Вечером в квартире пахло корицей, печеными яблоками и тревогой. Алина стояла у плиты, помешивая тушеную капусту. Звук ключа в замке заставил ее вздрогнуть, хотя она ждала мужа. Дочь Маша, двенадцати лет, сидела в комнате за уроками.
Игорь вошел не как обычно – устало шаркая ногами, а твердыми, громкими шагами. Его лицо было оживленным, глаза блестели. Он швырнул портфель на тахту и, даже не снимая пальто, вытащил из внутреннего кармана толстый конверт из плотной серой бумаги. Бросил его на кухонный стол с таким звонким шлепком, что Алина обернулась.
– Ну вот, – сказал он, и в его голосе звучала непривычная торжественность. – Держал марку. Выбил.
Алина вытерла руки о полотенце, медленно подошла к столу. Она не стала брать конверт, только посмотрела на него, потом на мужа.
– Выбил что, Игорь?
– Проект сдали! Клиент заплатил без проволочек. А премию нашу, годовую, выдали сегодня, досрочно. Наличными. Чтобы, понимаешь, без налогов... – Он расстегнул пальто, сел на стул, широко расставив ноги. – Месяц, нет, полтора без выходных пахал! Но оно того стоило.
Он развязал шнурок на конверте и вытряхнул на стол пачку купюр, перехваченную банковской лентой. Деньги лежали плотным, солидным кирпичиком. Алина почувствовала, как у нее слегка закружилась голова. Не от суммы – они с мужем видели и большие деньги на счетах – а от этого торжествующего вида Игоря, от его странного возбуждения.
– Сколько? – спросила она тихо.
– Пятьсот тысяч, – с наслаждением выдохнул он. – Чистыми. И знаешь, что мы с этим сделаем?
Он поднял на нее взгляд, и в его глазах Алина прочла уже готовый, выверенный план. Сердце у нее екнуло.
– Мы... Мы отложим часть, – начала она осторожно. – На ту поездку Маши в Питер. Остаток – на ремонт балкона, он уже в аварийном состоянии. Или добавим к ипотеке, чтобы...
– Что? – перебил ее Игорь, и его брови поползли вверх. – Нет. Ты не поняла. Это не просто деньги. Это – наш статус. Моя репутация в семье. Этим нужно распорядиться правильно, с умом.
Он встал, взял со шкафчика блокнот и ручку, которые обычно использовали для списка продуктов.
– Садись, – сказал он не терпящим возражений тоном. – Будем считать.
Алина медленно опустилась на стул напротив. Игорь начал писать, внятно и громко проговаривая каждую цифру.
– Итак. Моей маме – сто тысяч. Она нам всегда помогала, без нее мы бы с Машей в младенчестве не справились. Это святое.
Он вывел цифру. Алина молчала. Помощь свекрови заключалась в том, что та приезжала раз в две недели, сидела с ребенком три часа и уходила, оставляя после себя гору немытой посуды и советы по воспитанию.
– Твоей маме – тоже сто. Чтобы не было обид. Пусть себе на лекарства что-нибудь купит, или на дачу. Далее, моей сестре Маринке – семьдесят. Они с Сергеем на море собрались, но не сходится у них. Поможем.
Ручка скрипела по бумаге. Алина смотрела, как цифры складываются в колонку, как итоговая сумма на подарки родне неумолимо приближается к тремстам тысячам.
– Дяде Васе, тому, что с больничной койки не встает... Пятьдесят. Человеку тяжело. Не можем же мы пройти мимо.
– Игорь, – наконец выдавила из себя Алина. Голос у нее звучал хрипло. – А Маша? Поездка в Санкт-Петербург с классом. Тридцать пять тысяч. Мы же с тобой договаривались, три месяца откладывали, а потом ты сказал, что срочный взнос по машине...
– Маша успеет! – отмахнулся он, даже не поднимая головы. – Ей всего двенадцать. Какая разница, в этом году съездит или в следующем? А вот приехать на праздник к маме с пустыми руками – это неправильно. Это – неуважение. Я не хочу, чтобы на меня пальцами показывали, как на жадину, который разбогател и забыл родню.
Он отложил ручку и посмотрел на нее поверх блокнота. Его взгляд стал твердым, почти жестким.
– Ты что, против? Родных людей поддержать? Они же не чужие. Ты хочешь, чтобы меня в семье уважали? Чтобы мы были не последние люди?
Алина чувствовала, как по ее спине ползет холодная волна. Это был не вопрос. Это был ультиматум, обернутый в риторическую обертку.
– Я не против поддержать, – сказала она, тщательно подбирая слова. – Но есть разница между поддержкой и... раздачей всего, что есть. У нас свои обязательства. Ипотека. Машина. Объединение родителей, о котором ты говорил еще летом. Машина поездка – это не каприз, это важное для нее событие.
– Объединение подождет! – голос Игоря зазвенел, в нем прорвалось раздражение. – И не делай из ребенка центр вселенной. Она не от недостатка внимания страдает. А вот моя мать... Ты знаешь, как она на прошлой неделе звонила? Говорила, что холодильник у них шумит, будто трактор. Старики нашептывают. Нужно помочь. И мы поможем. Все. Тема закрыта.
Он отодвинул блокнот, встал и начал снимать пальто. Его движения были резкими, отчеканенными.
– Завтра с утра поедем, развезем. В красивых конвертах. Чтобы было достойно.
– А если я не согласна? – спросила Алина совсем тихо, почти шепотом.
Игорь замер на полпути к вешалке. Медленно обернулся. Его лицо выражало сначала недоумение, потом оно начало темнеть.
– Не согласна? – он произнес это слово с таким удивлением, словно она заговорила на незнакомом языке. – На что именно ты не согласна, Алина? На помощь моим престарелым родителям? На поддержку сестры? Или ты считаешь, что твоя зарплата, которую ты в семью приносишь, дает тебе право решать, как распоряжаться моими деньгами?
Он сделал шаг к ней. Воздух на кухне стал густым и колючим.
– Эти деньги – результат моего труда. Моего пота, моих нервов. Я решаю, как ими распорядиться. А твоя задача – быть мне поддержкой, а не камнем на шее. Понятно?
Он не ждал ответа. Развернулся и ушел в ванную. Хлопнула дверь. Послышался звук воды.
Алина сидела за столом, неподвижная, глядя на пачку денег. Банковская лента под лампой казалась ослепительно белой. Из комнаты доносился приглушенный голос Маши, читавшей вслух стихотворение. Обычный домашний вечер. Тот самый, который только что раскололся на "до" и "после". Она медленно протянула руку и коснулась края купюр. Бумага была шершавой, холодной. Совсем не такой, какой должна быть надежда.
Она думала не о деньгах. Она думала о том тоне, которым он произнес "твоя зарплата". О том, как легко он отмахнулся от дочери. О том, что слова "мы" и "наше" внезапно испарились, оставив после себя четкое разделение: его деньги, его решение, его родня.
И впервые за десять лет брака ей стало по-настоящему, до дрожи в коленях, страшно.
Ночь прошла в ледяном молчании. Игорь устроился на краю дивана в гостиной, демонстративно отвернувшись к стене. Алина ворочалась в постели, прислушиваясь к тиканью часов в прихожей. Каждый удар отдавался в висках. Мысли метались, как пойманные птицы: то вспыхивала ярость от его тона, то накатывала привычная усталость – может, сдатьсся, промолчать, сохранить мир? Но потом она снова видела глаза Маши, которая днем тайком принесла из школы яркую брошюру «Три дня в Санкт-Петербурге» и спрятала ее под учебником. Эта сдерживаемая детская надежда перевешивала все.
Утром Игорь вел себя так, словно вчерашнего разговора не было. Он громко чистил зубы, насвистывал, налил себе кофе. Но за завтраком избегал ее взгляда.
– Маша, собирайся быстрее! – крикнул он в коридор. – Отвезу тебя, а потом дела.
– Какие дела? – спросила Алина, не отрываясь от тоста. Ее голос прозвучал ровно, слишком ровно.
– Дела, – отрезал он. – По конвертам. Я же сказал.
– Игорь, давай все-таки обсудим, – начала она, отодвигая тарелку. – Мы не миллионеры. Вот чек за коммуналку пришел, на две тысячи больше из-за перерасчета. У Маши через месяц день рождения. И поездка...
– Хватит! – он ударил ладонью по столу, и чашка звякнула в блюдце. – Я устал от этой бухгалтерии! От твоего вечного «нет денег»! Ты вообще понимаешь, что такое репутация? Что такое долг?
Он встал, нависая над столом.
– Долг, Алина, это не только ипотека! Это – моральное обязательство. Мои родители вложили в меня все. Они не покупали себе новую мебель, не ездили на курорты, чтобы я получил образование! А твои? Они нам квартиру, что ли, купили? Нет. Мы всего добились сами. А моя семья нам помогала. Всегда!
– Чем? – вырвалось у Алины. Она тоже поднялась, чувствуя, как от этого внезапного выброса правды дрожат колени. – Конкретно чем, Игорь? Твоя мать «помогала» с Машей, требуя за это, чтобы мы купили ей стиральную машину, потому что наша «лучше полощет». Отец «помогал» с выбором машины, после чего мы три года выплачивали кредит за модель, которая ему нравилась, а не нам. Сестра «одалживала» нам пятьдесят тысяч и три года при каждом удобном случае напоминала, что мы должны ей «по гроб жизни». Это помощь? Это инвестиции с ожиданием дивидендов в виде моей зарплаты!
Игорь побледнел. Его скулы заходили ходунами.
– Ты… ты неблагодарная! – прошипел он. – Они делились последним! А ты счетовод мелочный. У тебя душа заточена на копейки. Знаешь, почему у нас никогда не будет настоящего достатка? Потому что ты мыслишь, как бедная! Ты не понимаешь, что иногда нужно вложиться в отношения, чтобы потом получить больше!
– Получить что? – закричала Алина, наконец сорвавшись. – Еще один список на новый год? Еще один намек, что тебе повысили зарплату, а ты скрываешь, чтобы меньше дать? Я устала быть крайней! Я устала оправдываться перед твоей матерью, почему у нас старая машина, и выслушивать от твоей сестры, какие у нее финансовые трудности из-за поездки в Египет! У них трудности, а у нас что? Мы что, купаемся в деньгах?
Дверь в прихожей тихо приоткрылась. На пороге стояла Маша, бледная, с огромными испуганными глазами, прижимая к груди рюкзак. Алина сразу выдохла, сердце сжалось от боли и стыда.
– Машенька, иди одевайся, – тихо сказала она дочери. – Папа тебя довезет.
Девочка молча кивнула и исчезла.
В кухне повисла гробовая тишина. Игорь тяжело дышал, глядя в окно. Когда он заговорил снова, в его голосе не было уже гнева, только холодное, каменное презрение.
– Вот видишь. Ты даже перед ребенком не можешь держаться в рамках. Ты портишь ему нервы. Делаешь из него заложника своей жадкости. Прекрасно.
Он взял со стола ключи от машины.
– Я уезжаю. Конверты уже куплены. И деньги уже разложены. Это не обсуждается. Если тебе настолько противно помогать моим родителям, можешь не приезжать. Я справлюсь один. Буду выглядеть в их глазах дураком, у которого жена не разделяет семейных ценностей. Но я к этому, кажется, готов.
Щелчок замка прозвучал, как выстрел. Потом хлопнула входная дверь. Через минуту под окнами заурчал двигатель его автомобиля.
Алина медленно опустилась на стул. В ушах звенело. Руки дрожали. Она чувствовала себя не женой, не хозяйкой, а какой-то зловредной помехой в отлаженной, по его мнению, схеме жизни. Его слова «душа, заточенная на копейки» жгли, как раскаленное железо. Ведь это она, получая свою скромную зарплату бухгалтера, годами выкраивала из бюджета деньги на дополнительные занятия для Маши, на хорошие продукты, на внеплановый визит к врачу. Это она искала скидки, штопала носки, чтобы купить ему на день рождения дорогую кожаную сумку, о которой он обмолвился. А он называл это «мышлением бедных».
Она подошла к окну. Машина исчезла за поворотом. «Конверты уже куплены». Значит, он все продумал заранее. Не советовался, а готовил операцию. И вчерашний разговор был лишь формальностью, театром одного актера, где ей отвели роль статиста, обязанного восторженно аплодировать.
Внезапно ее взгляд упал на его портфель, забытый вчера на тахте. Обычно она никогда не лезла в его вещи. Считала это священной границей. Но сейчас эта граница, как и все остальные, казалась размытой, ненастоящей. Она сделала шаг. Потом еще один. Рука сама потянулась к кожаной застежке.
Внутри, поверх папок с рабочими документами, лежала стопка плотных праздничных конвертов с позолотой. Штук десять. И блокнот, тот самый, из-за кухонного шкафчика. Она открыла его. На первой странице был вчерашний список с суммами. Но на следующей странице, полупустой, ее взгляд выхватил другую запись, сделанную раньше, другим цветом чернил: «Июнь — 25 000 (маме на холодильник). Июль — 15 000 (Маринке на репетитора). Август — 40 000 (родителям на дачу)».
Она листала страницу за страницей. Помесячные записи за последний год. Небольшие, но регулярные суммы. Три, пять, десять тысяч. И подпись: «Из бонуса» или «Из личного». Общая сумма за год набегала на те самые триста тысяч, которые он сейчас так эффектно выложил на стол единым куском.
Значит, не «выбил» и не «премия». Он просто собирал эту сумму по крохам весь год, целенаправленно откладывая от своих доходов. Создавая себе «финансовую подушку» для великодушного жеста. За счет чего? За счет отмененной поездки на море? За счет нового зимнего пальто, которое она себе так и не купила? За счет того самого «резерва» на непредвиденные расходы, который они старались держать на карте?
Она закрыла блокнот, положила его точно на то же место. Руки были ледяные. Страх сменился другим чувством — леденящим, спокойным осознанием. Это не был импульс щедрого человека. Это была система. Долгосрочный проект под названием «Обеспечить себе статус благодетеля и держать семью на крючке благодарности». И она, и Маша были в этой системе лишь статьей расхода, фоном, на котором разворачивался его спектакль великодушия.
Она услышала, как в квартире тихо скрипнула дверь. Маша, уже одетая, робко смотрела на нее из прихожей.
– Мама, а папа... Он сильно злится?
– Нет, солнышко, – сказала Алина, и ее собственный голос прозвучал для нее странно спокойно, почти отрешенно. – У папы свои дела. Я отведу тебя в школу сегодня.
Она взяла дочь за руку. Машина ладонь была теплой и доверчивой. Идя по улице, Алина молчала, но внутри нее, словно из осколков, начинала складываться новая картина. Картина, в которой не было места иллюзиям. Он уехал раздавать их общие надежды по красивым конвертам. И она теперь знала, что это не жест от щедрости. Это — оплата счетов за манипуляции, за чувство вины, за право называться «хорошим сыном». А счет за ее молчание и за несбывшуюся поездку дочери придет позже. Но он обязательно придет. И она должна быть готова его оплатить. Или предъявить свой.
Тишина, наступившая после ухода Игоря, была гулкой и неживой. Алина разговаривала с Машей, собирала ее в школу, улыбалась — все это происходило будто на автомате, сквозь толстую стеклянную стену шока. Внутри бушевал холодный, ясный гнев. Она не просто нашла записи. Она нашла доказательства системы. А система — это уже не спонтанная глупость, не минутная слабость. Это — продуманная, долгосрочная линия поведения, от которой он не откажется.
Она отвела дочь в школу, целуя ее на прощание особенно крепко, как будто пытаясь передать через это прикосновение невысказанную обеспокоенность и обещание защиты. Потом вернулась в квартиру. Пустая, опрятная кухня казалась ей теперь полем битвы, где она потерпела сокрушительное поражение, даже не успев вступить в бой.
Мытье посуды, протирание пыли — привычные действия не приносили успокоения. Она все время возвращалась мыслями к цифрам в блокноте. Триста тысяч. Поездка в Питер, ремонт лоджии, новая зимняя одежда для всех, долгожданный сеанс массажа для ее давно занывшей спины — все это могло быть оплачено. И было бы оплачено, если бы не эта… «моральная ипотека», как он это назвал.
Вдруг звонок в дверь, резкий, длинный. Не Игорь — у него был ключ. Алина вздрогнула, подошла к глазку. На площадке стояли двое: свекровь, Лидия Петровна, в своем неизменном клетчатом пальто и с сумкой-тележкой, и сестра Игоря, Марина, в яркой розовой куртке, с телефоном у уха.
Сердце Алины упало. Он даже не стал ждать вечера. Привез деньги и сразу, как победный трофей, привел и родственников. Чтобы продемонстрировать им свою щедрость и ее, Алины, покорность. Или чтобы они сами убедились, что «подарок» вручен.
Она глубоко вздохнула, поправила волосы и открыла дверь, стараясь, чтобы на лице не было ничего, кроме нейтральной приветливости.
– Алина, здравствуй! – бодро, с порога начала Лидия Петровна, проходя в прихожую и оглядываясь оценивающим взглядом. – Мы не помешали? Игорек сказал, что вы дома. Привез нас, бедненьких, на своей машине, а сам срочно куда-то умчался. Дела, дела. Ну, мы ненадолго.
– Здравствуйте, – тихо сказала Алина. – Проходите, пожалуйста.
Марина, не прерывая разговора по телефону («Да, я понимаю, но я же сказала, мне нужен именно ранний заезд!»), проследовала за матерью, скинула на банкетку модные ботильоны на огромной платформе и в одних колготках прошла на кухню, к столу.
– Ой, а я пить хочу страшно! – объявила она, наконец завершив звонок. – Игорь нас по делам возил, замучила жажда. Алина, у тебя есть что-нибудь, кроме воды? Может, морсику? Или соку?
– Есть вода, – ответила Алина, включая электрический чайник. – И чай. Сок мы не покупаем, Маша не любит.
– Ну, воду так воду, – вздохнула Марина, садясь на тот самый стул, где сидел Игорь, и бегло, но внимательно осматривая кухню, как будто искала следы новых покупок.
Лидия Петровна устроилась напротив, сложив руки на столе. Ее взгляд был теплым, но в этой теплотше была стальная уверенность в своем праве находиться здесь и задавать вопросы.
– Ну, как вы тут? Машенька как? Учится хорошо?
– Все в порядке, спасибо. У Маши все хорошо.
– Это главное, – кивнула свекровь. Потом сделала небольшую паузу, давая понять, что светская часть беседы окончена. – Алина, мы, конечно, были очень тронуты. Игорь нам все объяснил. Что у него выдался удачный период, и он решил поддержать семью. Это очень по-мужски. Очень правильно. Я всегда знала, что у меня сын – настоящая опора.
Она говорила медленно, с расстановкой, и каждое слово падало на Алину, как капля извести.
– Он нам, конечно, не все сказал, скромничает, – подхватила Марина, попивая воду. – Но мы и так поняли, что сумма серьезная. Он такой, весь в папу – не любит хвастаться. Просто сделал и все. Это ведь и тебе, наверное, приятно? Что у тебя такой муж, который о родных заботится?
Вопрос висел в воздухе колючим клубком. «Приятно ли тебе, что твой муж отобрал у твоей дочери поездку и отдал деньги нам?» – именно это звучало между строк.
Алина стояла у столешницы, спиной к ним, заваривая чай. Руки не дрожали. Внутри все замерло и окаменело.
– Забота – это хорошо, – произнесла она ровным голосом, поворачиваясь с чашками. – Но забота должна быть разумной. У нас в семье тоже есть планы и обязательства.
Наступила короткая, но красноречивая тишина. Лидия Петровна обменялась с дочерью быстрым взглядом.
– Обязательства – это, конечно, важно, – заговорила свекровь, и в ее голосе появились знакомые Алине нотки назидательности. – Но нельзя же, милая, замыкаться только на своей маленькой ячейке. Семья – она шире. Мы – одно целое. Если одному трудно – другие помогают. Вот сейчас, к примеру, нам с отцом очень тяжело. Коммуналка выросла, лекарства дорогие, холодильник тот самый, ты знаешь, совсем при смерти. А Игорек – молодец, почувствовал, не остался в стороне. Я уверена, когда-нибудь и вам кто-то поможет в трудную минуту.
– А у нас, между прочим, и своя трудная минута есть, – не удержалась Алина. Голос предательски дрогнул на последнем слове. – У Маши школьная поездка. Мы три месяца откладывали, а теперь…
– Поездка! – фыркнула Марина, перебивая. – Алина, ну что такое эта поездка? Развлечение. Детям сейчас только развлекайся. А у нас, извини, жизнь. У Сергея (это ее муж) на работе опять сокращения грозят, нам Турцию оплачивать, кредит висит. Вот это – реальные проблемы. А съездит твоя дочь через год, ничего с ней не случится. Не надо делать из ребенка кумира. Испортишь.
– Я не делаю из нее кумира, – сквозь зубы проговорила Алина, чувствуя, как по щекам ползет жар. – Я выполняю данное ей обещание.
– Обещание, – произнесла Лидия Петровна с легкой, снисходительной улыбкой. – Детей нельзя держать на обещаниях. Их нужно готовить к реальной жизни, где часто приходится жертвовать своим ради общего блага. Игорь это понимает. И правильно делает. А ты… Ты должна его в этом поддерживать, а не упрекать мелочными подсчетами. Мужчина должен чувствовать, что он – глава, что его решения уважают в доме.
Алина смотрела на них: на самодовольное лицо свекрови, убежденной в своей правоте, и на равнодушно-деловое выражение лица Марины. В этот момент она поняла всю бесполезность любых слов. Они приехали не за чаем и не для беседы. Они приехали за подтверждением своего статуса — получателей благ. И за тем, чтобы поставить на место ту, кто может пошатнуть эту отлаженную схему. Она для них была не членом семьи, не женой их сына и брата. Она была функцией. Функцией «жены Игоря», которая должна молчать, улыбаться и не мешать деньгам течь в правильном направлении.
– Я не упрекаю, – сказала она наконец, и ее собственный голос прозвучал отчужденно и тихо. – Я просто констатирую факт.
– Ну вот и хорошо, что не упрекаешь, – Лидия Петровна отпила чаю, делая вид, что инцидент исчерпан. – А то знаешь, бывают жены, которые мужа против родни настраивают. Разрушают семью. У нас в семье такого никогда не было. И, надеюсь, не будет.
Она произнесла это как заклинание. И как приговор.
Они посидели еще минут десять, обсуждая цены в магазинах, плохое здоровье соседки и достоинства новой модели телефона, который присматривает себе Марина. Алина почти не говорила, лишь кивала. Ее молчание они, видимо, приняли за капитуляцию.
Уходя, Лидия Петровна обняла ее одноруким, формальным объятием.
– Ты не волнуйся. Все у вас будет хорошо. Главное – мир в семье. Мир дороже денег.
Марина, уже надевая ботильоны, бросила через плечо:
– Да, кстати, Алина, у тебя нет случайно того крема для лица, что ты в прошлый раз хвалила? Пробник закончился, а покупать целую банку, не попробовав, страшновато.
– Нет, – ответила Алина, не глядя на нее. – Закончился.
– Жаль, – безразлично сказала Марина и вышла.
Дверь закрылась. Алина осталась стоять в середине прихожей, слушая, как за стеной лифта увозят их голоса. В квартире снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — тяжелой, густой, как смог. Запах чужих духов Марины висел в воздухе.
Она медленно вернулась на кухню, к столу, где остались две пустые чашки. Чашка Марины была с яркой помадой на краю. Чашка Лидии Петровны — чистая.
Именно в этот момент, глядя на эти чашки, Алина осознала окончательно и бесповоротно. Ее муж не просто отдал деньги. Он привел в ее дом войска оккупантов, чтобы они закрепили его победу. Он позволил им унизить ее, поучать, выставить ее чувства и планы мелкими и незначительными. И он сделал это сознательно. Чтобы она поняла свое место.
Она взяла чашку с отпечатком помады и, не глядя, с силой швырнула ее в раковину. Фарфор со звоном разбился. Осколки брызнули во все стороны. Она смотрела на них, не чувствуя ни злости, ни облегчения. Только пустоту и ледяное, четкое знание.
Война была объявлена. И теперь она знала врага в лицо. Не только Игоря. Всю эту спокойную, уверенную в своей правоте систему. Систему, в которой она была расходным материалом. Но расходный материал может засорить механизм. Может сломать шестеренку. Нужно только найти слабое место.
Она принялась убирать осколки, аккуратно собирая их в совок. Каждое движение было размеренным и точным. Плакать или кричать она больше не хотела. Она думала.
Осколки чашки лежали в мусорном ведре, прикрытые сверху смятым бумажным пакетом, словно тело преступления. Алина вымыла раковину, протерла стол, поставила на место стулья. Механические действия помогали упорядочить хаос в голове. Теперь, когда первоначальный шок и ярость от визита родственников улеглись, им на смену пришло холодное, аналитическое спокойствие. Она была бухгалтером по профессии, и ее ум, тренированный годами работы с цифрами и документами, наконец включился в полную силу, отодвинув эмоции.
Она села за ноутбук на кухонном столе, тот самый, на котором вчера лежала пачка денег. Первым делом открыла общий семейный бюджет — таблицу, которую она вела скрупулезно, но которую Игорь давно перестал смотреть, называя ее «занудством». На экране мелькали знакомые статьи: ипотека, коммуналка, продукты, машина, Маша, непредвиденное. В графе «непредвиденное» за последний год было подозрительно мало записей. Зато часто встречалась пометка «перевод И.» на суммы от трех до пятнадцати тысяч.
Алина открыла приложение онлайн-банка. У них был совместный счет для общих расходов и личные карты. Доступ к его личной карте у нее был, пароль он сообщил ей когда-то, в порыве откровения, сказав «на всякий пожарный». Она этим «пожарным случаем» никогда не пользовалась. До сегодняшнего дня.
Она авторизовалась. Сердце забилось чаще, но пальцы на клавиатуре были steady. Она начала анализировать выписки за последний год, сравнивая их с записями в его блокноте. Все сходилось: после каждой полученной зарплаты или премии следовал перевод на карту, зарегистрированную на Лидию Петровну. Иногда — прямой платеж в магазин бытовой техники или на счет мобильного оператора за номер Марины. Это была не спонтанная щедрость. Это был график платежей, более жесткий, чем их ипотечный.
Потом ее взгляд упал на другую, регулярную операцию. Каждый месяц, числа 10-го, с его карты уходил перевод в 18 000 рублей на счет в другом, менее известном банке. Получатель значился как «ИП Смирнова О.Л.». Назначение платежа: «услуги». Сумма была неизменной, как часы. Она пролистала назад. Переводы шли уже более трех лет. Никогда не было сбоев, никогда — изменения суммы.
Кто такой ИП Смирнова О.Л.? Клиент по работе? Но тогда платежи должны были проходить через расчетный счет фирмы Игоря, а не с его личной карты. Аренда? Нет, они жили в своей ипотечной квартире. Она погуглила название ИП. Выдавалась только общая информация из реестра: вид деятельности «услуги консультационные». Ничего конкретного.
Тревога, тихая и звенящая, начала подступать где-то глубоко внутри. Восемнадцать тысяч в месяц. Двести шестнадцать тысяч в год. За три года — почти шестьсот пятьдесят тысяч. Это были уже не «подарки родне». Это была серьезная, скрытая статья расходов, о которой он ей ни словом не обмолвился.
Она откинулась на спинку стула, глядя в потолок. В голове выстраивались логические цепочки. Регулярность, точная сумма, перевод на ИП… Это было похоже на… алименты. Но Игорь не был ранее женат, по крайней мере, он ей об этом не говорил. Или это оплата какой-то долгосрочной услуги? Репетитор? Психотерапевт? Но зачем скрывать?
Внезапный звонок телефона заставил ее вздрогнуть. На экране — «Игорь». Она сделала глубокий вдох, выдох и взяла трубку. Голос ее прозвучал ровно, даже нейтрально.
— Алло.
— Алина, я вечером задержусь, — раздался его голос, обычный, будничный. Ни тени сомнения или вины. — Совещание затянулось. Не жди меня к ужину. Маше уроки проверь.
— Хорошо, — ответила она. И, почти не думая, спросила: — Игорь, а у тебя на работе не было в последнее время проблем с контрагентами? С каким-нибудь ИП?
На другом конце провода повисла пауза. Слишком долгая для простого вопроса.
— С каким ИП? — его голос стал чуть более настороженным, но он попытался это скрыть под маской раздражения. — О чем ты?
— Да так, коллега сегодня спрашивала, не сталкивались ли мы с ИП Смирнова. Говорит, ненадежные какие-то. Я вспомнила, что у тебя много подрядчиков, решила предупредить.
Она сама удивилась, как легко и гладко вышла эта ложь.
— Не, не слышал, — отрезал Игорь, слишком поспешно. — У меня своих забот хватает. Не занимайся ерундой. Ладно, мне надо.
Он положил трубку. Алина медленно опустила телефон на стол. Он соврал. Она это почувствовала кожей. Он знал, о ком она спрашивает. И явно не хотел об этом говорить.
Теперь это было не просто чувство. Это была зацепка. Конкретная, осязаемая: ИП Смирнова О.Л., 18 000 рублей ежемесячно.
Она встала, подошла к окну. Начинало темнеть. Улицы заливал оранжевый свет фонарей. Где-то там был Игорь, который «задержался». Собирал ли он еще конверты? Или у него были другие, более важные обязательства?
Она вспомнила его слова: «Моральные обязательства». Что, если эти обязательства куда серьезнее, чем помощь родителям с холодильником? Что, если вся эта история с громким «подарком» в пятьсот тысяч была нужна, чтобы скрыть другую, постоянную утечку средств? Чтобы отвести ей глаза, пока она негодовала по поводу сиюминутного, он подсовывал ей «понятного» врага в лице его родни, чтобы она не копала глубже.
Мысли неслись вихрем. Она снова села за ноутбук. Надо было проверить все. Не только его личные траты. Нужно было понять общую картину. Она открыла их общий счет. Просматривая историю, она заметила странную вещь: полгода назад с него была снята крупная сумма — 300 000 рублей. Назначение платежа: «наличные». В тот период они не делали крупных покупок, не оплачивали отпуск. Она бы обязательно помнила. Игорь ничего не говорил.
Она взяла свой телефон и набрала номер их ипотечного банка. Автоматизированный голос предложил меню. Она, зная данные, ввела номер счета и код доступа. Голосовой помощник четко произнес: «Ваш текущий долг по кредиту составляет 2 150 407 рублей. Следующий платеж 45 200 рублей к 15 числу. Платеж внесен».
Все было как обычно. Значит, не на ипотеку. Тогда куда?
Алина закрыла глаза, массируя переносицу. В голове вырисовывалась пугающая картина. Ее муж, которого она считала просто слабым и находящимся под влиянием семьи, вел какую-то сложную, двойную финансовую жизнь. С одной стороны — показная щедрость для родни, которую он выставлял напоказ. С другой — тайные, регулярные выплаты непонятному ИП. С третьей — разовые крупные снятия наличных без объяснений.
И она, с ее аккуратными таблицами бюджета, была уверена, что контролирует ситуацию. Она была слепа.
Звонок в дверь. Алина вздрогнула. Уже восемь. Наверное, Маша забыла ключ. Она пошла открывать.
На пороге стояла дочь, уставшая после дополнительных занятий.
— Мам, привет. Ты чего такая серьезная? — Маша внимательно посмотрела на нее.
— Да так, устала, — Алина постаралась улыбнуться, отводя дочь на кухню. — Садись ужинать. Суп разогрею.
Пока Маша ела, болтая о школьных новостях, Алина сидела напротив, кивала, но почти не слышала. Ее мысли были там, в цифрах, в переводах, в той тайной жизни, которую вел ее муж. Страх, который она чувствовала вчера, теперь трансформировался. Это был уже не страх перед скандалом или потерей денег. Это был страх перед неизвестностью. Перед человеком, который спал рядом с ней десять лет, и которого она, возможно, не знала вовсе.
Она понимала, что не может просто задать ему прямой вопрос об ИП Смирнова или о снятых деньгах. Он снова соврет, обвинит ее в недоверии, в мелочности, устроит сцену. Ей нужны были неопровержимые доказательства. Не только цифры на экране. Нужно было понять суть.
После того как Маша ушла в свою комнату, Алина взяла лист бумаги и ручку. По старой бухгалтерской привычке она стала составлять схему.
В центре листа — Игорь. От него стрелки:
1. К родным (регулярные и разовые выплаты, подтвержденные блокнотом и выписками).
2. К ИП Смирнова О.Л. (регулярные выплаты по 18 000, причина неизвестна).
3. К «наличным» (крупные разовые снятия, причина неизвестна).
4. В общий семейный бюджет (ипотека, коммуналка, продукты — то, что оставалось).
Общая сумма оттоков по первым трем пунктам за год была пугающей. Она превышала его официальную зарплату. Значит, были и другие источники доходов, о которых она не знала? Или он влез в долги?
Последняя мысль заставила ее похолодеть. Она отложила ручку. Нужен был план. Нужно было действовать осторожно, как сыщик. Завтра она попробует узнать об ИП Смирнова больше. Может, через знакомых, может, через платные базы данных. И нужно обязательно проверить его кредитную историю. Если он брал займы…
Она взглянула на дверь в комнату Маши. Из-под нее струился свет. Там была ее дочь, ее настоящая, единственная и безусловная семья. Ради нее она готова была на многое. Даже на то, чтобы превратиться в следователя, разбирающего жизнь собственного мужа по косточкам.
Она встала, подошла к окну. Ночь была теперь не просто темной. Она была полной тайн. И Алина знала, что стоит на пороге открытий, которые могут навсегда сломать привычный мир. Но отступать было уже нельзя. Первая ласточка подозрений уже выпорхнула из гнезда лжи. Оставалось проследить, куда она летит.
Неделя после «праздника конвертов» пролетела в гнетущей, театральной нормальности. Игорь приходил с работы, ужинал, иногда спрашивал у Маши об уроках. Он не упоминал ни о деньгах, ни о визите родственников, вел себя так, словно ничего особенного не произошло. Алина тоже молчала. Она научилась отвечать односложно, улыбаться нейтрально и скрывать за этим фасадом бурлящий внутри лед. Она превратилась в внимательного, молчаливого наблюдателя. Заметила, что Игорь стал чаще выходить «покурить на балкон» с телефоном, хотя бросил курить два года назад. Видела, как он вздрагивал при звуке смс и сразу хватался за телефон, но никогда не оставлял его без пароля на виду.
Ее собственное расследование продвигалось медленно. Платная база данных по ИП выдала только адрес регистрации — какой-то спальный район на окраине города. Ни сайта, ни соцсетей, ни отзывов. Словно призрак. Мысль проверить его кредитную историю через онлайн-сервисы, которые запрашивают подтверждение через СМС с его телефона, была пока невыполнимой. Она изучала их общие папки с документами, проверяла старые договоры — ничего подозрительного.
Ситуация напоминала игру в темной комнате, где она нащупывала стены, боясь наткнуться на что-то ужасное.
И вот в среду, когда Маша была в школе, а Игорь на работе, раздался звонок на домашний телефон. Алина редко им пользовалась, только для справок. Незнакомый женский голос, профессионально-вежливый, произнес:
— Здравствуйте. Это менеджер по сопровождению кредитов, Светлана, банк «ФинансГарант». Мне необходимо поговорить с Игорем Дмитриевичем или Алиной Сергеевной Волковыми.
— Это Алина Сергеевна, — ответила она, и предчувствие беды сдавило горло.
— Добрый день, Алина Сергеевна. Направляем вам официальное уведомление о допущенной просрочке по договору потребительского кредита №... — менеджер четко продиктовала длинный номер. — На сегодняшний день задолженность по основному долгу составляет 320 000 рублей, проценты за просрочку — 15 742 рубля. Платеж был due 25-го числа прошлого месяца.
Мир вокруг Алины на мгновение замер, потом резко съехал в сторону, как плохо закрепленная картинка. Воздух перестал поступать в легкие.
— Какой… какой кредит? — выдохнула она. — У нас нет кредита в вашем банке.
— Договор оформлен на Игоря Дмитриевича Волкова, — продолжил невозмутимый голос. — Вы указаны в договоре как созаемщик. Займ был предоставлен под залог имеющейся в собственности недвижимости, а именно: квартиры по адресу…
Она произнесла их адрес. Четко, с указанием площади и кадастрового номера.
Алина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она опустилась на ближайший табурет в прихожей. Рука, сжимавшая трубку, была ледяной и влажной.
— Вы… вы уверены? Мне необходимо увидеть документы. Меня ни о чем не уведомляли.
— Уведомления направлялись по смс и электронной почте Игорю Дмитриевичу. Как созаемщику вы имеете полное право на информацию. Мы можем направить копии документов на ваш e-mail, указанный в договоре, для ознакомления. Также призываем вас в срочном порядке явиться в отделение для урегулирования вопроса. В случае дальнейшей неуплаты банк будет вынужден инициировать процедуру взыскания, вплоть до обращения взыскания на заложенное имущество.
Слова «заложенное имущество» прозвучали как приговор. Их квартира. Их ипотечная квартира, в которую они вложили столько сил, которую они почти что выплатили.
— Я… мне нужно посоветоваться с мужем, — механически произнесла Алина.
— Конечно. Но, пожалуйста, имейте в виду, что каждый день просрочки увеличивает сумму долга. Ждем вашего визита. Хорошего дня.
Светлана положила трубку. Алина сидела, глядя в пустоту, с гулом в ушах. В голове обрывки мыслей бились, как мотыльки об стекло: «Созаемщик. Залог. Просрочка. Квартира». Он заложил их квартиру. Без ее ведома. Он подделал ее подпись? Или как-то уговорил подписать, не глядя, среди каких-то других бумаг? Вспомнились его слова полгода назад: «Алина, подпиши тут, это справка для работы, срочно нужно». Она, замотанная, готовя ужин, могла подмахнуть, не читая.
Холодная волна ярости, чистой и беспощадной, наконец смыла остатки оцепенения. Она вскочила, схватила свой телефон и набрала Игоря. Трубку взяли не сразу.
— Алло? — его голос прозвучал отвлеченно.
— Игорь, — ее собственный голос был тихим, но таким острым, что, казалось, мог резать стекло. — Ты где?
— На работе, я же сказал утром. Что случилось?
— Только что звонили из банка «ФинансГарант». По просроченному кредиту. На триста двадцать тысяч. Под залог нашей квартиры. Я — созаемщик. Что это, Игорь?
На той стороне воцарилась мертвая тишина. Она длилась так долго, что Алина подумала, не прервалась ли связь.
— Ты… ты что, отслеживаешь мои звонки? — наконец прозвучал его голос, глухой, не его.
— НЕТ! — крикнула она, теряя самообладание. — ИМ ПОЗВОНИЛИ СЮДА! НА ДОМАШНИЙ! МНЕ! Они требуют денег. И грозят квартирой. Что ты наделал?
— Тихо! — прошипел он в трубку. — Не кричи. Я… я все объясню. Вечером.
— Объяснишь СЕЙЧАС! — ее голос сорвался. — Или я звонку твоей маме и сестре и спрошу, знают ли они, что их щедрый сын и брат сейчас оставляет их внучку и невестку без крыши над головой? Может, они помогут? На те самые сто тысяч, которые ты им подарил?
— Алина, не смей! — в его голосе прозвучал настоящий, животный страх. — Я приеду. Сейчас. Жди меня.
Он бросил трубку.
Алина опустилась на пол в прихожей, прислонившись спиной к стене. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Она обхватила колени руками, стараясь унять эту дрожь, сжать ее в комок. Из комнаты доносился тиканье настенных часов. Каждый звук отдавался в висках.
Она думала о Маше. О том, что скажет дочь, если им придется съезжать. О том, как она еще вчера радовалась, что им почти удалось собрать на поездку. О своей работе, о своей зарплате, которой не хватит на аренду подобной квартиры и выплату долгов. Мысли были паническими, хаотичными.
Через сорок минут, которые показались вечностью, заскрипел ключ в замке. Вошел Игорь. Он был бледен, как полотно, под глазами — синие тени. Он смотрел на нее, сидящую на полу, и в его глазах не было ни прежнего высокомерия, ни даже раздражения. Был только страх.
Он молча прошел на кухню, сел за стол. Алина поднялась, последовала за ним, села напротив. Стол, который стал свидетелем стольких их разговоров, теперь лежал между ними, как пропасть.
— Ну? — сказала она односложно. Ее сил хватало только на monosyllables.
— Мне нужны были деньги, — начал он глухо, не глядя на нее. — Срочно.
— На что?
Он помолчал, сглотнул.
— Были долги. Старые.
— Какие долги? ИП Смирнова? Это что, долг? — выпалила она, и сама удивилась, что имя вылетело так легко.
Игорь вздрогнул, как от пощечины. Его глаза расширились.
— Ты… ты что, полезла в мои счета?
— В НАШИ счета, Игорь! В счета семьи, которую ты обрек на нищету! Да, я полезла! Я нашла твой блокнот с отчетами для мамочки! Я нашла твои ежемесячные подачки какому-то ИП! И теперь вот этот кредит! Говори. Кто такая Смирнова?
Он опустил голову, уткнулся взглядом в стол. Пальцы нервно барабанили по столешнице.
— Ольга, — прошептал он так тихо, что она едва расслышала.
— Что?
— Ольга Леонидовна Смирнова. Моя… — он замялся, в его голосе послышались слезы. — Моя первая жена.
Воздух в кухне снова стал густым и липким. Алина не дышала.
— У нас… у нас был короткий брак. Году в две тысячи десятом. Мы быстро разошлись. Но… но через год после развода она сообщила мне, что ждет ребенка. Моего ребенка.
Каждое его слово падало на Алину, как тяжелый камень, загоняя ее все глубже в землю.
— Я не верил. Потребовал экспертизу. После рождения… сделали. Это мой сын. Данила.
Алина закрыла глаза. В голове пронеслось: «Три года выплат. Ему три года». Выходило, мальчик родился, когда они с Игорем уже были женаты. Когда Маше было семь.
— Почему ты ничего не сказал? — ее голос был беззвучным шепотом.
— Боялся! — вырвалось у него. Он поднял на нее мокрое от слез лицо. — Боялся, что ты уйдешь! Я любил тебя! Люблю! Эта история… это была ошибка молодости! Я хотел ее забыть, но… но она подала на алименты. Через суд. Присудили восемнадцать тысяч. Я платил исправно, все эти годы. Ты не замечала, потому что я откладывал от своих премий, от подработок…
— А кредит? — спросила она, не в силах пока осознать весь масштаб измены. — При чем здесь кредит?
— Ей… Ольге, — он с трудом выговаривал имя. — Понадобилась операция. Сыну. Врожденный порок сердца. Нужна была дорогостоящая операция в частной клинике. Часть собирала она, часть… попросила у меня. Сорок тысяч долларов. У меня таких денег не было. Я… я взял этот кредит. Под залог квартиры. Я думал, что быстро закрою его, возьму подряд, отработаю… Но проект сорвался. И я попал в просрочку.
Он разрыдался, грубо, по-мужски, утирая лицо ладонями.
— Я не знал, что делать! А тут премия… эти пятьсот тысяч… Я думал, отдам родне, они хоть порадуются, хоть я не совсем неудачник в их глазах… А про кредит… я думал, как-нибудь рассчитаюсь, ты не узнаешь…
Алина слушала его рыдания, и внутри нее не было ни жалости, ни сострадания. Был лишь бескрайний, полярный холод. Перед ней сидел не муж, не любимый человек. Сидел чужой, трусливый лжец, который годами строил из себя благодетеля, скрывая за этим фасадом свою двойную жизнь, свои долги и свою вторую семью. Он украл у них с Машей безопасность, доверие и будущее. Ради своего тайного сына. Ради своей тайной вины.
Она медленно поднялась.
— Упакуй вещи, — сказала она спокойно. — Возьми то, что нужно на неделю. И съезжай.
Он перестал рыдать, уставился на нее в немом ужасе.
— Что?
— Ты ослышался. Я хочу, чтобы ты ушел из этого дома. Сегодня. Сейчас.
— Алина, мы же можем как-то…
— НЕТ! — ее крик наконец вырвался наружу, оглушительный, полный боли и гнева. — Ничего «мы» не можем! Ты влез в долги, подписал меня под них, не глядя! Ты годами обманывал меня! У тебя есть другой ребенок, о котором я не знала! Ты оставил нашу дочь без поездки, чтобы заплатить за свои ошибки! Что мы можем, Игорь? Можем ли мы вернуть мне десять лет лжи? Можем ли мы вернуть Маше чувство, что ее отец — честный человек? Можем ли мы вернуть этой квартире неприкосновенность? Нет. Не можем. Уходи.
— Куда я пойду? — простонал он.
— К своей матери. К сестре. К своей первой жене. Неважно. Но не оставайся здесь. Я не могу на тебя смотреть.
Он сидел, сгорбившись, маленький и жалкий. Весь его напускной пафос, вся уверенность в своей правоте испарились, оставив лишь жалкое подобие.
— Я… я все исправлю. Я найду деньги.
— Делай что хочешь. Но делай это не здесь. Пока ты не погасишь этот кредит и не снимешь с меня созаемщичество, мы с тобой не семья. Мы — кредитор и должник. И я буду действовать соответственно. Если через неделю ты не начнешь процесс рефинансирования этого долга без моего участия, я обращусь к юристу. И, поверь, после этого у тебя будут куда большие проблемы, чем просрочка в банке. Теперь иди.
Она повернулась и вышла из кухни. Пошла в спальню, закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и наконец позволила себе заплакать. Беззвучно, чтобы он не услышал. Слезы были горячими и горькими, но они не приносили облегчения. Потому что за ними стоял не страх, а ясное, холодное решение. Игра была окончена. Теперь начиналась война за выживание. И первым шагом было выгнать врага со своей территории.
Игорь ушел через час. Он молча собрал в спортивную сумку вещи, постоял в дверях спальни, как будто ожидая, что она передумает, скажет хоть слово. Алина не вышла. Она сидела на краю кровати, уставившись в стену, и слушала звуки его сборов: скрип ящика комода, шаги по прихожей, звон ключей. Потом щелчок замка, и в квартире воцарилась та тишина, что бывает только после ухода человека, жившего здесь долгие годы. Тишина пустоты и подвешенного состояния.
Первым делом она пошла в ванную, умылась ледяной водой. Лицо в зеркале было бледным, с красными следами от слез, но глаза — сухими и четкими. Шок начал отступать, уступая место адреналиновой собранности. Она не могла позволить себе роскошь паники. У нее была дочь, которая должна вернуться из школы. И был долг, нависший над их домом.
Она вышла на кухню. Его чашка стояла в раковине невымытой. Она взяла ее, открыла мусорное ведро и бросила туда. Звон разбившейся керамики был резким и удовлетворительным. Больше никаких его чашек. Никаких следов.
Потом села за ноутбук. Запрос в поисковике: «Что делать, если муж оформил кредит под залог квартиры без моего ведома? Созаемщик». Статьи, форумы, консультации юристов. Она читала, выписывая главное в новый блокнот, уже свой. Основные тезисы: необходимо доказать, что подпись подделана, или что ее поставили под давлением/обманом. Нужна почерковедческая экспертиза. Банк будет сопротивляться, так как созаемщик — это дополнительная гарантия. Суд, скорее всего, встанет на сторону банка, если не будет доказательств мошенничества. Лучший вариант — рефинансирование кредита на имя только заемщика. Худший — продажа квартиры с торгов.
Она закрыла глаза, чувствуя, как подкатывает тошнота от бессилия. Доказать подделку подписи… Возможно. Но это время, деньги на юриста и эксперта. И пока идет процесс, просрочка будет расти, а банк — давить. Рефинансирование? С какими доходами Игорь его получит? Он уже в черных списках. Значит, вариант один — заставить его найти деньги любым способом. Продать машину? Взять еще один кредит? Выбить долги?
Ее мысли прервал звук смс на телефон Игоря, который он, в спешке или рассеянности, оставил на тумбочке в прихожей. Алина подошла, взяла аппарат. Экран был заблокирован, но уведомление预览 светилось сверху: «Мама: Игорь, что случилось? Ты здесь ночевать останешься?».
Значит, поехал к родителям. Как и предполагалось. Она положила телефон на место. Пусть объясняется. Теперь это его проблема.
В четыре вернулась Маша. Она сразу почувствовала странную атмосферу в доме.
— Мам, а где папа? Его машины нет внизу.
— Папа уехал по делам, — ответила Алина, разогревая обед. — На несколько дней. Будем вдвоем хозяйничать.
— А что за дела? — Маша не отпускала, внимательно глядя на мать.
— Рабочие. Срочный проект, — солгала Алина, ненавидя себя за эту ложь, но понимая, что сейчас не время для полной правды. — Садись, ешь. Как в школе?
Она отвела разговор, расспрашивая про уроки, подружек. Маша, хоть и с подозрением, позволила себя отвлечь.
Тем временем в квартире Лидии Петровны разворачивалась другая драма. Игорь, прибыв с сумкой, опустошенный и красноглазый, выложил перед матерью и отцом, Дмитрием Степановичем, тщательно очищенную от самых острых деталей версию произошедшего.
— Понимаете, была небольшая финансовая неувязка, — говорил он, избегая взгляда отца. — Взял кредит на развитие, не срослось. Алина узнала… и, ну, вы знаете, она человек жесткий в денежных вопросах. Не поняла. Выгнала. Временно.
Лидия Петровна сидела на краю дивана, сложив губы бантиком. Она не покупалась.
— Какой кредит, Игорек? На какую сумму? И почему она узнала только сейчас? Ты что, скрывал?
— Ну, мам, не скрывал, просто… не видел повода беспокоить. Думал, сам рассчитаюсь. А она начала проверять мои счета, влезла в мои дела, — он попытался перевести стрелки, в его голосе зазвучали знакомые Алине ноты обиженной невинности. — И, конечно, нашла какие-то старые переводы. Ну, там, Ольге, бывшей… Помнишь, я говорил, у нее сын, больной… Я помогал немного.
— Помогал? — в разговор сухо вступил Дмитрий Степанович, до этого молча куривший у окна. — Сколько и как долго?
Игорь замялся.
— Ну… пару лет. Небольшие суммы. Алина это восприняла как измену. И все, точка. Не желает слушать.
— А кредит-то на что? — не отступала Лидия Петровна, ее материнское чутье било тревогу. — Не на ту же Ольгу?
Молчание Игоря было красноречивее любых слов.
— Боже мой, — прошептала свекровь, закрывая лицо руками. — Игорь, что же ты наделал? Ты семью ради какой-то… разрушил!
— Я не разрушал! — взорвался он. — Я пытался помочь человеку! Ребенку! Разве это плохо? Алина просто не способна на сострадание! У нее все по бухгалтерии! Я устал от этой мертвой хватки! Она думает только о счетах и о своей дочери!
Он почти кричал, выплескивая накопленное раздражение и собственную беспомощность.
— Успокойся, — строго сказал отец. — Криком делу не поможешь. Сумма кредита?
— Триста двадцать тысяч, — пробормотал Игорь. — Плюс проценты.
— А залог?
— Квартира.
Дмитрий Степанович тяжело вздохнул, потушил сигарету.
— Дурак. Круглый дурак. Значит, теперь ты поставил под удар не только свою семью, но и нас. Потому что если банк заберет квартиру, куда вы денетесь? К нам? А у нас однушка. Или ты думал об этом?
— Я думал, я все верну! — почти завыл Игорь. — У меня были планы!
— Планы, — с горькой усмешкой повторил отец. — Все твои планы заканчиваются тем, что другие должны за тебя расхлебывать. Так было с учебой, так с первой женитьбой, теперь вот.
В этот момент раздался звонок в дверь. На пороге стояла Марина, с любопытством разгоревшимися глазами.
— Мне в соседнем доме к подруге, — соврала она, заглядывая вглубь квартиры и видя Игоря с сумкой. — О, Игорь! А что ты тут? Семейный совет?
Ее появление заставило всех momentarily замолчать. Лидия Петровна махнула рукой.
— Заходи, раз уж пришла. Твоему брату есть где переночевать — на твоем диване.
— Что случилось-то? — не отставала Марина, сбрасывая куртку. — Алина наконец-то выгнала тебя за твою щедрость? Я так и знала, что она этого не переживет. Неблагодарная.
— Не лезь не в свое дело, Марина, — буркнул Дмитрий Степанович.
— Какое не в свое? — вспыхнула сестра. — Если он здесь ночует, значит, проблемы серьезные. А у нас с Сергеем и так своих проблем выше крыши. Мы рассчитывали, что он нам еще с Турцией поможет, а он тут… — она бросила многозначительный взгляд на сумку.
Этот эгоистичный, мгновенный отклик стал для Игоря последней каплей. Он вскочил.
— Да заткнись ты со своей Турцией! — заорал он на сестру. — У меня квартиру могут отнять! Понимаешь? КРЫШИ НЕ БУДЕТ! И тебе, и мне, и твоему идиоту Сергею будет не до Турции! Вы все только брать можете! Помочь? Да вы пальцем о палец не ударите, чтобы мне помочь!
Он схватил сумку и, оттолкнув Марину, выбежал из квартиры. Хлопнул дверью так, что задребезжали стекла в серванте.
В опустевшей квартире повисло тягостное молчание.
— Вот, — наконец сказала Лидия Петровна, и в ее голосе впервые зазвучали слезы. — Довыступались. Теперь он один, и с долгами. И Алина… Я же говорила ему, что нельзя так с женой обращаться. Деньги — они дело наживное, а семья…
— Какая семья? — перебила Марина, все еще оправляясь от крика. — Он сам виноват. Нашел себе какую-то Ольгу с ребенком, кредиты набирает… И мы же теперь крайние? Мама, он же не вернется к нам с этими долгами? Нам же потом банк эти долги взыскивать будет, если он на нашей площади прописан?
Ее беспокойство было столь же мгновенным и практичным, сколь и циничным. Вместо сочувствия брату — страх за свой кошелек. Лидия Петровна смотрела на дочь с каким-то новым, горьким пониманием.
Алина тем временем укладывала Машу спать. Дочь долго не отпускала ее руку.
— Мам, правда, все хорошо с папой?
— Не знаю, солнышко, — на этот раз Алина решилась на полуправду. — У папы большие проблемы на работе. И с деньгами. Ему нужно время, чтобы их решить. А нам с тобой нужно быть сильными и держаться вместе. Хорошо?
— А он… он вернется?
— Не знаю, — честно ответила Алина. — Но что бы ни случилось, я всегда буду с тобой. И у нас всегда будет дом. Я обещаю.
Она поцеловала дочь в лоб и вышла из комнаты. Обещание «всегда будет дом» висело в воздухе звенящей пустотой. Она не была уверена, что сможет его сдержать.
Вернувшись на кухню, она взяла телефон и сделала первый практический шаг. Нашла в интернете номер бесплатной юридической консультации по семейному и жилищному праву. Записалась на завтрашний день. Потом написала смс подруге, работавшей в крупном риэлторском агентстве: «Привет. Теоретический вопрос: если есть ипотечная квартира с долей несовершеннолетнего ребенка и висит еще один кредит под залог, каковы шансы ее сохранить при разводе?»
Ответ пришел почти мгновенно: «Привет. Шансы стремятся к нулю, если нет денег погасить долг. Банк первым в очереди на взыскание. Готовься к худшему. Что случилось?»
Алина не стала отвежать. Она поставила телефон на зарядку и села в темноте гостиной, глядя в окно на огни чужого города. Страх был, но он отступил на второй план. Его место заняла решимость, выкованная из боли и предательства. Она была одна. У нее была дочь, которую нужно защитить. И квартира, которую нужно отстоять. И долг, который нужно заставить платить того, кто его наделал.
Она думала об Игоре. Где он сейчас? Бродит по улицам? Сидит в баре? Уперся лбом в руль своей машины? Ей было все равно. Его страдания больше не трогали ее. Он стал для нее абстракцией — источником угрозы, проблемой, которую нужно решить. Любовь, если она еще и теплилась где-то глубоко, была задавлена тяжелым, холодным камнем реальности.
Завтра начнется новая жизнь. Жизнь без иллюзий. Жизнь борьбы. Она вздохнула, поднялась и пошла готовиться ко сну. Нужно было выспаться. Завтра предстояло много работы. Первым делом — юрист. Потом — серьезный разговор с Игорем, но уже не как с мужем, а как с контрагентом, от действий которого зависит ее будущее. И, возможно, разговор с его родителями. Не для примирения. Для предупреждения.
Она легла в постель, на свою половину. Вторая половина была пуста и холодна. Алина отвернулась к стене и закрыла глаза. Спать она не хотела. Но отдых был необходим. Как солдату перед битвой.
Юрист в бесплатной консультации развел руками. Ситуация была типичной и почти безнадежной. Даже если подавать иск о признании договора недействительным из-за поддельной подписи, процесс займет месяцы. Банк за это время начислит неустойки, а потом, скорее всего, выиграет дело, так как у Алины не было справки о стрессе или заявлений в полицию в тот период. Единственный работающий совет звучал как приговор: «Ищите деньги и договаривайтесь с банком о реструктуризации. Или готовьтесь к продаже квартиры с торгов. Приоритет — погашение ипотеки, потом — этого кредита. Что останется — ваше. Но с учетом рыночной цены и долгов, скорее всего, не останется ничего».
Алина вышла из серого здания на холодный ветреный улице, сжимая в руке распечатанную выписку по кредиту и памятку о правах созаемщика. Слова юриста отзывались в ней ледяным эхом: «не останется ничего». Она села на скамейку на остановке, не в силах сразу куда-то идти. Нужно было думать. Но думалось плохо. Страх за будущее Маши сковывал мысль.
И тут ее телефон завибрировал. Незнакомый номер. Она машинально ответила.
— Алло, Алина? Это Лидия Петровна.
Голос свекрови звучал непривычно ровно, без обычной сладковатой нотки. Была в нем какая-то натянутая официальность.
— Здравствуйте, — холодно ответила Алина.
— Нам нужно встретиться. Поговорить. Без Игоря. Ты и я.
— О чем? — спросила Алина, хотя прекрасно понимала.
— О ситуации. Она вышла из-под контроля. И мне кажется, нам, женщинам, нужно обсудить ее без истерик и упреков. Для общего блага.
«Общее благо». Прекрасные слова. Раньше они означали благополучие семьи Игоря. Теперь, возможно, в них был другой смысл. Алина почувствовала слабый, первый проблеск чего-то похожего на надежду. Или на тактический расчет.
— Хорошо, — сказала она. — Где и когда?
Они встретились через два часа в нейтральной территории — в тихой кондитерской в центре города. Лидия Петровна пришла первой, уже сидела за столиком у окна, прямая и негнущаяся, в своем лучшем пальто и платке. Перед ней стоял нетронутый кубок капучино. Алина, войдя, увидела ее и поразилась, как та постарела за несколько дней. Не в чертах лица, а в самой осанке, в том, как опущены уголки губ.
Она подошла, села напротив. Заказала черный кофе. Молчание длилось минуту, каждая из женщин изучала другую, оценивая изменения.
Первой не выдержала Лидия Петровна.
— Игорь все рассказал, — начала она, не глядя Алине в глаза, а наблюдая за ложкой на блюдце. — Про кредит. Про… ребенка.
— Все? — тихо переспросила Алина. — Рассказал ли он, что скрывал это три года? Что платил алименты из денег, которых не хватало его законной дочери на занятия английским? Что он назвал мою заботу о бюджете «мертвой хваткой»? И что теперь нам с Машей грозит выселение?
Свекровь вздрогнула, словно от щелчка. Она подняла на Алину глаза, и в них впервые за все время знакомства Алина увидела не уверенность, а растерянность и страх.
— Он… он сказал, что вы поссорились из-за денег. Что ты его не поняла…
— Лидия Петровна, — Алина перебила ее, и ее голос прозвучал устало, но твердо. — Давайте опустим оправдания. Они никому не нужны. Я пришла поговорить не о чувствах. О цифрах. Вот они.
Она положила на стол между ними папку с документами. Открыла. Вытащила выписку по кредиту, распечатку с переводов на ИП Смирновой, свой конспект с расшифровкой сумм, ушедших его родным за год.
— Сумма долга перед банком «ФинансГарант» на сегодня — 336 000 рублей с учетом штрафов. Она растет каждый день. Залог — наша квартира, в которой прописана несовершеннолетняя Маша. Я — созаемщик. Это значит, что банк может требовать деньги с меня. А если мы не платим, квартира уходит с торгов. Ипотечный банк забирает свою часть. Банк «ФинансГарант» — свою. Мы с Машей остаемся на улице. Игорь, как основной заемщик, тоже. И, кстати, если он будет официально зарегистрирован по вашему адресу, судебные приставы имеют право наложить взыскание и на ваше имущество. Для покрытия его долгов.
Она произносила это монотонно, как диктор, читающий сводку погоды, но каждое слово било точно в цель. Лидия Петровна бледнела все больше, ее пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки.
— Этого… этого нельзя допустить, — прошептала она.
— Я не могу этого допустить, — поправила ее Алина. — Потому что у меня есть ребенок, о котором нужно заботиться. А что можете вы? Ваш сын сейчас не в состоянии выплатить этот долг. У него нет ресурсов. Его кредитная история ruined. Он может скрываться, уехать, а отвечать буду я. И, возможно, вы.
— Что… что ты предлагаешь? — спросила свекровь, и ее голос дрогнул.
— Я предлагаю объединить усилия. Не для того, чтобы спасти Игоря от ответственности. Он ее должен нести. А для того, чтобы спасти жилье для внучки. Вашей внучки, — Алина сделала ударение на слове. — Есть два варианта. Первый — мы все, включая вас, Марину и ее мужа, скидываемся и гасим этот кредит. Потом через суд взыскиваем с Игоря выплаченные суммы. Это быстро, но требует денег от всех.
Лидия Петровна замотала головой, даже не дослушав.
— У нас таких денег нет! Марина с мужем… они сами в долгах. Они не дадут.
— Тогда вариант второй, — продолжала Алина, как будто и не ожидала другого ответа. — Я иду к юристу и начинаю процесс оспаривания договора. Одновременно пишу заявление в полицию о мошенничестве, если экспертиза подтвердит подделку моей подписи. Это надолго. На год, а то и больше. Все это время банк будет начислять пени, судебные издержки лягут на нас. Шансы выиграть — 50 на 50. Но даже если выиграем, репутация Игоря будет уничтожена. Уголовная статья, долговая яма. Он не найдет хорошую работу никогда. А вы будете содержать его до конца жизни. И Марина, скорее всего, от вас отвернется, потому что боится, что ваше имущество тоже пойдет на уплату его долгов.
Она сделала паузу, давая словам просочиться, как яду.
— И третий вариант, — сказала Алина уже почти шепотом, наклоняясь вперед. — Вы помогаете мне убедить Игоря сделать единственно разумное. Продать его машину. Закрыть часть долга. Остальное — взять на себя его отцу под расписку, с графиком платежей. Чтобы Игорь отрабатывал каждый рубль. А я в это время начинаю процедуру развода и требую через суд снятия с меня созаемщичества, так как договор был заключен в ущерб интересам несовершеннолетнего ребенка. С вашими показаниями о том, что Игорь скрывал от меня наличие другого ребенка и долгов, у меня есть шанс. Это долго, унизительно для всех, но это единственный путь сохранить квартиру для Маши и поставить Игоря перед лицом последствий.
Лидия Петровна слушала, и ее лицо постепенно теряло остатки краски. Она смотрела на цифры в выписке, на холодные, четкие строчки. Игра в счастливую семью, в которой сын — добытчик и опора, заканчивалась. Рушился миф, который она так тщательно лелеяла. И перед ней представали суровые черты финансовой катастрофы, которая угрожала поглотить их всех.
— Ты… ты ненавидишь его, — не спросила, а констатировала свекровь.
— Нет, — честно ответила Алина. — Ненависть — это слишком сильное чувство. Оно требует энергии. У меня ее нет. У меня есть только ответственность за дочь. Игорь для меня теперь — источник угрозы ее благополучию. И я буду нейтрализовать эту угрозу любыми доступными способами. С вашей помощью или без.
Она отпила кофе, который уже остыл. Вкус был горьким, но бодрящим.
— Вы всегда говорили о семье как о едином целом, — продолжила Алина. — Вот сейчас этот целый организм заболел. И болезнь — это долги и ложь вашего сына. Можно делать вид, что все хорошо, и тогда организм умрет. Или можно начать болезненное лечение. Резать, чистить, давать горькие лекарства. Выбор за вами. Но знайте, если вы выберете первое, я буду бороться за себя и за Машу в одиночку. И тогда в вашей любимой истории о великом сыне и брате я стану злодейкой, которая его добила. И вы все будете в этом уверены. А если выберете второе… может быть, у Маши останется дом. А у Игоря — шанс когда-нибудь стать человеком, который отвечает за свои поступки.
Лидия Петровна молчала долго. Смотрела в окно на проезжающие машины. Когда она наконец повернулась к Алине, в ее глазах стояли слезы, но голос был тверд.
— Машина… Он ее не отдаст. Он ее боготворит.
— Тогда его будут забирать приставы. И продадут за полцены. Лучше сделать это самим, — безжалостно парировала Алина. — Поговорите с Дмитрием Степановичем. Он, кажется, единственный, кто способен мыслить рационально в вашей семье. У вас есть сутки. Завтра в это же время я позвоню. Если вы скажете «нет», я иду в полицию и к юристу. И начинается война, в которой не будет победителей. Но я постараюсь, чтобы моя дочь пострадала меньше всех.
Она собрала бумаги, положила их в папку, достала из кошелька купюру и оставила на столе за оба кофе.
— До завтра, Лидия Петровна.
И вышла, не оглядываясь. Она чувствовала, как за спиной на нее смотрит сломленная женщина, чей идеальный мир развалился на глазах. Жалости не было. Было лишь холодное удовлетворение от того, что она нанесла первый, точный удар. Не эмоциональный, а расчетливый. Теперь мяч на их стороне.
Вечером, укладывая Машу, Алина сказала:
— Завтра, возможно, будут сложные разговоры. Бабушка Лида может приехать. Или дедушка. Ты не пугайся. Мы все решаем взрослые вопросы.
— Они будут ругаться? — спросила Маша, прижимая к себе плюшевого зайца.
— Нет, солнышко. Они будут договариваться. Потому что иногда это единственный способ все исправить.
Она погасила свет и вышла. В гостиной, в темноте, она достала телефон. Написала Игорю смс, коротко и по делу: «Завтра твои родители примут решение, которое повлияет на твое будущее. Советую прислушаться к их аргументам. Это последний шанс решить вопрос без уголовного дела».
Ответа не последовало. Она и не ждала. Она лишь ставила его в известность. Как сторона переговоров предупреждает другую о последствиях срыва сделки.
Завтра будет новый день. Возможно, день капитуляции. Или день, когда война перейдет в открытую фазу. Алина была готова к любому варианту. Она легла спать, и на этот раз сон пришел быстро. Беспокойный, но глубокий. Организм берег силы. Они еще понадобятся.
Звонок от Лидии Петровны раздался не на следующий день, а через два. Эти двое суток Алина прожила в состоянии напряженного ожидания, похожего на тишину перед грозой. Она водила Машу в школу, ходила на работу, вечерами заполняла бумаги для предварительной консультации с платным юристом по жилищным спорам. Она готовилась к худшему — к войне.
Голос свекрови в трубке звучал устало, но собранно.
— Приезжай. Сейчас. Мы дома. Игорь здесь. И Дмитрий Степанович хочет поговорить со всеми.
Это было не просьбой, а констатацией факта. Алина вызвала такси. По дорогу в знакомый спальный район она смотрела в окно и думала, что, возможно, видит эти дворы в последний раз. В зависимости от того, чем закончится этот разговор.
Дверь открыл Дмитрий Степанович. Он кивнул ей, его суровое лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенности.
— Проходи.
В гостиной, на том самом диване, где недавно рыдал Игорь, теперь сидели все: Лидия Петровна, прямая и бледная; Игорь, осунувшийся, небритый, смотревший в пол; и Марина, с недовольным, отстраненным видом, как будто ее притащили сюда против воли. Ее мужа, Сергея, не было.
— Садись, Алина, — сказал Дмитрий Степанович, занимая место в своем кресле у окна. Он был похож на судью, открывающего заседание.
Алина села на свободный стул, поставив сумку с документами рядом. Она чувствовала на себе взгляд Игоря, но не смотрела в его сторону.
— Мы обсудили твои… предложения, — начал свекр, тщательно подбирая слова. — И пришли к решению. Вернее, к необходимости решения. Игорь не может справиться с этим один. И мы, как его семья… — он бросил взгляд на Марину, которая демонстративно отвела глаза, — не можем позволить ситуации рухнуть на всех, как снежный ком. Особенно если под ударом Машенька.
Он сделал паузу, давая словам прозвучать.
— Поэтому будет так. Машина Игоря продается. Уже есть предварительный покупатель из моего гаража. Деньги — на погашение части этого дурацкого кредита. Остальную сумму я даю ему в долг. Под расписку. С графиком платежей. Каждый месяц он будет отдавать мне часть. Своей зарплатой. Если зарплаты не хватит — будет искать подработку.
Игорь не шевельнулся, только стиснул челюсти. Для него, обожавшего свою иномарку, это было публичной казнью.
— Что касается тебя, — Дмитрий Степанович перевел взгляд на Алину. — Мы, как свидетели, готовы подтвердить, если понадобится в суде, что Игорь скрывал от тебя наличие крупного долга и… других обязательств. Это поможет тепе в процессе развода снять с себя созаемщичество. Мы написали коллективное заявление. Без подробностей. Но факт сокрытия — зафиксирован.
Он взял со стола несколько листов, исписанных разными почерками, и протянул Алине. Она взяла их, пробежалась глазами. Коротко, сухо: «Подтверждаем, что Игорь Дмитриевич Волков скрывал от супруги факт получения кредита в банке «ФинансГарант»…». Подписи: Дмитрий Волков, Лидия Волкова. Подпись Марины отсутствовала.
— Марина отказалась подписывать, — сухо констатировал отец. — Считает, что не должна вмешиваться. Ее право.
— Я просто не хочу потом быть крайней! — вырвалось у Марины, наконец поднявшей голову. — У меня своя семья! И так проблемы! Вы тут все решаете, а потом ко мне претензии будут!
— Заткнись, — тихо, но так, что дрогнул воздух, сказал Дмитрий Степанович. Марина мгновенно смолкла, надув губы. — Твои проблемы с Турцией меркнут перед тем, что ребенок может остаться без крыши над головой. Если у тебя нет сочувствия, имей хотя бы осторожность.
Он снова обратился к Алине:
— Это максимум, что мы можем сделать. Чтобы дать тебе шанс отстоять квартиру. И дать ему, — он кивнул на сына, — последний шанс начать отвечать за свои поступки. Он будет жить здесь. Пока не выплатит мне долг. И пока не встанет на ноги. Если встанет.
Алина медленно сложила листы с подписями и положила их в папку. Сердце билось ровно и гулко. Это было не триумфальной победой, но стратегическим успехом. Она добилась главного: его семья, его «тыл», признал проблему и, более того, перешел на ее сторону в ключевом вопросе — в вопросе доказательств. Игорь был изолирован и обезоружен.
— Спасибо, — сказала она, глядя на свекра. Впервые за многие годы она видела в нем не молчаливую тень жены, а человека, принимающего трудное, но единственно верное решение. — Я начну процедуру развода на следующей неделе. Эти бумаги будут ключевыми. Что касается общения с Машей… — она, наконец, посмотрела на Игоря.
Он поднял на нее глаза. В них не было ни злобы, ни обиды. Было пустое, усталое смирение.
— Я хочу, чтобы общение было. Но только после того, как ты начнешь выплачивать долг отцу. И только в присутствии меня или моей мамы. Пока я не буду уверена, что твои проблемы не обрушатся на дочь снова.
— Я понял, — глухо сказал Игорь. Его первый голос за весь разговор прозвучал хрипло и покорно.
— Есть еще один вопрос, — тихо вступила Лидия Петровна. Она не смотрела ни на кого, ее пальцы перебирали край платка. — Эта… женщина. И мальчик. Что с ними теперь?
В комнате снова повисло напряжение. Алина почувствовала, как внутри все сжимается, но лицо сохранило спокойствие.
— Это не мой вопрос, — холодно ответила она. — Это вопрос Игоря и его совести. Алименты он платить обязан по закону. Как будет строить отношения — его дело. Но эти отношения не должны больше касаться меня и моей дочери никоим образом. Ни финансово, ни морально. Если я узнаю, что деньги, которые должны идти на обеспечение Маши или на выплату вашего долга, Дмитрий Степанович, снова утекают туда, я обращусь в суд с иском об определении места жительства ребенка и ограничении отцовских прав на основании финансовой несостоятельности и скрытия информации. Это не угроза. Это информация.
Игорь кивнул, снова уставившись в пол.
Разговор был исчерпан. Нечего было добавить. Все границы были обозначены, все роли — распределены. Алина поднялась.
— Я пойду. У меня много дел.
— Алина, — окликнула ее Лидия Петровна, когда та уже была в дверях. Та обернулась. Свекровь с трудом поднялась с дивана, подошла к ней близко. Ее глаза были полы слез. — Прости… меня. За все. Я… я не видела.
Алина смотрела на эту сломленную гордячку, и ее сердце дрогнуло не от прощения, а от странной печали. Печали о том, что правда всегда приходит слишком поздно.
— Я не могу вас простить, Лидия Петровна. Потому что ваши слова сейчас — не для меня. Они — для вашего спокойствия. Чтобы стало легче вам. Мне от них ни холодно, ни жарко. Но… спасибо за сегодня. За эти бумаги. Это был правильный поступок. Для Маши.
Она повернулась и вышла, не дав свекрови сказать больше.
На улице был прохладный, ясный день. Она шла к станции метро, и с каждым шагом груз, давивший на плечи последние недели, казалось, становился чуть легче. Не исчезал, нет. Он просто менял форму. Из неподъемной глыбы страха и боли он превращался в тяжелую, но понятную работу: собрать документы, подать на развод, найти юриста, встретиться с представителем банка для переговоров о реструктуризации теперь уже меньшего долга.
Через месяц машина Игоря была продана. Деньги, вместе с первой суммой от Дмитрия Степановича, были внесены в банк. Просрочка была погашена, договор реструктуризирован на более долгий срок, но с адекватными платежами. Алина, с бумагами от родственников и заключением психолога о стрессе, подала иск о расторжении брака и снятии с себя обязательств созаемщика по кредиту, полученному без ее ведома в ущерб интересам ребенка.
Еще через три месяца суд вынес решение. Брак расторгнут. В снятии созаемщичества отказано, но суд обязал Игоря компенсировать ей половину всех выплаченных по этому кредиту сумм после его полного погашения. Квартира, как единственное жилье с прописанным несовершеннолетним ребенком, осталась за Алиной. Ипотека теперь лежала только на ней, но это была знакомая, управляемая тяжесть, а не дамоклов меч чужого долга.
В день, когда решение суда вступило в силу, Алина забрала Машу из школы и, вместо того чтобы ехать домой, поехала с ней в центр.
— Мам, куда мы?
— У меня для тебя сюрприз. Закрывай глаза.
Она привела дочь в кассу автовокзала. Когда Маша открыла глаза, она увидела в руках у матери два билета. «Москва — Санкт-Петербург. Плацкарт».
— Мы… мы едем? На ту самую экскурсию? — девочка не верила своим глазам.
— Не на ту самую. Та была с классом. А эта — наша с тобой. Мамин отпуск. Все выходные. Посмотрим Эрмитаж, погуляем по ночной Неве, съедим пышки. Как думаешь?
Маша бросилась ей на шею, смеясь и плача одновременно. И в этот момент Алина поняла, что это и есть та самая, единственно правильная трата денег. Не на покупку любви или уважения. На создание воспоминаний. На доказательство девочке, что обещания нужно держать. Что из самой тяжелой ситуации можно найти выход. И что дом — это не стены, а надежность того, кто рядом.
Пока они ждали поезд, на телефон Алины пришла смс. От Лидии Петровны.
«Алина, спасибо, что позволила нам видеться с Машей в воскресенье. Игорь устроился на вторую работу. Выплачивает. Молча. Больше ничего не нужно. Берегите себя».
Алина прочла, стерла сообщение и взяла дочь за руку.
— Пойдем, наш поезд скоро. Нам нужно занять самые лучшие места — у окна.
Она не оглядывалась назад. Впереди был путь. Длинный, незнакомый, но свой. И она вела по нему самую главную в своей жизни ценность — свою дочь. Остальное, включая конверты с чужими долгами и чужими амбициями, осталось далеко позади. Там, где ему и место.