней пылало.
Но она не кричала.
Она стояла, раскинув руки, как певица на поклоне.
За её спиной, в глубине коридора, бился в огне живой факел. Регина Львовна каталась по полу, сбивая пламя, но синтетический халат прилип к телу намертво.
— Алина! Ложись! — я бросилась к ней с одеялом, которое схватила в прихожей.
Я сбила её с ног, накрыла, начала катать по бетону.
Она смеялась.
Под одеялом, задыхаясь от дыма, она хихикала.
— Тепло, — шептала она. — Как же тепло, Вера Павловна. Наконец-то не холодно.
Пожарные приехали быстро.
Регину Львовну вынесли на носилках. Она была еще жива, но… врачи качали головами.
Квартира выгорела наполовину.
Рояль, говорят, сгорел дотла.
Алину увезли во второй машине.
Она сидела на кушетке, замотанная в фольгу, как запеченная картошка.
Волосы обгорели, лицо было черным от сажи.
Когда мимо проносили носилки с бабушкой, Алина подняла голову.
— Браво! — хрипло крикнула она. — Бис!
Во дворе собралась толпа.
Кирилл стоял в первом ряду.
С куском торта на футболке.
Он был бледный, рот приоткрыт.
Он смотрел на Алину.
И впервые я видела в его глазах страх.
Настоящий, животный страх.
Потому что он понял.
Он понял, что этот огонь предназначался не только для бабушки.
Просто бабушка оказалась ближе.
Милиционер, молодой парень с уставшими глазами, опрашивал меня на кухне.
— Так вы говорите, бытовой конфликт?
— Я не знаю, — я налила себе валерьянки. Руки тряслись так, что горлышко стучало о стакан. — Они… они всегда ссорились. Из-за музыки.
— Понятно. Соседи говорят, девочка была странная. Замкнутая.
— Она была несчастная, — сказала я.
— Ну, это к делу не пришьешь. Поджог очевиден. Бабушка в реанимации, 80% ожогов. Девочка поедет в спецлечебницу, скорее всего. Шизофрения, судя по поведению.
Он захлопнул папку.
— Знаете, что странно?
— Что?
— Мы нашли в кармане её сгоревшего платья записку. Обгоревшую, но читаемую.
— И что там?
— Список. Три фамилии.
Милиционер посмотрел на меня.
— Бельская Регина. Волков Кирилл. Смирнова Кристина. И напротив каждой — галочка. Только напротив первой галочка уже стоит жирная.
Я посмотрела в окно.
Во дворе, возле песочницы, Кирилл нервно курил, постоянно оглядываясь на темные, закопченные окна третьего этажа.
— А вы верите в судьбу, товарищ лейтенант? — спросила я.
— Я в Уголовный кодекс верю, гражданочка. А судьба — это для романов.
Он ушел.
А я осталась.
За стеной было тихо.
Впервые за десять лет там была абсолютная, благословенная тишина.
Только пахло гарью.
И этот запах, кажется, въелся в обои навсегда.
Вы думаете, это конец?
О нет.
Вчера мне пришло письмо.
Из психиатрической клиники закрытого типа.
В конверте лежал рисунок.
Карандашный набросок.
Моя кухня. Я сижу за столом.
А за моей спиной, в тени, стоит Алина.
И подпись, аккуратным, каллиграфическим почерком, которым её заставляла писать бабушка:
«Спасибо за одеяло, Вера Павловна. Вы следующая в списке. Шутка. ;)»
Вы бы стали менять замки или сразу переехали в другой город?
P.S. Спасибо, что дочитали до конца! Важно отметить: эта история — полностью художественное произведение. Все персонажи и сюжетные линии вымышлены, а любые совпадения случайны.
«Если вам понравилось — подпишитесь. Впереди ещё больше неожиданных историй.»