Душный июньский вечер навис над городом, словно одеяло. Зина стояла у окна в их с Максимом кухне и смотрела, как зажигаются огни в соседних домах. В каждом из этих окон, думалось ей, своя жизнь. А в их окне — жизнь, расписанная по чужим сценариям. Особенно на выходных.
За спиной щелкнула зажигалка. Максим, вернувшись с работы, устроился на диване с телефоном. Тишина между ними была привычной, уставшей.
— Завтра в семь утра выезжаем, — раздался его голос, не отрываясь от экрана. — Мама просила клубнику прополоть до жары. И каркас для теплицы надо доделать. Я Игорю уже сказал, он подвезет доски.
В его тоне не было вопроса. Была констатация. Очередной приказ к исполнению. Тот самый момент, когда внутри что-то щелкает и обрывается. Не с грохотом, а с тихим, чистым звуком лопнувшей струны. Зина обернулась, облокотившись о подоконник. Ладони были влажными.
— Я не поеду, — тихо сказала она.
Максим поднял на нее взгляд, на секунду оторвавшись от телефона. Не понял.
— Куда не поедешь? Мы же все едем. Лера с детьми тоже.
— Я не поеду на дачу к твоей маме. В эти выходные. И в следующие. И больше вообще.
Тишина в комнате стала густой, звенящей. Максим медленно опустил телефон на колени. Его лицо, обычно такое устало-спокойное, выражало полное недоумение, переходящее в раздражение.
— Ты о чем? — спросил он, растягивая слова. — Что за бред? Мама ждет. Работы куча.
— Работы на твоей маминой даче всегда куча. И она всегда ждет. В основном — меня. Пока вы с братом «консультируете» и «ищете инструменты», я полю сорняков, а Лера красиво жалуется на спину и делает селфи среди грядок. Пока вы шашлыки раздуваете, я мою посуду за всей вашей дружной семьей. Каждые выходные. Весну, лето, осень. Пять лет, Максим.
Голос ее не дрожал. Он был ровным и чужим, будто она зачитывала вердикт, вынесенный самой себе же давным-давно.
Максим встал, его высокая фигура вдруг сделала кухню тесной.
— Ты что, серьезно? Это же семья! Дача — это общее дело! Мама одна поднимать все не может. Мы помогаем.
— Мы? — Зина позволила себе усмехнуться, и в этом звуке прозвучала вся накопившаяся горечь. — «Мы» — это я. Ты помогаешь, когда тебе скажут. Игорь «помогает» советами. Лера «помогает» создавать видимость деятельности. А я вкалываю там как лошадь, в грязи и в поте, потому что «ну ты же молодая, крепкая, да и женщине это в радость». Мне это не в радость, Максим. Мне от этого только боль в спине и чувство, что я проживаю чей-то дурацкий отпуск провинциальной дачной рабыни.
Он подошел ближе, и она увидела в его глазах знакомый страх — страх перед матерью, перед скандалом, перед нарушением устоев.
— Ты понимаешь, что ты говоришь? — зашипел он, уже зло. — Она нас в завещании вычеркнет! Игорь с Лерой тут же все под себя переоформят! Дача же перспективная, земля дорожает! Мы все это делаем для будущего!
— Ты делаешь это для будущего, которое тебе навязали. А я не хочу будущего на чужой земле, заросшей сорняком моей покорности. Я хочу своих выходных. Хочу спать до девяти. Хочу пить кофе на своем балконе, а не бегать с лейкой по ее огурцам. Хочу жить своей жизнью, а не быть бесплатной прислугой в твоей семейной саге.
Последние слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Максим отшатнулся, будто ударился о невидимую стену. Он искал аргументы, рычал их, путаясь:
— Да как ты можешь… Она же мать… Она нам квартиру помогла… Все так живут… Ты меня поставить хочешь? Между тобой и матерью?
— Ты уже давно поставлен, — холодно ответила Зина. — И всегда выбираешь ее. Ее удобство, ее покой, ее дачу. А сейчас выбирай. Можешь поехать один. Или с братом. Но меня там больше не будет. Это факт, а не просьба.
Она прошла мимо него, вышла из кухни в узкий коридор. Сердце колотилось где-то в горле, но в груди было непривычно просторно и пусто, как в комнате после генеральной уборки, когда вынесен весь хлам.
Из кухни донесся глухой удар кулака по столу и сдавленное, обращенное в никуда:
— Вот черт… Все… Конец…
Зина прикрыла дверь в спальню. Не конец. Только сейчас что-то начинается. И она впервые за долгие годы не боялась этого начала.
Телефонный звонок раздался в половине восьмого утра, разорвав напряженную тишину, что поселилась в квартире с прошлого вечера. Максим, мрачный и невыспавшийся, уже пил кофе в гостиной. Зина молча готовила завтрак на одного, глядя в окно на пустынный в субботу двор.
Максим взглянул на экран и замер. Его лицо, и без того серое от усталости, вытянулось. Он сделал глоток воздуха, будто собираясь нырнуть в ледяную воду, и нажал «Ответить».
— Алло, мам…
Голос из трубки, даже не будучи на громкой связи, был таким пронзительным и отчетливым, что слова долетали до кухни.
— Максим! Что это значит? Где вы? Солнце уже в зените, а вас нет! Я жду! Вся рассада вянет, а ты, я смотрю, решил отдыхать? И Зина почему не берет трубку?
Максим сглотнул, отвернулся к стене, понизив голос.
— Мама, случилось… небольшое изменение планов. Мы сегодня… мы не приедем.
На другом конце провода воцарилась тишина, столь же густая, как и здесь, в квартире. Но это была тишина перед бурей.
— Как… не приедете? — голос Тамары Петровны стал тише, что было страшнее крика. — Объяснись. Немедленно.
— У нас… дела. Неотложные.
— Какие дела могут быть важнее семьи и хозяйства? У тебя что, работа в выходной? Или ты заболел? Пусть Зина подойдет к телефону.
Зина, стоя у плиты, медленно выключила конфорку. Ее спина была прямая. Она не повернулась.
— Мама, Зина… она не может. Мы оба не сможем. Извини.
Тишина снова оборвалась. Теперь голос свекрови звучал холодно и отстраненно, будто она читала смертный приговор.
— Я все поняла. Значит, так. Значит, у меня больше нет невестки. А сын, видимо, находится под каблуком. Очень хорошо. Не приезжайте. Никогда.
Щелчок отбоя прозвучал громко, как выстрел. Максим опустил руку с телефоном, уставившись в пол. Потом резко швырнул аппарат в угол дивана и прошелся по комнате, тяжело дыша.
— Довольна? — бросил он в пространство, не глядя на жену. — Ты слышала? Ты добилась своего. Мама отрекается.
— Она не отрекается, — спокойно ответила Зина, ставя тарелку на стол. — Она пытается взять тебя на испуг. Как всегда. А ты, как всегда, ведешься.
Она не стала добавлять, что слова «больше нет невестки» скорее обрадовали, чем огорчили ее. Этот статус никогда не был почетным, он был синонимом «бесплатной рабочей силы».
На даче, в просторной, пропахшей прошлогодними яблоками и лавандой гостиной, буря только начинала набирать силу. Тамара Петровна стояла посреди комнаты, сжимая в белой от злости руке свой телефон. Ее лицо, обычно округлое и добродушное на семейных фото, сейчас было искажено обидой и гневом.
— Представляешь? Не приедут! Дела у них! — выдохнула она, обращаясь к Игорю и Лере, которые, предупрежденные срочным звонком, примчались через полчаса.
Игорь, старший брат, сидел, развалившись в плетеном кресле, и щелкал семечки. Высокий, дородный, он всегда излучал спокойствие удава, который знает, что его добыча сама подползет поближе.
— Успокойся, мам. Напугались жары, наверное. Или Зина к родителям захотела. Приползут к вечеру с повинной.
— Нет! — Тамара Петровна резко отрезала. — Максим говорил так… так виновато. Это она. Это все она. Я всегда знала, что он подкаблучник. Но чтобы такое… Отказаться помогать матери!
Лера, худая и вертлявая, как сорока, уже хозяйски расставила на столе привезенные пирожки и налила чай. Ее глаза блестели не от огорчения, а от живейшего любопытства.
— Мама Тамара, а что конкретно Максим сказал? Может, они правда, заболели?
— Конкретно он сказал, что у них «неотложные дела»! Какие дела в субботу утром? У них дел никогда не было, кроме как приехать сюда! — свекровь упала в кресло, драматично приложив руку ко лбу. — Я одна. Совсем одна. Всю душу в эту землю вложила, все для детей, а они… Они меня бросают в самый ответственный момент! Каркас для теплицы кто делать будет? Клубнику полоть?
Игорь перестал щелкать семечки и обменялся с женой быстрым взглядом. В этом взгляде не было сочувствия к матери. Был расчет.
— Мам, ну брось истерику, — сказал он, отставив чашку. — Максим не бросает. Его просто жена под дудку ведет. Надо Зину поставить на место. Раз и навсегда. А то она тут слишком много на себя стала брать. Забыла, кто в доме хозяин.
— Именно! — подхватила Лера, присаживаясь на край стола рядом со свекровью. — Она же всегда была тихоней. Молчок. А тут вдруг — «дела». Это она бунтовать начала. Наверное, начиталась этих своих женских пабликов в интернете. Если сейчас не пресечь, потом вообще захочет, чтобы вы ей дачу на нее переписали за «моральный ущерб»!
Слово «дача» повисло в воздухе, став центром притяжения всех мыслей. Тамара Петровна насторожилась.
— Какая перепись? Дача моя, на меня оформлена. Я строила, я вкладывалась.
— Ну мам, формально — да, — вступил Игорь, его голос стал плавным, убедительным. — Но они же тут тоже вкалывали. Особенно в последние годы. Зина, не покладая рук. Она может начать говорить о каком-то… вкладе. Моральных инвестициях. Хуже того — потребовать долю. Суды сейчас такие дела любят, на стороне «угнетенных» всегда.
— Да как она посмеет! — вскочила Тамара Петровна, но в ее глазах уже мелькнул страх, подогретый словами сына. Страх потерять собственность, этот клочок земли, бывший смыслом ее жизни после смерти мужа.
— Так она уже посмела! — Лера щелкнула языком. — Не приехала — это первый шаг. Потом скажет, что устала, что ее эксплуатировали. Потом потребует компенсацию. А Максим… Максим, ясное дело, на ее стороне будет. Он же у нее под каблуком.
Игорь тяжело поднялся с кресла, подошел к окну, глядя на аккуратные, но пустые без рабочих рук грядки.
— Мама, ситуация серьезная. Это мятеж. И любой мятеж надо давить в зародыше. Завтра, в воскресенье, мы все едем к ним. В полном составе. Ты, я, Лера. Без детей. Устраиваем семейный совет. И выбиваем эту дурь из Зининой головы. Напоминаем ей о ее месте. О семейных ценностях. О том, что она вошла в нашу семью и должна уважать наши устои.
— А если не захочет «уважать»? — с вызовом спросила Лера, но в ее тоне слышалась надежда на худший сценарий. Худший для Зины.
Игорь обернулся. Его лицо было спокойным и твердым.
— Тогда ставим вопрос ребром. Или она — часть семьи и выполняет свои обязанности, или она — чужой человек. А чужим на нашей семейной даче, да и в нашем наследстве, делать нечего. Пусть Максим выбирает. Между матерью, которая жизнь за него положила, и женой, которая ему нос утирает. Думаю, выбор очевиден.
Тамара Петровна смотрела то на одного сына, то на другую невестку. Обида и гнев постепенно кристаллизовались во что-то более жесткое — в решимость. Страх перед потерей власти и собственности оказался сильнее материнских чувств.
— Хорошо, — сказала она тихо, выпрямляя спину. Хозяйка, глава клана, вновь взяла бразды в свои руки. — Едем. Завтра. В десять утра. Без предупреждения. Надо застать врасплох.
Лера довольно улыбнулась и потянулась за пирожком. Игорь кивнул, удовлетворенный. План был составлен. Цель определена: усмирить бунтовщицу и восстановить пошатнувшуюся иерархию.
Они не видели, что за окном дачи, на той самой клубничной грядке, которую Зина пропалывала в прошлые выходные, уже появились первые, еще робкие ростки сорняков. Бунт начинался не только в городе. Он уже зрел здесь, на этой земле, которую все они считали исключительно своей.
Воскресное утро было обманчиво спокойным. Зина проснулась от того, что в квартире было тихо. Не просто тихо, а пусто. Максим не ворочался рядом, запаха кофе не было. Она вышла в гостиную и увидела его, сидящего на том же диване, в той же одежде, что и вчера. Казалось, он не ложился. Он смотрел в окно, и его взгляд был остекленевшим, устремленным куда-то внутрь себя, в тупик, из которого он не видел выхода.
— Ты не спал? — спросила она тихо.
Он медленно повернул голову. Его глаза были красными от усталости или, возможно, от бессильной злости.
— Как я могу спать? — его голос был хриплым. — Мама не спит. Игорь и Лера, наверное, тоже. Все думают, как мне вправить мозги.
— И как? — спросила Зина, не двигаясь с места.
— Не знаю. — Он опустил голову в ладони. — Я не знаю, что делать, Зин. Ты поставила меня перед выбором, которого не должно было быть.
— Выбор был всегда. Ты просто никогда не смотрел в его сторону.
Она повернулась, чтобы идти на кухню, но в этот момент раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Не один короткий звук, а длинная, гневная трель, которая тут же оборвала все мысли.
Максим вздрогнул и поднял голову. По его лицу пробежала паника, моментально сменившаяся мрачной догадкой.
— Это они, — простонал он.
Зина замерла. Сердце ударило один раз, сильно, отдаваясь в висках. Она знала, что конфликт неизбежен, но не ожидала, что атака последует так быстро и так прямо — к ним домой.
Звонок повторился, теперь в нем слышалось нетерпение и властность.
Максим, словно на автопилоте, поднялся с дивана и поплелся к двери. Зина сделала шаг вперед.
— Не открывай.
— Они не уйдут, — буркнул он, уже поворачия ключ в замке.
Он был прав. Дверь распахнулась, и на пороге, заполняя собой весь проем, предстала Тамара Петровна. Она была одета в свой лучший костюм — темно-синий, почти парадный, как для важного официального мероприятия. За ее спиной, как два эскорта, стояли Игорь и Лера. Игорь в дорогой ветровке, Лера — в ярком платье, на лице — выражение сосредоточенной готовности к драме.
Ни приветствия, ни улыбки. Тамара Петровна оценивающим, ледяным взглядом окинула прихожую, будто проверяя, не разорили ли ее владения в ее отсутствие, и шагнула внутрь.
— Что, не ждали? — прозвучал ее голос, режущий, как стекло.
Максим попятился, беззвучно дав им войти. Лера прошмыгнула за свекровью, ее глаза быстро, как сканер, обежали комнату, выискивая детали для будущих сплетен. Игорь вошел последним, тяжело ступая, и закрыл дверь с таким видом, будто запечатывал помещение.
— Мама, что вы… — начал было Максим.
— Молчи! — отрезала Тамара Петровна, не глядя на него. Ее взгляд был прикован к Зине, стоявшей у входа в гостиную. — Я пришла поговорить не с тобой. С тобой все и так ясно. Я пришла поговорить с ней. Со своей бывшей невесткой.
Зина почувствовала, как по спине пробегает холодок. Но она не опустила глаз. Она встретила взгляд свекрови, и в воздухе, казалось, затрещали молнии.
— Здравствуйте, Тамара Петровна, — ровно сказала Зина. — Проходите. Только тише, пожалуйста. У соседей воскресенье.
Это замечание, полное спокойной дерзости, добило свекровь. Тамара Петровна вспыхнула.
— Ах, соседи! Теперь ты и о соседях беспокоишься? А о семье, о матери мужа тебе думать недосуг? У тебя, видно, другие приоритеты появились! Самостоятельная личность!
Она прошла в гостиную и уселась в центральное кресло, как на трон. Игорь с Лерой разместились на диване, по бокам от мрачно опустившегося Максима. Зина осталась стоять, прислонившись к дверному косяку. Поза обороняющейся, но не сдавшейся.
— Я приехала выяснить, что это за спектакль ты устроила, — начала свекровь, отчеканивая каждое слово. — Пять лет была нормальной девушкой, помогала, знала свое место. А теперь что? Интернеты начиталась? Решила, что ты принцесса, и все должны по тебе плясать?
— Я решила, что у меня есть право на свои выходные, — спокойно ответила Зина. — И на свою жизнь. Я не нанималась к вам в пожизненные работницы, Тамара Петровна.
— Работницы?! — вскрикнула свекровь, вскакивая с кресла. — Да я тебя как дочь родную приняла! Кровь из носу, но всегда тебя на дачу брала, на природу! А ты! Ты вместо благодарности — нож в спину! Ты моего сына от семьи отрываешь!
— Мама, успокойся, — хрипло вставил Максим, но его никто не слушал.
— Именно! — подхватила Лера, сидя на диване, словно зритель на захватывающем представлении. — Мы все одна семья. И в семье все делают сообща. Если маме нужна помощь, мы все бросаем свои дела и едем. А не задираем нос и не заявляем о своих «правах».
— Какие дела ты бросала, Лера? — повернулась к ней Зина, и в ее голосе впервые прозвучала металлическая нотка. — Фотографировать себя среди роз? Или болеть спиной каждый раз, когда нужно было взять в руки лопату?
Лера обиженно ахнула и прижала руку к груди.
— Я же сердечник! У меня давление! Да и дети маленькие, они требуют присмотра!
— А у меня что, нет здоровья? Нет права на усталость? — голос Зины начал срываться, пробиваясь сквозь плотину сдержанности. — Я каждый weekend, как зек на нарах, пахала на вашем участке! Пока вы все «общались», я красила забор! Пока вы ели шашлык, я мыла горы посуды! И за все это я даже спасибо нормального не слышала! Только: «Зина, подай», «Зина, принеси», «Зина, тут грядку прополоть забыла».
Игорь, до этого молча наблюдавший, тяжело вздохнул, как умудренный опытом человек, вынужденный разбирать детские склоки.
— Ну вот, пошла-поехала, — сказал он, разваливаясь на диване. — Перечисление трудовых подвигов. Слушай, Зина, никто тебя силой не тащил. Не нравится — могла сразу сказать. А то пять лет молчала, всё принимала, а теперь вдруг — бац! — и проснулась личность. Подозрительно это. Может, просто на дачу нашу глаз положила? Участок-то хороший, цена на землю там растет.
Зина онемела. Она смотрела на него, на его самодовольное лицо, и не верила своим ушам. Эта наглая, циничная подмена причин и мотивов была как удар ниже пояса.
— Что? — только и смогла выдохнуть она.
— Ну а что? — пожал плечами Игорь. — Логично же. Сначала тихо-тихо трудится, создает видимость вклада. А потом — раз! — и заявляет о своих правах на имущество. Юридически это как-то называется… Приобретательная давность, что ли. Читал я.
— Ты… ты сумасшедший, — прошептала Зина. Ее стало трясти.
— Перестань, Игорь, — глухо сказал Максим, поднимая голову. — Какая давность? Какое имущество? Дача мамина.
— Пока мамина, — многозначительно сказал Игорь, обменявшись взглядом с Лерой.
Тамара Петровна, которая слушала сына с открытым ртом, теперь с новым ужасом смотрела на Зину.
— Так вот оно что! — закричала она, тыча в ее сторону дрожащим пальцем. — Вот какой план у этой хитрюги! Терпела-терпела, чтобы потом все отжать! Мою землю! Мой дом! Да я лучше сгорю в нем, но тебе ни клочка не достанется!
— Да я не хочу вашей дачи! — крикнула в ответ Зина, и слезы, наконец, вырвались наружу, смывая последние остатки самообладания. — Я вас всех не хочу! Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое! Я хочу жить отдельно от вашего удушающего «семейного счастья»! Вы мне всю жизнь испоганили!
В комнате повисла тишина, звенящая от этой последней, сорвавшейся с души фразы. Даже Игорь на секунду притих.
Тамара Петровна выпрямилась. Вся ее поза, ее лицо выражали теперь не просто гнев, а холодное, беспощадное решение.
— Хочешь отдельно? Хорошо. Получишь. — Ее голос стал тихим и страшным. — С сегодняшнего дня ты для нас — никто. Чужая. А на чужое имущество, на общие семейные проекты чужие права не имеют. Запомни это. Моя дача — мое решение. Кто на ней работает, кто нет — решаю только я. И раз ты отказалась быть частью семьи, то и места тебе там больше нет. Ни на даче, ни в каких-либо других наших планах. Максим, — она резко повернулась к сыну, — ты слышишь? Выбор за тобой. Или она, или твоя семья. Твоя настоящая семья.
Она бросила последний взгляд на Зину, полный презрения и триумфа, развернулась и пошла к выходу. Игорь и Лера, как верные пажи, поднялись и последовали за ней. На пороге Лера обернулась, ее лицо светилось нескрываемым удовольствием от разворачивающейся драмы.
— Береги себя, Зиночка, — слащаво бросила она. — И подумай хорошенько. Одна ты никому не нужна.
Дверь закрылась. В квартире снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — разгромленной, отравленной. Зина стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как слезы текут по ее лицу беззвучными ручьями.
Максим сидел на диване, уставившись в пол. Его лицо было серым, как пепел.
— Вот видишь, — наконец сказал он, не глядя на нее. — К чему твой бунт привел.
Она посмотрела на него — на этого мужчину, который был ее мужем, но в самый страшный момент не сказал ни слова в ее защиту. Который позволил им растоптать ее, обвинить в меркантильности, и теперь сидел, обвиняя во всем ее.
В груди у нее что-то оборвалось окончательно. Не струна, а целый мост, соединявший их миры.
— Нет, Максим, — тихо, но очень четко сказала она. — Это к чему привела твоя трусость. Ты должен был сделать выбор. А ты просто сидел.
Она повернулась и ушла в спальню, закрыв дверь. Не для того чтобы плакать. А для того чтобы наконец-то начать думать. Не о семье, не о даче. О себе. И о том, что делать дальше, когда осада снята, но крепость превращена в руины.
Тишина после их ухода оказалась тяжелее крика. Она висела в квартире густым, липким туманом, въедаясь в стены, в мебель, в кожу. Зина не вышла из спальни до самого вечера. Она сидела на краю кровати, сжав руки в кулаки, и смотрела в одну точку на узоре ковра. Слез больше не было. Была пустота, а в глубине этой пустоты — медленно раскаленный уголек ярости. Ярости не истерической, а холодной, расчетливой.
Он позволил им это сделать. Не встал, не закрыл ее собой, не сказал: «Это моя жена, и разговаривать с ней вы будете иначе». Он сидел и смотрел в пол, как провинившийся школьник. В этот момент исчезло последнее, что их связывало — иллюзия, что они союзники.
За дверью слышались осторожные шаги, звяканье посуды на кухне. Максим пытался жить как обычно, будто ничего не произошло. Будто можно было просто замести под ковер тот вывернутый наизнанку скандал, ту чудовищную фразу Игоря о «приобретательной давности». Эта фреза, пущенная братом, вонзилась в мозг и продолжала бурить. Он не просто оскорблял. Он обозначил поле битвы. Тот самый «перспективный участок», который был для них всем.
Когда за окном стемнело, Зина наконец вышла. Максим сидел на кухне с тарелкой холодной пасты. Он взглянул на нее быстро, исподлобья, и снова уткнулся в еду.
— Я слышал, как он сказал, — тихо начала она, останавливаясь в дверном проеме. Ее голос был сиплым от молчания, но твердым. — Про то, что я на дачу глаз положила.
Максим помотал головой, не глядя.
— Игорь всегда драматизирует. Гонит отсебятину. Не обращай внимания.
— Не обращай внимания? — Зина чуть не рассмеялась, но в горле встал ком. — Он публично обвинил меня в том, что я пять лет притворялась рабой, чтобы отобрать у твоей матери собственность! И ты считаешь, что на это не надо обращать внимания? Твоя мать ему поверила. Видела ее глаза? Она теперь свято уверена, что я хищница в юбке.
— Мама просто расстроена, — пробормотал Максим, бесцельно ковыряя вилкой в тарелке. — Она все преувеличивает. Помиримся — все забудется.
— Ничего не забудется, Максим. Ты что, не понимаешь? Они теперь будут видеть во мне только это. Угрозу. Чужую, которая метит на их землю. Твой брат эту мысль специально вбросил, как мину. Чтобы мама окончательно меня возненавидела и вычеркнула. Чтобы ты… чтобы ты от меня отдалился.
Максим резко отодвинул тарелку. Звякнула ложка, упавшая на пол.
— Хватит строить теории заговора! Какие мины? Он просто ляпнул глупость! У него самого с языком не всегда дружит!
— Он все прекрасно просчитал! — повысила голос Зина, и тишина в квартире снова треснула. — Он показал тебе и матери самое страшное, что вы можете представить: что вашу священную семейную собственность могут отнять. И тут же указал на идеального врага. На меня. И это сработало. Идеально.
Она подошла к столу и уперлась ладонями в столешницу, наклоняясь к нему.
— Они не просто обиделись, что я не поехала полоть клубнику, Максим. Они объявили мне войну. Войну за дачу. Или ты думаешь, они зря приезжали всем составом? Зря мама надела свой парадный костюм? Это был не визит. Это была показательная экзекуция и объявление новой реальности. Раз ты не с нами — ты против нас. И не имеешь прав.
Максим поднял на нее глаза. В них плескалась растерянность, злость и глубокая, детская обида на то, что мир, такой простой и понятный, рухнул.
— Какие права? Какая война? Дача мамина. Все документы на нее. Что делить-то?
— А наши вложения? — тихо спросила Зина. — Пять лет нашего труда. Наших денег. Мы же не просто приезжали отдыхать. Мы вкладывались. Кто покупал ту самую теплицу, каркас для которой я должна была в субботу собирать? Мы с тобой. В прошлом году. Взяли с твоей карты, помнишь? Пятьдесят тысяч.
Максим замер.
— Кто платил за машину щебня для дорожек? Мы. Кто покупал саженцы плодовых деревьев? Мы. Я все чеки складывала, потому что ты всегда терял. Я вела таблицу в телефоне, сколько на что ушло, чтобы хотя бы примерно контролировать наш бюджет. Потому что ты этим никогда не занимался.
Она увидела, как по его лицу пробежала тень смущения и дурного предчувствия.
— И что? Это же в семью. В общее. Не в коммерческий проект инвестировали.
— В семью, — повторила Зина. — В семью, из которой меня сегодня публично исключили. Объявили чужой. Твои слова: «раз ты отказалась быть частью семьи, то и места тебе там больше нет». Значит, и моих вложений там быть не должно. По их же логике.
Она выпрямилась и пошла к тумбочке в прихожей, где хранились разные бумаги. Максим, нахмурившись, поплелся за ней.
— Что ты делаешь?
— Ищу чеки, — безразлично бросила она, выдвигая ящик. — И свою таблицу. Если это война, то нужны документы. Подсчитать ущерб.
— Ты с ума сошла?! — в голосе Максима прозвучал настоящий ужас. — Какой ущерб? Ты что, собираешься с мамой судиться? Родную мать?!
Зина обернулась, держа в руках папку с аккуратно подшитыми бумажками. Ее лицо было спокойным и страшным в этой своей ледяной решимости.
— Она перестала быть мне «родной матерью» в тот момент, когда позволила Игорю назвать меня расчетливой стервой, метящей на ее наследство. Она первой начала делить. Не я. Она и твой брат. Они поставили вопрос о праве. О праве на труд, на вложения, на уважение. Я просто принимаю их правила игры. Только играть буду до конца.
Максим схватился за голову.
— Да это же бред! Никакого права у тебя нет! Дача оформлена на маму! Все эти твои чеки — просто бумажки! Суд рассмеется!
— Возможно, — согласилась Зина, листая папку. — А возможно, и нет. Но это уже детали. Главное, что твоя мама и брат в это поверят. Они уже поверили, что я способна на такое. Им будет страшно. Страх — хороший рычаг.
Она нашла распечатанную таблицу, составленную в прошлом сезоне. Суммы, даты, назначения платежей. Все аккуратно, по полочкам. Как все в ее жизни, что она пыталась контролировать.
— Послушай, Зина, — голос Максима стал умоляющим. Он подошел ближе, попытался взять ее за руку. Она отстранилась. — Давай успокоимся. Я поговорю с ними. Мы как-нибудь уладим. Не надо никаких войн и рычагов. Мы же семья…
Он замолчал, увидев ее взгляд.
— Семьи больше нет, Максим. Есть твоя родня, которая меня ненавидит и боится. И есть ты, который вечно где-то посередине, но всегда в итоге — на их стороне. И есть я. Одна. И у меня теперь только это, — она потрясла папкой с чеками. — Мои «бумажки». Мое оружие в этой абсурдной войне, которую начала не я.
Она закрыла папку и прижала ее к груди.
— Я не знаю, буду ли я судиться. Но я точно знаю, что с завтрашнего дня начинаю собирать все доказательства. Все переписки о даче. Все фото с работ. Буду искать свидетелей среди соседей. Буду консультироваться с юристами. Не для того чтобы отнять. А для того чтобы меня больше никогда не смогли обвинить в том, что я что-то не доделала, не доложила, не заслужила. Чтобы, когда они в очередной раз заведут свою песню про «семейное» и «общее», я могла ткнуть их носом в цифры. В мои цифлы.
Максим отступил на шаг. Он смотрел на нее, как на незнакомку. На эту холодную, расчетливую женщину с папкой в руках. В ней не было и следа от той покорной Зины, которая молча красила забор на даче.
— Ты стала… как они, — с отвращением выдохнул он.
Зина медленно кивнула.
— Да. Видимо, чтобы выжить в вашей семье, другого способа нет. Надо стать такой же. Думать о деньгах, о долях, о бумажках. О спасибо я уже просила. Больше не буду.
Она прошла мимо него обратно в спальню, на этот раз взяла с собой ноутбук и папку. Дверь закрылась не с грохотом, а с тихим, но окончательным щелчком замка.
Максим остался стоять посреди прихожей в пустой, темнеющей квартире. Слово «война» висело в воздухе, тяжелое и осязаемое. Его брат бросил его, как семя. Его жена подхватила и взрастила. А он, как всегда, оказался на нейтральной полосе, под перекрестным огнем. И впервые ему стало по-настоящему страшно. Не от скандала, а от того, что он может потерять. И он уже не был уверен, кого боится потерять больше — мать или эту незнакомую, железную женщину за дверью.
А в папке у Зины, между чеком за щебень и счетом за саженцы, лежала старая, пожелтевшая распечатка. Электронный билет. На два места. На море. Пять лет назад. Поездка, которую они так и не совершили, потому что как раз в тот weekend Тамаре Петровне срочно понадобилось посадить картошку, и все семейные ресурсы, включая деньги и время, ушли на дачу. Она долго смотрела на эту бумажку. Потом аккуратно положила ее обратно. Это тоже было доказательством. Доказательством цены, которую она уже заплатила.
Работа не спасала. С понедельника Зина пыталась уйти с головой в привычные отчеты и графики, в монотонный стук клавиатуры. Но мысли возвращались к одному и тому же: к папке с чеками в сумке, к взгляду свекрови, полному ненависти, к растерянному лицу Максима. Дом превратился в поле молчаливой войны. Они пересекались на кухне, в ванной, обмениваясь короткими, необходимыми фразами. «Передай соль». «Ты сегодня поздно?». «Да». Воздух был наэлектризован ожиданием следующего удара. Она знала — он последует.
Удар пришел оттуда, откуда она не ждала. В среду, ближе к концу рабочего дня, на ее рабочий телефон позвонил неизвестный номер. Обычно она не брала, но что-то внутри дрогнуло.
— Алло?
— Зиночка, привет! Это Лера.
Голос звучал сладко, задушевно, почти по-сестрински. От этого похолодела спина.
— Лера. Что случилось?
— Ой, да ничего страшного! Просто соскучилась, подумала — поболтаем. Ты же на работе? Не помешаю?
Помешаешь. Помешаешь ужасно.
— У меня немного времени. Говори.
— Ну, я понимаю, что сейчас между нами… нервозная обстановка. — Лера вздохнула, в ее голосе зазвучало фальшивое сочувствие. — После того неприятного визита. Я, честно говоря, была в шоке от поведения Игоря и мамы Тамары. Совсем не по-семейному. Я же всегда тебя понимала, Зин. Знаю, как тяжело тащить все на себе.
Зина молчала, сжимая трубку. Она знала эту игру. Лера никогда никого не «понимала». Она всегда была на стороне сильнейшего. Значит, сейчас она что-то замышляла.
— К чему ты ведешь, Лера?
— Да вот просто хочу, знаешь, как подруга… предупредить. Чтобы ты не наделала ошибок. После твоих слов о чеках и вложениях… у мамы Тамары, конечно, истерика. Она теперь уверена, что ты ее в суд затащишь. А Игорь… Игорь эту панику только подогревает.
— Я ему благодарна, что он так четко обозначил мою роль в вашей семье, — холодно сказала Зина. — Спойлер. Роль дойной коровы и будущего ответчика.
— Ну, вот видишь, ты вся на нервах! — Лера затараторила быстрее. — Я же говорю — я тебя понимаю. Но ты не представляешь, на что способен Игорь, когда чувствует угрозу семейному имуществу. Он не просто словами бросается.
— Что он сделает? Приедет и отберет папку? — язвительно спросила Зина, но внутри снова похолодело.
— Ой, Зиночка, он и не такое может. У него ведь все ходы просчитаны. Он всегда думает на десять шагов вперед. Вот, например… — Лера сделала театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Ты же знаешь, что у вас с Максимом квартира в совместной собственности?
Сердце Зины пропустило удар. Куда она клонит?
— Ну и что? Это наше общее имущество. Нажитое в браке.
— Да-да, конечно, общее, — быстро согласилась Лера, и в ее голосе зазвучала ядовитая, липкая жалость. — Вот только… как бы тебе помягче сказать… А ты точно уверена, что твоя доля там осталась? Неоформленная, так сказать?
В ушах зазвенело. Комната поплыла перед глазами.
— Что… что ты имеешь в виду?
— Зиночка, родная, я же не со зла. Я из лучших побуждений. Ты сейчас в таком уязвимом положении… И если решишь с мамой судиться из-за дачи, то Игорь… ну, он может использовать против тебя любые средства. Может вытащить на свет божий такие бумаги, которые тебе… ну, сильно осложнят жизнь.
— Какие бумаги, Лера?! — голос Зины сорвался на крик, и коллега за соседним столом удивленно подняла голову.
— Тише, тише, не волнуйся так! — Лера почти зашептала, но ее шепот был полон злорадства. — Я не могу подробно. Это неэтично с моей стороны. Но подумай сама. Максим ведь у нас человек мягкий. И очень доверчивый. Особенно к маме. Если мама, скажем, несколько лет назад попросила его что-то подписать для «надежности», «чтобы обезопасить семью в случае чего»… Ну, ты же знаешь, он никогда ей не отказывает. Он мог подписать, даже толком не вчитываясь.
Зина ощутила, как пол уходит из-под ног. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. В голове пронеслись обрывки воспоминаний. Разговор года три назад. Максим, вернувшийся с дачи, что-то бормочущий про «мамины документы», про то, что «надо помочь, она волнуется». Она тогда не придала значения, уставшая после своей смены на том самом участке.
— Что он подписал? — выдохнула она, и ее собственный голос прозвучал чужим, далеким.
— Я не видела конкретно! Клянусь! — Лера залпом выпалила, но тон ее говорил обратное. Она все видела. И прекрасно знала. — Но ходят такие разговоры… что будто бы твоя доля в квартире… ну, как бы это… перестала быть твоей. Официально. Чтобы, если что, чужие руки не протянули. Ты же сама понимаешь, мама Тамара у нас хозяйка предусмотрительная. Игорь ей в этом помогает. А Максим… Максим просто любит маму и хочет ей помочь.
Мир сузился до точки в центре телефонного экрана. Чужие руки. Это про нее. Она и есть «чужие руки». Они все это спланировали. Годы назад. Пока она таскала ведра с водой на их даче, пока она отдавала свои деньги на их теплицу, ее муж, по просьбе матери, лишал ее права на крышу над головой.
— Зачем… зачем ты мне это говоришь? — прошептала она.
— Чтобы ты не лезла в ненужные войны, Зиночка! — голос Леры снова стал сладким и увещевающим. — Ты проиграешь. У тебя нет ресурсов. У Игоря — все. И бумаги, и связи, и полная уверенность в своей правоте. Оставь дачу. Смирись. Попроси у мамы прощения, вернись в семью — и, может быть, все как-то утрясется. А то ведь можно остаться и без дачи, и без… ну, ты поняла.
Щелчок в трубке. Лера положила трубку, добив своего. Она не просто предупредила. Она казнила. Оставила висеть в воздухе не факт, а жуткую, неоформленную, но от того не менее реальную угрозу.
Зина опустила телефон на стол. Руки тряслись так, что она не могла удержать стакан с водой. Коллега озабоченно спросила, не плохо ли ей. Зина что-то промычала в ответ, схватила сумку и выбежала в коридор, едва не споткнувшись о порог.
Она стояла в пустом курительном закутке, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. Внутри все горело и рушилось одновременно. Предательство. Холодное, расчетливое, многоуровневое. Предательство мужа, который, оказывается, годами носил маске любящего супруга, а в тайне подписывал бумаги, лишавшие ее дома. Предательство семьи, которая приняла ее, только чтобы выжать, как лимон, и выбросить. Даже ее труд, ее чеки, ее наивная уверенность, что вклад можно подсчитать, — все это было смешно перед лицом такой подлости.
Она должна была видеть документ. Своими глазами. Иначе она сойдет с ума.
---
Максим пришел домой поздно. В квартире было темно и тихо. Он щелкнул выключателем в прихожей и вздрогнул. Зина сидела на стуле прямо напротив двери, в той же одежде, в которой ушла утром. Ее лицо было белым, без кровинки, а глаза смотрели на него не мигая. В них не было ни злости, ни слез. Была пустота, куда более страшная.
— Что случилось? — спросил он, чувствуя, как по спине ползет ледяной мурашек.
— Покажи мне документ, Максим, — тихо сказала она. Ее голос был безжизненным, плоским.
— Какой документ?
— Документ, который ты подписал у своей матери несколько лет назад. Где ты переоформил на нее или куда-то еще нашу квартиру. Нашу с тобой квартиру.
Лицо Максима стало сначала недоуменным, потом испуганным, потом виноватым. Он отступил на шаг, наткнувшись на дверной косяк.
— Что ты… О чем ты? Какое переоформление?
— Не ври! — ее голос все еще был тихим, но в нем зазвенела сталь. — Лера мне позвонила. Она все намекнула. Что мама попросила тебя что-то подписать для «надежности». Что ты, такой любящий сын, не мог отказать. Что моя доля в этой квартире уже давно не моя. Показывай.
— Зина, это бред! — попытался он отмахнуться, но его глаза бегали, не находя точки, на которой можно остановиться. — Лера врет! Она всегда врет! Она просто хочет тебя запугать!
— У нее прекрасно получается! — наконец вырвался крик. Зина вскочила со стула. — Я запугана до смерти! Так что давай прекратим этот цирк! Если это ложь — покажи мне выписку из ЕГРН! Сейчас! Онлайн! Или поедем к матери и попросим этот документ посмотреть! Если ты ничего не подписывал, то что ты боишься?
Он молчал. Он стоял, опустив голову, и его молчание было страшнее любого признания.
— Боже мой… — прошептала Зина, отшатываясь от него, как от прокаженного. — Ты и вправду… Ты подписал. Ты отдал нашу квартиру.
— Я не отдавал! — выкрикнул он, поднимая голову. В его глазах стояли слезы. Слезы слабого человека, пойманного с поличным. — Мама… она просто попросила оформить дарственную. На нее. На мою долю. Не на всю квартиру! Только на мою половину! Для надежности! Она сказала, что это просто формальность, чтобы в случае, если с ней что-то случится, не было проблем с наследством. Что она потом все вернет! Что это просто чтобы Игорь не мог претендовать!
Зина слушала это бормотание, и каждый новый довод вбивал в ее сердце новый гвоздь. Дарственная. На его долю. «Для надежности». От слабоумной, алчной старухи. А ее, жену, даже не спросили. Не поставили в известность.
— Ты подарил своей матери свою долю в нашей единственной квартире, — медленно, раздельно проговорила она, будто объясняя что-то идиоту. — Долю, которая, по закону, является нашим общим совместным имуществом. Ты подарил ее, не спросив меня. Ты оставил меня, свою жену, в этой квартире на птичьих правах. Потому что теперь ей владеет твоя мать на 1/2 и я — на 1/2. И если твоя мать захочет, она может через суд выселить меня из моего же дома. Или заставить меня выкупить ее долю по цене, которую назначит она. По цене, которую назначит Игорь.
— Она не сделает этого! — закричал Максим, и в его крике слышалась истерика. — Она же моя мать! Она поступила так только из-за Игоря! Чтобы он не вынудил ее продать дачу и не забрал деньги! Она хотела сохранить хоть что-то для нас! Для меня!
— Для тебя! — захохотала Зина, и этот смех был ужасен. — Для тебя, Максим! Не для нас! Для меня она не хотела сохранять ничего! Я для нее — чужая! И ты это прекрасно знал, когда подписывал! Ты согласился оставить свою жену без жилья, чтобы угодить матери! Ты сделал меня бесправной жилицей в моем собственном доме!
Она подошла к нему вплотную, и он отпрянул, испугавшись чего-то в ее лице.
— У нас есть общий ребенок? Нет. Мы не покупали квартиру вместе, она твоя, доставшаяся тебе от отца. Но по закону, за годы брака, я имею право на половину твоей доли. Или, как минимум, на компенсацию. А ты взял и подарил эту долю! Подарил! Ты украл у меня не просто деньги, ты украл у меня чувство безопасности. Ты украл у меня дом. И сделал это тихо, подло, за моей спиной, пока я поливала ее помидоры.
Максим рыдал, уткнувшись лицом в ладони.
— Я не думал… Она сказала, это временно… Я не хотел тебя обидеть…
— Не хотел обидеть, — повторила она, и вся ярость, весь ужас, вся боль внезапно ушли, сменившись леденящей, абсолютной пустотой. — Знаешь, что самое смешное? Я собирала чеки на дачу. Бегала, искала свидетелей, думала, как защититься от их обвинений в жадности. А удар пришел с совершенно другой стороны. Ты, мой муж, оказался главным оружием в их руках. И ты вонзил его мне в спину, даже не дрогнув.
Она повернулась и пошла в спальню. На этот раз не для того чтобы закрыться. Она открыла шкаф и стала доставать чемодан.
— Что ты делаешь? — испуганно спросил Максим, появившись в дверях.
— Уезжаю. Я не могу здесь оставаться. В каждом углу здесь пахнет твоим предательством.
— Куда? У тебя же никого!
— В гостиницу. Потом — куда глаза глядят. Но не сюда. Ты теперь живешь здесь не со мной. Ты живешь здесь со своей мамой. У нее доля. А у меня — ничего. Значит, и делать мне здесь нечего.
Она бросила в чемодан самые необходимые вещи, не глядя на него.
— Зина, прости! Давай все исправим! Я пойду к маме, я заберу документ, я все аннулирую!
— Аннулируешь дарственную? — она обернулась, и в ее взгляде было безжалостное понимание. — А мама захочет? А Игорь позволит? Они теперь держат тебя за горло, Максим. И меня заодно. Они никогда не отдадут эту бумагу. Это их главный козырь. Ты сам его им вручил. Игра окончена.
Она захлопнула чемодан, взяла сумочку с той самой папкой и прошла мимо него, не глядя.
— Я… я позвоню тебе, — беспомощно пробормотал он в спину.
— Не звони. Ты все уже сказал. Не словами. Бумагой с твоей подписью.
Дверь закрылась. Максим рухнул на пол в прихожей, рыдая в голос. Он плакал о потере жены, о своем малодушии, о страшной ясности, которая наконец наступила. Он был не мужем, а марионеткой. И его ниточки были навсегда перерезаны тем, кому он доверял больше всего, — его собственной семьей.
А Зина спускалась по лестнице, и ее лицо было сухим. Шок был слишком глубоким, чтобы прорваться слезами. В голове стучала одна-единственная мысль, четкая и холодная, как клинок: «Все кончено. Теперь только война. И в этой войне у меня нет союзников. Даже дома».
Номер в гостинице эконом-класса пах старым ковром, хлоркой и одиночеством. Зина сидела на жестком кроватном покрывале, рассеянно глядя на мерцающий экран ноутбука. На столике лежала разложенная папка с чеками — ее прежнее оружие, которое теперь казалось детской игрушкой против тяжелой артиллерии дарственной.
За окном шумел чужой городской двор. Здесь, в четырех стенах временного пристанища, не было ни Максима, ни его матери, ни давящего ожидания скандала. Была только тишина и леденящий ужас от осознания своей абсолютной беззащитности. Он подарил долю. Подарил. Этот глагол отдавался в висках тупой болью.
Телефон на кровати вибрировал. Максим. Он звонил уже седьмой раз за вечер. Сначала умоляюще, потом зло, теперь — с настойчивостью отчаявшегося. Она не брала трубку. Что он мог сказать? Какие оправдания, какие «не подумал» могли исправить содеянное? Его слова обесценились вместе с его подписью под тем роковым документом.
Но бездействие сводило с ума. Мысли метались по замкнутому кругу: дарственная, квартира, бездомность. Нужен был выход. Ход. План. Папка с чеками на дачу упрямо маячила в углу зрения. Дача… Мать… Игорь… Они выиграли первый раунд, нанеся сокрушительный удар по самому больному. Значит, нужно искать слабые места в их собственной обороне. Зина взяла телефон, но не чтобы ответить Максиму. Она открыла браузер и с холодной сосредоточенностью, которой сама от себя не ожидала, начала искать.
«Как оспорить дарственную на квартиру от сына матери». «Признание дарения недействительным». «Сделка под влиянием обмана». «Дарение доли в совместном имуществе супругов без согласия». Строки поиска пестрели юридическими терминами. Она читала статьи на форумах, сомнительные советы, отрывки из Гражданского кодекса. Картина вырисовывалась мрачная. Оспорить дарение, особенно между близкими родственниками, крайне сложно. Нужны железные доказательства обмана, заблуждения, давления. Доказательства, которых у нее не было. Только ее слово против слова его матери.
Отчаяние снова накатывало волной. Она откинулась на подушки, закрыв глаза. И тут в памяти всплыло лицо Леры. Ее сладкий, ядовитый голос в трубке: «…мама попросила его что-то подписать для «надежности»… «…он мог подписать, даже толком не вчитываясь…»
Зина резко села. Лера знала. Знала все детали. И она не просто так позвонила. Она хотела запугать, но в своем желании блеснуть осведомленностью, потрепаться, она выдала информацию. Ключевую. «Не вчитываясь». Значит, Максим мог не до конца понимать, что подписывает. Мать могла ввести его в заблуждение. Это уже не просто «попросила помочь». Это мог быть обман.
Ей нужен был не интернет, а живой специалист. Юрист. Не просто консультант с сайта, а человек, который будет на ее стороне. Деньги… С деньгами было туго. Но это был вопрос выживания. Она открыла контакты, стала лихорадочно пролистывать. Коллега… подруга из института, которая разводилась… у кого-то должна была быть хоть какая-то зацепка.
Час спустя, после нескольких неуверенных звонков и пересылок контактов, у нее в записной книжке оказался номер и имя: Маргарита Анатольевна, юрист по семейным и жилищным спорам. Подруга коллеги говорила о ней с уважением: «Жесткая, но честная. Клиентов не обнадеживает попусту, но если берется — бьется до конца».
Зина набрала номер, заранее готовясь к тому, что ей откажут или назовут заоблачную сумму. Трубку взяли почти сразу.
— Алло. Маргарита Анатольевна слушает.
Голос был спокойным, негромким, без тени суеты или фальшивой приветливости. Зина, запинаясь, начала излагать суть. Не всю историю с дачей и скандалами, а сухую юридическую выжимку: муж несколько лет назад, без ее ведома, подарил матери свою долю в их единственной квартире, оформленной на него. Брак зарегистрирован. Других собственников нет.
— Вы видели этот договор дарения? — сразу спросила юрист.
— Нет. Я только узнала о его существовании сегодня. От… от родственницы мужа.
— Нужно увидеть. Вам необходимо получить выписку из ЕГРН. Она покажет текущего собственника. Это первый шаг. Второе: когда был зарегистрирован брак, и когда была оформлена эта квартира на вашего мужа? До брака или после?
Зина, чувствуя, как в голове проясняется от четких вопросов, стала отвечать. Квартира была у Максима еще до их знакомства, от отца. Брак — семь лет.
— Хорошо. Доля, приобретенная до брака, является его личной собственностью, — прозвучал в трубке ровный голос. — Однако, согласно статье 35 Семейного кодекса, для распоряжения таким имуществом, если оно является единственным жильем для семьи, в некоторых случаях требуется нотариально удостоверенное согласие супруга. Особенно если речь идет о дарении. Но здесь есть нюансы. Нужно смотреть на обстоятельства. Вы говорите, он делал это тайно от вас?
— Да. Я ничего не знала. Его мать, как я понимаю, объяснила ему это как формальность, «для надежности».
— «Для надежности»… — в голосе Маргариты Анатольевны послышалась легкая, сухая усмешка. — Классика. Часто под таким соусом людей вводят в заблуждение. Если будет доказано, что вашего мужа действительно ввели в заблуждение относительно последствий сделки, что он не понимал ее сути — есть шансы оспорить. Но это сложно. Намного проще было бы, если бы вы смогли доказать, что эта доля все-таки считалась совместно нажитым имуществом из-за значительных вложений в нее общих средств за годы брака. Капремонт, перепланировка…
Зина горько усмехнулась.
— Ремонт мы делали. Своими руками и на наши общие деньги. Я все чеки… почти все, наверное, не сохранила. Но факт был.
— Это нужно будет восстанавливать. По крупицам. Соседи, знакомые, фотографии. Любое подтверждение. Но это — второй фронт. Первый — выписка из ЕГРН и попытка получить копию самого договора дарения. Без этого мы ничего не сможем сделать.
Они договорились о встрече на следующий день в офисе юриста. Сумма за первичную консультацию была ощутимой, но не запредельной. Зина перевела деньги, чувствуя странное облегчение. Был план. Пусть сложный, пусть с призрачными шансами, но это было действие, а не паника.
За окном окончательно стемнело. Телефон Максима умолк. Видимо, сдался. Или придумывал новую тактику. Она открыла ноутбук и создала новый файл. «Хронология. Доказательства». И начала печатать. Не только про дачу. Теперь — про квартиру. Год ремонта. Что делали: меняли сантехнику, клеили обои, заливали новый пол. Кто помогал? Сосед дядя Миша давал инструмент. Подруга Катя привозила пиццу, когда они уставали. Это все — свидетели. Она записывала имена, даты, все, что могла вспомнить. Потом полезла в старые переписки в мессенджерах, в соцсетях. Искала фото «до» и «после», любые упоминания о ремонте.
Работа захватила ее. Это была странная терапия — выуживать из памяти кусочки их общей жизни, их труда, и тут же, холодным аналитическим умом, раскладывать их как доказательства в будущем суде. Каждое найденное фото, каждое упоминание в чате с подругой: «Устала, весь день шпаклевала стену» — было не воспоминанием о счастье, а кирпичиком в стене ее защиты.
Под утро она отвалилась на подушки, не раздеваясь. Сознание уплывало, но последней мыслью перед сном было не отчаяние. Была четкая, холодная цель: получить эту выписку. Увидеть врага в лицо. Увидеть ту самую бумагу, которая перечеркнула ее жизнь.
А в своей старой квартире Максим, наконец, перестав звонить, сидел в темноте на том же стуле в прихожей. Перед ним на полу лежал его паспорт. Он смотрел на него, как на предмет, совершивший преступление. Этой рукой, этим паспортом он подписался. Он думал о матери. О том, как она, три года назад, положила перед ним бумаги, суетилась, говорила что-то про «защиту от Игоря», про «временную меру», гладила его по голове: «Сынок, ты же не хочешь, чтобы мама осталась на улице? Ты же мне доверяешь?». И он, уставший после работы, не вникая, поставил свою подпись. Он доверял. Он всегда доверял. А теперь он понимал, что его доверием воспользовались, чтобы уничтожить его же семью. Зина была права. Он был не мужем. Он был пешкой. И пешка, наконец, увидела доску. И ужаснулась.
Гостиничная комната к утру превратилась в штаб. На столике, рядом с пустым стаканом из-под йогурта и смятыми салфетками, лежали блокнот с плотно исписанными листами, папка с чеками на дачу и ноутбук, на экране которого был открыт сайт Росреестра. Воздух был спертым и тяжелым, пахшим бессонной ночью и холодным кофе из пакетика.
Зина сидела, поджав под себя ноги, и вчитывалась в распечатку, которую привезла с консультации. Ровным почерком Маргариты Анатольевны были выведены шаги, похожие на боевую инструкцию:
1. Получить актуальную выписку из ЕГРН на квартиру.
2. Попытаться получить копию договора дарения у нотариуса (шансов мало, но попробовать).
3. Сбор доказательств вложения общих средств в квартиру: чеки, показания свидетелей, фото/видео.
4. Предварительная оценка шансов по ст. 35 СК РФ (согласие супруга) и ст. 178 ГК РФ (заблуждение).
5. Составление и направление досудебной претензии Тамаре Петровне с требованием расторгнуть договор дарения.
Последний пункт подчеркнут дважды. «Попытка досудебного урегулирования обязательна, — объясняла юрист. — И иногда действует. Особенно если сторона понимает, что суд может пойти не в ее пользу и вынести на всеобщее обозрение некрасивую историю. Люди, дорожащие репутацией семьи, часто идут на попятную. Ваша свекровь из таких?»
Зина горько усмехнулась. Дорожила ли Тамара Петровна репутацией? Да, но только той, которую создавала себе сама — мудрой матери, крепкой хозяйки, главы семьи. Мысль о том, что в суде ее могут назвать «лицом, введшим сына в заблуждение с целью отчуждения доли единственного жилья его супруги», — такая мысль могла быть для нее пострашнее финансовых потерь.
Первым делом нужно было подтвердить врага. Выписка из ЕГРН. Зина надела темные очки, словно они могли скрыть не только глаза, но и личность, и отправилась в ближайший МФЦ. Очередь, электронный талон, ожидание под безжалостными люминесцентными лампами. Каждая минута тянулась, как резина. Она ловила на себе взгляды других людей — уставших, озабоченных, — и думала: у каждого своя война. Кто-то оформляет наследство, кто-то продает квартиру, кто-то, как она, пытается выяснить, отобрали ли у него дом.
Когда ее номер высветился на табло, она подошла к окошку, и голос, к ее удивлению, прозвучал ровно и четко:
— Мне нужна выписка из ЕГРН об основных характеристиках и зарегистрированных правах на объект недвижимости. Вот адрес.
Девушка-оператор что-то постучала по клавиатуре, взглянула на экран, потом на Зину.
— Вы… собственник?
— Я зарегистрирована там. И… являюсь предположительно одним из собственников. Мне нужно уточнить данные.
Девушка кивнула, не выражая никакого любопытства, и распечатала квитанцию. Через двадцать минут, уплатив пошлину, Зина держала в руках тонкий листок с гербовой печатью. Ее руки дрожали. Она отошла к стене, прислонилась к холодной плитке и развернула бумагу.
В графе «Правообладатель» черным по белому значилось:
1. Иванова Тамара Петровна (1/2 доли). Основание: Договор дарения доли в праве общей долевой собственности. Дата регистрации: три года и четыре месяца назад.
2. Иванова Зинаида Сергеевна (1/2 доли). Основание: Регистрация брака (остаток доли за бывшим единственным собственником Ивановым Максимом Петровичем, перешедший в общую совместную собственность супругов).
Все. Подтверждение. Не домыслы, не намеки Леры. Официальный документ государственного образца. Она сжала бумагу так, что она смялась по краям. Холодная, казенная формулировка «основание: договор дарения» жгла глаза. Теперь она знала точную дату. Три года и четыре месяца назад. Весна. Они как раз начинали строить беседку на даче. Она таскала брус, а Максим в это время… в это время дарил их крышу над головой.
Она вышла на улицу, и яркое солнце ударило в глаза. Горло сжало. Но плакать не хотелось. Хотелось действовать. Теперь, имея на руках этот листок, она чувствовала не просто обиду, а ярость, подкрепленную фактом. И страх отступил, уступив место холодной решимости.
Следующая точка — старая квартира. Ей нужно было забрать кое-какие вещи, но главное — попытаться найти хоть какие-то следы ремонта. Чеки она вряд ли найдет, но могли остаться фотографии, старые сметы от мастеров, даже коробки от техники с гарантийными талонами.
Ключ от квартиры у нее был. Она долго стояла перед дверью, слушая тишину за ней. Максим, скорее всего, на работе. Она глубоко вдохнула и открыла.
В квартире пахло затхлостью и одинокой мужской жизнью: немытая посуда в раковине, пустая пиццерия на столе. Сердце сжалось от знакомой боли, но она подавила ее. Она не хозяйка здесь больше. Она собиратель улик.
Она прошла в спальню, к своему старому комоду. В нижнем ящике, под стопками белья, лежала коробка со всякой мелочью: открытками, билетами в кино, сувенирами. И там же — несколько распечатанных фотографий. Не цифровых, а настоящих, из фотоателье. Они с Максимом на фоне ободранных до кирпича стен. Он в заляпанной краской футболке, она — с валиком в руке. Оба смеются. Фото было сделано соседкой, тетей Галиной, когда та зашла посмотреть на «ремонтный беспредел». На обороте синими чернилами была выведена дата — семь лет назад, почти сразу после свадьбы.
Зина взяла фотографию. Смеющиеся лица на ней теперь казались издевкой. Но это было доказательство. Доказательство того, что ремонт был. Что они вкладывались. Она сняла фото на телефон, зафиксировав и дату на обороте.
Потом она обошла квартиру, внимательно глядя на все, что меняли: межкомнатную дверь, которую устанавливали мастера (на ней мог быть шильдик фирмы), смесители в ванной (определенная модель), натяжной потолок в гостиной. Все это фотографировалось, снималось крупным планом.
В прихожей, собираясь уходить, она столкнулась с соседкой, тетей Галиной, которая как раз выходила с мусорным ведром.
— Зинусь? Ты? А я думала, ты уехала к родителям! — обрадовалась соседка, но, приглядевшись к ее осунувшемуся лицу, сразу насторожилась. — Детка, что с тобой? На тебе лица нет.
И тут Зину, к ее собственному удивлению, прорвало. Не рыданиями, а тихими, сдавленными словами:
— Тетя Галя, у меня большая беда. Мне нужна помощь. Вы помните, как мы тут семь лет назад ремонт делали?
— Как не помнить? — оживилась соседка. — Весь этаж трясся! Перфораторы гудели! Я вам даже суп носила, когда вы так запарились, что готовить было некогда. А что?
— А вы не помните, на какие деньги ремонт был? Мы с Максимом все сами оплачивали? Или может, его мать помогала?
Тетя Галина нахмурилась, поставила ведро.
— Какая мать? Твоя свекровь-то? Ой, да она только приезжала, покритиковать новый laminate, сказала, что зря деньги на бренд потратили, можно было дешевле взять. А помогать… не, не припоминаю. Вы сами все вкалывали. Максим после работы, ты. Я же видела. Материал вам мой муж грузовой привозил, помнишь? Со скидкой. А деньги вы ему потом отдали. Наличкой.
Зина чувствовала, как у нее подкашиваются ноги от облегчения. Независимое свидетельство. Не она, не Максим, а посторонний человек, соседка, которая видела их быт.
— Тетя Галя, а вы… вы не смогли бы это подтвердить? Написать, что вы видели, как мы делали ремонт на свои деньги? Что свекровь не помогала финансово? Это очень важно.
Соседка посмотрела на нее с внезапной проницательностью старого человека.
— Семейные дела, да? Плохие? С жильем?
Зина молча кивнула.
— Напишу. Конечно, напишу. Приходи завтра, все оформлю как надо. И подпишу. Нехорошо это, когда родня между собой из-за стен воюет. Я все видела. Вы молодые, красивую жизнь начинали. Обидно.
Вернувшись в гостиницу с фото на телефоне и обещанием тети Гали, Зина чувствовала себя не жертвой, а… командиром, который постепенно собирает войско. Слабое, немногочисленное, но свое. У нее была выписка — факт предательства. Было фото — доказательство общего труда. Скоро будет свидетельское показание. И есть юрист, который выстраивает из этих кирпичиков стратегию.
Она села за ноутбук и начала, по совету Маргариты Анатольевны, набрасывать текст досудебной претензии. Не официальный юридический язык, а жесткое, но фактологичное письмо от себя лично. Она описывала все: годы помощи на даче, финансовые вложения, чеки, которые у нее есть. Потом — обнаружение дарственной. Она не обвиняла в мошенничестве (юрист предупредила: это слишком тяжело доказать), но писала о введении в заблуждение, о нарушении прав супруги, о том, что сделка ставит ее, законную жену, в крайне уязвимое положение, лишая части единственного жилья.
«Я не требую денег за свой труд на вашей даче, Тамара Петровна, — писала она, и пальцы стучали по клавишам с силой. — Я требую вернуть в семью то, что было из нее изъято обманом. Вернуть мою безопасность и мой дом. В противном случае я буду вынуждена защищать свои права в суде, и тогда вся эта неприглядная история, включая вашу роль в ней, станет достоянием гласности».
Она перечитывала текст, исправляла, снова читала. Это был не крик души. Это был ультиматум. Первый шаг ее контрнаступления.
Вечером, когда она уже собиралась отправить черновик юристу на проверку, зазвонил телефон. Максим. Он звонил с неизвестного номера. Она, повинуясь какому-то новому, холодному любопытству, взяла трубку.
— Зина… — его голос был сиплым, пьяным или просто сломанным. — Я был у мамы. Я требовал тот договор. Я сказал, что аннулирую.
— И? — спокойно спросила она.
— Она… она отказалась. Сказала, что я все правильно подписал, что это наша семейная страховка. Что если я теперь «под каблуком», то это мои проблемы. Игорь там был… Он сказал… — голос Максима сломался. — Он сказал, что если я буду бузить, они через суд потребуют мою долю в даче как компенсацию за моральный ущерб матери. Или выкупят мою… нашу долю в квартире по кадастровой стоимости, чтобы выселить тебя. У них все просчитано, Зин. Все.
Зина слушала, и ее не охватил ужас. Наоборот. Его слова лишь подтвердили ее правоту. Они не собирались отступать. Они готовы были добивать.
— Что ты хочешь, Максим? Чтобы я сдалась? Чтобы приползла и попросила прощения за то, что посмела требовать своего?
— Я хочу знать, что ты будешь делать! — в его голосе прозвучала настоящая мольба. — Я не хочу тебя потерять! Но они… они меня сожрут!
— Ты уже потерял меня, — сказала она безжалостно. — В тот день, когда поставил подпись. А что я буду делать? Я буду бороться. Не с тобой. С ними. У меня уже есть выписка из ЕГРН. У меня есть свидетельства о наших вложениях в квартиру. Завтра я отправляю твоей матери официальную претензию. А потом, если она не одумается, будет суд. И там мы выясним, кто кого «сожрет». Советую тебе нанять своего адвоката, Максим. Потому что в этой войне ты либо на моей стороне, либо на их. Нейтралитета больше нет.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Его растерянное бормотание оборвалось. Она взглянула на экран ноутбука, на текст письма-ультиматума. Завтра она отнесет его юристу. Послезавтра, после одобрения, отправит заказным письмом с уведомлением.
Контрнаступление началось. И она, к своему удивлению, больше не боялась. Она злилась. И эта злость была крепче и надежнее любой надежды.
Крупная, дрожащая капля дождя ударила в стекло, затем другая, и вот уже весь мир за окном маршрутки поплыл в серых, косых струях. Зина смотрела на этот поток, стиравший очертания знакомых улиц. В сумке у нее на коленях лежал конверт — копия заказного письма для Тамары Петровны с уведомлением о вручении. Его отметили сегодня утром. Претензия была доставлена. Выстрел произведен. Теперь нужно было ждать ответа, и это ожидание было хуже самой атаки.
Маргарита Анатольевна советовала не нервничать и заняться собой, но это было невозможно. Каждый звонок с неизвестного номера заставлял сердце колотиться. Каждое сообщение — проверять, не оно ли. Прошло два дня. Молчание со стороны свекрови было оглушительным. А Максим… Максим исчез. После того последнего разговора он не звонил, не писал. Это молчание было красноречивее любых слов. Он выбрал. Вернее, отказался выбирать, что в их ситуации было тем же самым.
На третий день, ближе к вечеру, когда Зина в сотый раз перечитывала наброски возможного искового заявления, телефон наконец ожил. Но это был не звонок. Пришло СМС. С неизвестного номера, но стиль не оставлял сомнений.
«Зинаида. Это Тамара Петровна. Нам необходимо встретиться. Без посторонних. Завтра, 14:00, кафе «У камина» на Ленина. Только вы и я. Прошу подтвердить явку. Т.П.»
Текст был сухим, официальным, без обращений «дорогая» или «невестка». И уже в этой сухости чувствовалась трещина. Она не звала «домой» или «к себе». Она назначила нейтральную территорию. Кафе. Это был первый признак того, что позиция «главы семьи» пошатнулась. На своей территории она бы командовала. На чужой — вынуждена будет разговаривать.
Зина медленно выдохнула. Пальцы над клавиатурой дрожали лишь слегка.
«Подтверждаю. Буду. З.И.»
Она не стала советоваться с юристом. Маргарита Анатольевна говорила: «Если пойдут на контакт — выслушайте. Ничего не обещайте. Записывайте, если получится. И сообщите мне». Эта встреча была ее личным полем боя. Туда нельзя было брать ни адвоката, ни мужа. Только себя. Ту, которая была пять лет назад, и ту, которой она стала сейчас.
Кафе «У камина» было полупустым в этот будний день. Зина пришла за десять минут, выбрала столик в углу, спиной к стене, лицом ко входу. Заказала черный кофе и ждала, положив руки на колени, чтобы не видно было дрожи.
Тамара Петровна вошла ровно в два. Она была одна. Ни Игоря, ни Леры. Это было важно. Она выглядела… постаревшей. Не больной, а именно постаревшей. Под тяжелым слоем тонального крема проступала серая усталость, губы были плотно сжаты, а в глазах, которые обычно сверкали уверенностью или гневом, теперь был напряженный, вымученный холод. Она сняла пальто, повесила на стул и села напротив, не глядя на Зину. Официантке, подошедшей к столику, она отрезала:
— Чай. Черный. Без ничего.
Молчание повисло между ними, густое и неловкое. Зина не стала его прерывать. Пусть начинает та, кто назначила встречу.
Тамара Петровна отпила глоток воды, поставила стакан с четким щелчком и наконец подняла на Зину взгляд.
— Получила твое… письмо. — Она едва не сказала «пасквиль», но сдержалась. — Читала. Там много… эмоций. И угроз.
— Это не угрозы, — спокойно ответила Зина. — Это констатация фактов и намерений. Я описала ситуацию. И свои дальнейшие шаги, если ситуация не изменится.
— Суд, — проговорила свекровь слово, будто пробуя его на вкус, и оно было для нее отвратительным. — Ты хочешь судиться с семьей. Вынести сор из избы. Оклеветать меня перед законом.
— Я не собираюсь клеветать. У меня есть документы. Выписка из ЕГРН. Чеки на вложения в дачу. Фотографии ремонта в квартире. Готовящиеся свидетельские показания. Я лишь собираюсь предъявить их суду и попросить разобраться, как доля в единственном жилье супругов могла быть подарена без ее ведома и согласия. И как оценить труд и средства, вложенные в чужую, как оказалось, собственность.
— Это не чужая! — вырвалось у Тамары Петровны, но уже без прежней мощи, а с какой-то надсадной, уставшей страстностью. — Это семейное! Все, что у нас есть, — это семья! И ты все разрушила своим эгоизмом!
— Нет, Тамара Петровна, — голос Зины оставался ровным, почти бесстрастным, и это, казалось, бесило свекровь еще больше. — Семья — это когда учитывают интересы всех. Когда не вынуждают работать на износ. Когда не обманывают и не лишают крова. То, что вы называете семьей, — это система, где вы — центр, а все остальные — ресурс. Я устала быть ресурсом. И я перестала им быть. И система дала сбой.
Свекровь отвернулась, глядя в мокрое от дождя окно. Ее пальцы теребили край салфетки, мнут и рвут бумагу.
— Максим… — начала она, и в ее голосе впервые прозвучало что-то, отдаленно напоминающее растерянность. — Он не разговаривает. Молчит. Игорю нахамил. От меня… отворачивается. Ты довела его до этого.
— Я лишь перестала делать за него его работу. Работу по защите нашей семьи. Он сам должен был сказать вам «нет» много лет назад. Он не сказал. И теперь пожинает плоды.
Наступила пауза. В кафе играла тихая, ненавязчивая музыка. Где-то звенела посуда. Нормальная жизнь, чужая, спокойная.
— Чего ты хочешь? — внезапно спросила Тамара Петровна, поворачиваясь к ней. Ее взгляд был острым, испытующим. — Денег? Ты хочешь, чтобы мы откупились?
Зина почувствовала, как в груди что-то сжимается. Вот он, кульминационный момент. Не попытка примирения, а торг.
— Я хочу восстановить справедливость. Я не собираюсь отбирать у вас дачу. Я хочу, чтобы мой вклад в нее был признан и компенсирован. И я хочу, чтобы доля в моей квартире была возвращена в собственность моего мужа. Точнее, в нашу совместную собственность. Это условия для прекращения любых дальнейших действий.
Тамара Петровна горько усмехнулась.
— Возвратить долю… Аннулировать дарственную. Ты знаешь, что это почти невозможно? Суды длятся годами. И нет гарантий. Игорь говорит…
— Мне все равно, что говорит Игорь, — перебила ее Зина, и в ее голосе впервые прозвучала сталь. — Он не юрист. У меня есть юрист. И она считает, что шансы есть. Особенно если мы будем говорить о введении в заблуждение и о значительных вложениях общих средств в объект спора. Вы готовы к нескольким годам судов? К публичным разбирательствам? К тому, что все ваши знакомые, все соседи по даче будут знать, что сын судится с матерью из-за того, что та обманом отобрала у него и его жены половину квартиры? Вы готовы к тому, что на дачу могут наложить арест как на предмет спора? Что ее нельзя будет продать, подарить, заложить?
Она видела, как при каждом ее слове лицо Тамары Петровны становилось все жестче, но в глазах рос страх. Не перед потерей денег, а перед потерей контроля. Перед позором. Перед тем, что ее идеальная картина мира — мудрая мать, послушные дети — рассыплется на глазах у всех.
— Ты… ты жестокая, — прошептала свекровь.
— Меня научили жестокости, — парировала Зина. — Вы все. Теперь делайте выводы.
Тамара Петровна долго молчала, пила чай, который, должно быть, давно остыл. Казалось, она съежилась внутри своего нарядного костюма.
— Долю… я не отдам, — наконец сказала она глухо. — Это моя страховка. От Игоря, от… от всего. Я не верю, что суд ее отнимет. Я подпишу… бумагу. Что это была временная мера. Что я не буду претендовать на проживание или выкуп. Что твое право пользования квартирой остается в силе. Нотариальную бумагу.
Зина слушала, оценивая. Это был отступление. Не полная капитуляция, но сдача ключевой высоты. Безопасность проживания. Гарантия, что ее не вышвырнут на улицу. Но не восстановление статус-кво.
— А дача? — спросила она.
— Дачу… я не продам. И долю тебе не подарю, — свекровь говорила с трудом, каждое слово давалось ей ценой невероятных усилий. — Но я готова компенсировать твои… вложения. Твои и Максима. По твоим чекам. И… сверху. За моральный ущерб, как вы говорите. Одной суммой. Чтобы ты забыла дорогу к нашей даче навсегда. И чтобы больше никаких претензий. Ни к даче, ни… к доле в квартире. Все. Конец.
Она вынула из сумки конверт, похожий на тот, что был у Зины, и положила его на стол.
— Здесь распечатка. Сумма. Она… значительная. Ты сможешь сделать первый взнос на свою, отдельную, квартиру. Или что ты там захочешь. Условия: полный отказ от всех будущих претензий, подписанный у нотариуса. И… невмешательство в отношения нашей семьи. В мои отношения с сыном.
Зина взяла конверт, не открывая. Сердце стучало гулко и тяжело. Она выиграла. Не все, но много. Она вырвала себе безопасность и деньги. Ценой полного разрыва. Ценой того, что она станет для них навсегда чужой, от которой откупились. Но разве она не была ею уже?
— Максим знает? — спросила она.
— Нет. И он не должен знать сумму. Это между нами. Он получит от меня свою часть, если захочет. Но это уже не твоя забота.
Зина медленно кивнула. Она смотрела на эту старую, напуганную, но все еще пытающуюся держать марку женщину, и чувствовала не ненависть, а усталое, безразличное презрение.
— Я должна посоветоваться со своим юристом по поводу формулировок отказа.
— Конечно, — кивнула Тамара Петровна, и в ее тоне прозвучало облегчение. Дело переходило в плоскость чистого права, где не было места эмоциям и воспоминаниям о прополотой клубнике. — Договоримся о тексте. И о встрече у нотариуса.
Она расплатилась за свой чай, встала, надела пальто. На прощание она еще раз взглянула на Зину, и в ее взгляде было что-то сложное: остатки злости, горечь поражения и, как ни странно, тень уважения.
— Ты оказалась крепче, чем я думала. Жаль, что не на нашей стороне.
Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Зина осталась сидеть, держа в руках конверт с цифрами, которые должны были поставить точку в этой истории. Свобода оказалась материальной. Ее можно было потрогать, положить в банк, потратить на первый взнос. Она была тяжелой и пахла не свежим ветром, а бумагой и чернилами.
Вечером того же дня дверь в ее гостиничный номер постучали. Не звонок, а тихий, неуверенный стук. Она открыла. На пороге стоял Максим. Он выглядел ужасно: недельная щетина, помятая одежда, глаза запавшие.
— Можно? — хрипло спросил он.
Она молча отступила, впуская его. Он вошел, не снимая куртки, сел на единственный стул.
— Мама позвонила. Сказала, что вы договорились.
— Да.
— Она сказала… что ты берешь деньги. И отказываешься от всего. От дачи. От… от нас.
Зина взглянула на него. Он был жалок. И она не чувствовала уже ни злости, ни жалости. Только пустоту.
— Я беру компенсацию за пять лет рабского труда и за твое предательство. И да, отказываюсь от вашей семьи. Это и есть условие договора.
— А от меня? — спросил он, и голос его сломался.
— Ты сделал свой выбор, Максим. Не тогда, когда подписывал дарственную. А тогда, когда узнав о ней, не пошел сразу же ее оспаривать. Не встал между мной и твоей матерью с криком «Это моя жена!». Ты просто сидел и ждал, чем все кончится. Ты не муж. Ты наблюдатель. А я устала быть экспонатом в вашем семейном музее.
Он опустил голову, закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали.
— Я не знал, что делать… Я запутался…
— Теперь распутывайся один, — безжалостно сказала она. — У меня больше нет на это сил. Забери свои вещи из квартиры, когда я съеду. Или не забирай. Решай сам. Я сниму себе комнату. Потом, может быть, квартиру. На «откупные». Буду жить. Своей жизнью.
Он поднял на нее заплаканные глаза.
— А что было… все эти годы? Это было ничто?
— Это была чужая жизнь, — тихо ответила Зина. — В которой я играла не свою роль. Больше не буду.
Он понял, что это конец. Окончательный. Что никаких слез, скандалов, уговоров не будет. Ее решение было холодным и железным, как текст в нотариальном отказе от претензий. Он встал, пошатываясь, и вышел, не сказав больше ни слова.
Зина закрыла дверь, повернулась к окну. Ночь была черной, дождь прекратился, и в мокром асфальте дрожали отражения уличных фонарей. Она подошла к мини-барчику, достала маленькую бутылочку виски, налила в пластиковый стаканчик. Выпила залпом. Горькая, обжигающая жидкость принесла не облегчение, а четкость.
Она вынула из конверта листок с суммой. Цифра была действительно значительной. Почти как первоначальный взнос на студию в спальном районе. Или на хорошую машину. Или на год путешествий.
Она положила листок на стол, рядом с папкой, где лежали чеки на щебень, саженцы и краску для забора. Две стопки бумаг. В одной — ее рабство. В другой — цена ее свободы.
Она подняла стакан в тост перед своим отражением в темном окне.
— За свою цену, — прошептала она. — Непростительно дорогую. Но свою.
Внизу, на улице, захлопнулась дверь такси, увозившего Максима в его старую, наполовину чужую теперь жизнь. А она осталась стоять у окна, глядя в ночь, где уже не было ни дачи, ни свекрови, ни мужа. Была только пустота. И в этой пустоте, горькой и бескрайней, впервые за много лет дышало что-то новое. Не счастье. Не покой. Возможность. Начинать с чистого листа. Своими силами. И своими ошибками. Она повернулась от окна и начала собирать вещи.