Шесть голосов одной драмы: Полифония Пилатова суда
Этот проект не является ни переводческим упражнением, ни академической реконструкцией. Это — художественно-философский опыт по деконструкции и рекомпозиции одного из самых парадоксальных диалогов в истории человеческой культуры. Сцена суда Понтия Пилата над Иешуа Га-Ноцри, переданная евангелистами в нескольких скупых строчках, столетиями взывает к интерпретации. Где здесь суть? В словах? В молчании? В политическом расчете? В метафизическом трепете?
Представленный цикл — попытка дать ответ не через единый нарратив, а через полифонию языковых сознаний. Каждый язык здесь — не инструмент передачи сюжета, а самостоятельный персонаж, носитель уникального мировосприятия, через призму которого драма обретает плоть, звук и смысл. Это не шесть переводов одного текста. Это шесть оригинальных произведений, шесть параллельных духовных реальностей, выросших из одного семени события. Радикальные расхождения между версиями — не ошибка и не произвол, а суть замысла. «Запах роз с желчью и болью» и «the price to be paid» — это не разные описания одного ощущения, а два принципиально разных способа чувствовать и осмыслять мир, два разных Пилата, живущих в разных языковых вселенных.
Цель работы — показать, как сам язык творит реальность события. Как грамматика, синтаксис и культурный багаж идиомы формируют не только речь, но и саму природу конфликта, характер муки, форму вопроса об истине. Мы не сравниваем переводы; мы становимся свидетелями того, как одно экзистенциальное потрясение преломляется в шести различных призмах смысла.
1. Русский: Голос Плоти и Нерва
Русскоязычный текст — это монолог, проживаемый изнутри катастрофы тела и эмоций. Язык здесь плотский, почти клинический. «Гемикрания. Полголовы в огне» — это не метафора, а диагноз. «Аромат роз — с желчью и болью» — синестезия страдания, где физическое («желчь») срастается с душевным («боль»). Действие происходит не столько во дворце, сколько в охваченном мигренью сознании Пилата. Ритм отрывист, предложения рублены, повторы («Я, пятый прокуратор Иудеи… Я склонил эту землю…») создают эффект навязчивой мысли, ритуального заклинания, за которым скрывается паника. Даже выбор слов: «следами», «пустота», «огне» — с акцентированными, почти стонущими ударениями в конце строк — передает напряжение, доводящее до исступления. Здесь Пилат — не политик, не философ, а страдающее животное, запертое в клетку собственной физиологии и внезапно увидевшее в глазах Бродяги диагноз своей духовной болезни. Это язык Достоевского, язык надрыва, где метафизическое проступает через телесную муку.
2. Английский: Голос Рацио и Иронии
Английская версия — это взгляд со стороны, взгляд рефлексирующего интеллекта. Язык сдержан, метафоричен, ритмически отточен, как стихи в прозе. Боль здесь не физическая, а интеллектуальная: «A hammer in the temple» — изящная, почти метафизическая метафора совести. Вопрос «What is truth?» — не крик отчаяния, как в русском, а риторическое, почти циничное размышление, оставленное висеть в воздухе («hangs and bleeds»). Пилат здесь — трагический скептик, человек Просвещения до Просвещения. Он анализирует, сопоставляет: «Is it the record that the secretary reads? Or the flinch before the lash…?». Конфликт представлен не как столкновение плоти и духа, а как столкновение разных систем регистрации реальности: официального протокола и невербального жеста, власти и милосердия. Фраза «And trade a kingdom for a moment’s trust» — квинтэссенция этой версии: осознанная, горькая ирония человека, понимающего подлинную ценность вещей, но обреченного действовать в мире фальшивых. Это язык Шекспировских героев, язык последних мгновений размышления человека, падающего с края пропасти.
3. Койне (Греческий): Голос Предания и Молитвы
Греческий текст вырывает событие из сиюминутности и помещает его в вечность сакрального предания. Это взгляд не Пилата-современника, а Пилата, уже увиденного через призму зарождающейся христианской традиции, от лица Левия Матфея. Язык здесь гимнографичен, исполнен традиционных эпитетов («σοφὸς καὶ πραΰς» — премудрый и кроткий) и богословских формул («ἡ ἀλήθεια ἐλευθερώσει ὑμᾶς» — истина освободит вас). Даже страдания Пилата описаны в возвышенных, почти литургических терминах: голова не «в огне», а
«σφάζεται» — закалывается, как жертва. Событие интерпретировано как часть божественного плана. Пилат здесь — не самостоятельный деятель, а орудие («παρέδωκέν σε» — предал Тебя), чья мука есть часть искупительной драмы. Этот язык лишает Пилата психологической субъектности, но наделяет его судьбоносной ролью в священной истории. Его вопрос «πῶς ἀπολοῦμαι;» (как погибну я?) — это уже не личная тревога, а вопрос грешника, прозревающего свою участь перед лицом Спасителя.
4. Иврит: Голос Стены и Расчета
Текст на иврите — это монолог Каиафы, голос Синедриона, голос Государства и Храма как институтов выживания. Язык жесткий, афористичный, лишенный лирики. Это речь стратега, ведущего холодную войну. Образы — «стена», «меч», «жертва», «соль и лихорадка» (толпы). Истина здесь — не предмет исканий, а инструмент и угроза: «הָאֱמֶת הִיא הֶסְפֵּד» («Истина — это погребальная песнь»).
Выбор между Варравой и Иешуа представлен не как моральная дилемма, а как политическая технология: «קָרְבָּן הַמַּצִּיל רַבִּים מֵחֶרֶב» («Жертва, спасающая многих от меча»). Ритм решительный, декларативный, как приказ. Этот язык
дегуманизирует всех участников, сводя их к функциям: Пилат — «правитель
на троне», Иешуа — «мечтатель» и «назорей», народ — «бушующее море».
Драма здесь — не трагедия совести, а хладнокровный расчёт по сохранению системы, где индивидуальная жизнь — разменная монета. Пилат в этой системе — лишь временный инструмент, чье имя забудется, а имя Каиафы, «первосвященника, который сохранил», останется.
5. Латынь: Голос Империи и Ритуала
Латинский текст — это официальный бюллетень, произнесенный с трибуны власти. Язык — орудие легитимации господства. Он ритуалистичен, наполнен
титулами («Iudaeae Praeses, Pilatus Pontius»), лозунгами («LEX ET ORDO, IMPERIUM!») и жесткой синтаксической архитектурой. Страдание Пилата здесь — досадная помеха («capitis dolore vexatus»), но не движущая сила. Власть говорит сама через себя: ее атрибуты — «ferrum et sanguis» (железо и кровь), ее правосудие — «in umbra» (в тени). Диалог с Иешуа превращается в процедуру допроса, где даже вопрос «Quid est veritas?» звучит как формальность, за которой сразу следует утверждение имперской мощи: «Caesaris maiestas aeterna et sacra!». Этот язык не допускает сомнений. Он констатирует, приказывает, осуждает. Пилат здесь — не человек, а персонификация Римского Закона, его уста. Его трагедия растворена в безупречной логике имперской машины, которая в финале провозглашает не раскаяние, а вечное молчание («In eternum silentium conclamatum est»).
6. Арамейский: Голос Истины и Потока Жизни
Арамейский текст — это самый сокровенный слой, возможный внутренний монолог Иешуа или речь, звучащая в глубине души Пилата как откровение. Это язык притчи, парадокса, мистического прозрения. Он прост, текуч, лишен официальной тяжести. Истина здесь — не понятие, а живая стихия: «ܐܝܟ ܢܗܪܐ ܕܢܗܪ» («как река, что течёт»). Её нельзя поймать в сети закона («ܠܐ ܡܫܬܥܒܕ ܠܐܣܘܪ̈ܐ ܕܫܘܠܛܢܐ»). Самый поразительный поворот — объяснение истины Пилату: «ܫܪܪܐ ܗܘ ܕܠܒܟ ܥܨܝܒ ܐܝܟ ܐܒܢܐ» — «Истина — это то, что сердце твоё сжало, как камень». Здесь истина становится не объектом познания, а субъективным, мучительным состоянием совести. Финальное озарение («ܗܘ ܢܘܪܐ ܕܒܪܝܫܝ، ܗܘ ܗܿܘ ܢܗܪܐ ܕܚܝܐ» — «этот огонь в голове моей, он же — река жизни») совершает невозможное: примиряет агонию выбора с возможностью искупления, превращая муку Пилата в начало его духовного пути, длящегося тысячи лет.
Ради чего проделана эта работа?
Великие духовные события не имеют единственного «правильного» языка. Они существуют в режиме вечного перевода между разными регистрами человеческого опыта: телесным, интеллектуальным, политическим, сакральным. Современный человек, как и Пилат, находится в точке пересечения этих языков: его терзают личные муки (русский), его анализирует разум (английский), его судит безликая система (латынь), от него требуют идеологической лояльности (иврит), ему предлагают путь веры (греческий), и в самой глубине звучит тихий голос иной, подлинной жизни (арамейский).
Вывод этого исследования-творчества заключается в следующем: трагедия Пилата — это не просто исторический эпизод. Это архетипическая ситуация выбора в условиях полифонии правд. Каждый из шести текстов — не искажение некоего «оригинала», а полноценная правда, существующая в своей языковой вселенной. Истина диалога Пилата и Иешуа оказывается не в словах, которые были сказаны, а в бездне смыслов, которая открывается, когда мы даем этому диалогу зазвучать на всех языках человеческого духа одновременно. Мы слышим не шесть версий одной истории, а единую многоголосную симфонию вины, власти, страха и жажды спасения, где последним, самым тихим и самым ясным голосом, звучит надежда на то, что огонь в голове может однажды стать рекой жизни.
Работа выполнена не нейросетью-переводчиком и не живым переводчиком, стремящимся к буквальности. Она выполнена художником, использующим языки как краски, а культурные коды — как композиционные принципы для создания целостного произведения о раздробленности человеческого сознания перед лицом Вечного Вопроса. Это не перевод, а трансляция сущности события через призму шести разных онтологий.
Русский:
[Verse 1]
Белый плащ с кровавым подбоем.
Зной средь колоннады. Солнца пылающий шар.
Аромат роз — с желчью и болью —
С рассвета не могу дышать.
Я, пятый прокуратор Иудеи,
Я склонил эту землю перед Аквилой,
Но я ненавижу сегодняшний день ,
Боги, на что вы обрекли меня?
[Chorus:]
Гемикрания. полголовы в огне.
Всё вокруг пульсирует в виске.
А передо мною, с побоев следами,
Бродяга. В его глазах — весь мир, в моих - пустота,
Он глядит — и мне кажется, видит насквозь:
Мои мучения, мой испуг, мой расчёт.
И истину в том, что сейчас нет
Мне спасения. И для него — нет.
[Verse 2]
Он твердит про руины империи,
Про царство, где никто не правит.
Говорит: «Тебе нужно со мной прогуляться,
На елеонской прохладе, многое нужно обсудить нам!
«Ты одинок, — шепчет, — и твоя вера
Лишь в одно существо — твою собаку».
И рука, чтоб его удержать, не нашла
Сил — лишь пряжку сорвала.
[Chorus]
Гемикрания. полголовы в огне.
Всё вокруг пульсирует в виске.
А передо мной, с разбитым в кровь лицом,
Тот, чья улыбка становится мне приговором.
Он глядит — и я знаю, он видит мой конец:
Мой черёд, мой оплот, мою треснувшую твердь.
И последняя истина в том, что сейчас
Я спасу убийцу. И погублю себя.
[Bridge]
Рядом со мной в президент Синедриона.
За стеной толпа как волнующееся море —
Кесарь. Легион. Моё право. Мои мечты.
Но до сих пор звучат его слова: «Нет на свете людей, что злы».
Выбор - как удар германской палицы в лицо.
«Всё решилось. Считать до трёх».
И под рёв, под слепящим солнцем,
Я кричу — и не слышу себя. Солнце лопнуло.
[Verse 3]
Крики торговцев, стоны женщин и тишина...
"Вар-равван!" сорвалось в ликованье.
Звон монет. Вой восторга. Давка.
А его — по боковым ступеням на запад,
По пыльной тропе под конвоем.
Я умыл руки. До кристальной белизны. До крови. До кости.
Но там внутри — как зарождающася лавина — нарастает дрожь.
Он шёл, обернулся… Это сон? Или предел
Отрезвления? Солнце палит. Не умрёшь.
[Outro]
Белый плащ. В пыли.
Пряжка. Два крыла.
А я буду вечно идти
И беседовать с ним во снах.
Он спросит: «В чём, игемон, истина?»
И я буду знать. Проснись!
И не будет ни роз, ни войн,
Ни собаки, ждущей у ног.
Лишь балкон и палящий шар.
И тот разговор, что прервался
За мгновенье до слова «прощай»,
Но на тысячи лет продлится.
ОБЪЯСНЕНИЕ СЛОЖНЫХ МЕСТ:
Гемикрания: Медицинский термин, означающий мигрень или боль в одной половине головы. В тексте используется для передачи невыносимой физической и духовной боли Пилата. Термин существует и в русском медицинском лексиконе.
Склонил эту землю перед Аквилой: «Аквила» — латинское слово (aquila), означающее «орёл», знак римского легиона. Фраза означает «покорил эту землю (для) римского орла», то есть для Рима.
В его глазах — весь мир, в моих - пустота: Антитеза, подчёркивающая разницу между духовной полнотой Иисуса и экзистенциальной пустотой Пилата.
Елеонская прохлада: Имеется в виду прохлада Елеонской (Масличной) горы под Иерусалимом. Прилагательное «елеонская» передано в переводе для сохранения библейского контекста.
Мою треснувшую твердь: «Твердь» — архаичное, высокое слово для «основания», «опоры», «небосвода». Здесь означает весь мир, реальность Пилата, которая дала трещину. «Твердыня» передает ощущение чего-то фундаментального, но разрушающегося.
Варраван: Искажённое народное «Варавва» (имя разбойника, которого народ потребовал освободить вместо Иисуса). Передача крика толпы «Вар-р-равван!» передаёт грубый, ликующий рёв черни.
Солнце палит. Не умрёшь. Финал третьего куплета. «Палит» — от глагола «палить», жечь, испепелять. Фраза «Не умрёшь» — не утверждение, а горькое осознание: «ты не умрёшь (от этого, ты будешь жить с этим вечно)».
Пряжка. Два крыла: Речь о римской пряжке с изображением орла (символ легионов). Это символ власти Пилата, которая в итоге оказалась беспомощной («лишь пряжку сорвала»). В финале это символ его вины, которая навсегда останется с ним. Переведено буквально, так как образ является ключевым.
Английский:
[Verse 1]
White cloak, blood-lined, in the colonnade.
Белая мантия, с кровавой подкладкой, в колоннаде.
A smell of roses, a price to be paid.
Запах роз, цена, которую нужно заплатить.
A hammer in the temple, a godless sun,
Молоток в виске, безбожное солнце,
And the morning’s work has just begun.
И утренняя работа только началась.
They bring a man in tattered grey,
Приводят человека в изодранном сером,
Whose truth unmakes all we obey.
Чья истина разрушает всё, чему мы повинуемся.
[Chorus]
What is truth? The question hangs and bleeds.
Что есть истина? Вопрос висит в воздухе и истекает кровью.
Is it the record that the secretary reads?
Это протокол, который зачитывает секретарь?
Or the flinch before the lash, the turn of the head?
Или вздрагивание перед ударом бича, поворот головы?
The verdict muttered to the already dead?
Приговор, пробормотанный уже мёртвому?
What is truth? I’ll ask it of the dust,
Что есть истина? Я спрошу об этом у пыли,
And trade a kingdom for a moment’s trust.
И променяю царство на мгновение доверия.
[Verse 2]
“You call me good?” The stone begins to crack.
«Ты называешь Меня благим?» Камень начинает трескаться.
“Bring in the soldier. Show him what we lack.”
«Введите солдата. Покажите ему, чего нам не хватает.»
A bruise, a bond, a lesson taught in pain,
Синяк, узы, урок, преподанный болью,
Then he stands before me once again.
Затем он снова стоит передо мной.
He speaks of a world he claims is truly free,
Он говорит о мире, который, по его словам, поистине свободен,
And offers a thread of mercy—even to me.
И предлагает нить милосердия — даже мне.
[Chorus]
What is truth? Is it the pain behind my eyes?
Что есть истина? Это боль за моими глазами?
The hollow where a childhood memory lies?
Пустота, где лежит детское воспоминание?
The distant courtyard, the familiar room?
Дальний двор, знакомая комната?
The gathering cloud that feeds the coming gloom
Собирающаяся туча, что питает надвигающуюся тьму
Of a choice I have not made, yet cannot shake?
Выбора, который я не сделал, но не могу отбросить?
For the city’s peace, a soul I must now break.
Ради мира в городе, душу, которую я должен теперь сломать.
[Bridge]
The parchment says he threatened Caesar’s peace.
На пергаменте сказано, что он угрожал миру Кесаря.
But all I hear’s a man whose words won’t cease,
Но всё, что я слышу, — это человек, чьи слова не умолкнут,
Who pities even me, and speaks of gentle rain.
Кто жалеет даже меня и говорит о мягком дожде.
To kill him is to kill the part that feels the pain.
Убить его — значит убить ту часть, что чувствует боль.
The crowd is salt and fever, wave on wave.
Толпа — это соль и лихорадка, волна за волной.
I grant a murderer the life I could not save.
Я дарую убийце жизнь, которую не смог спасти.
[Chorus]
What is truth? The question hangs and bleeds.
Что есть истина? Вопрос висит в воздухе и истекает кровью.
Is it the record that the secretary reads?
Это протокол, который зачитывает секретарь?
Or the flinch before the lash, the turn of the head?
Или вздрагивание перед ударом бича, поворот головы?
The verdict muttered to the already dead?
Приговор, пробормотанный уже мёртвому?
What is truth? I’ll ask it of the dust,
Что есть истина? Я спрошу об этом у пыли,
And trade a kingdom for a moment’s trust.
И променяю царство на мгновение доверия.
[Outro]
Hail Caesar… the words are ash.
Слава Цезарю… эти слова — пепел.
The sun is fixed. The moment’s passed.
Солнце застыло. Мгновение прошло.
A white cloak, blood-lined, turning from the light.
Белая мантия, с кровавой подкладкой, отворачивается от света.
He called me a dreamer, once, of a different sky.
Он однажды назвал меня мечтателем о другом небе.
And now that sky is gone. Good night.
И теперь этого неба нет. Спокойной ночи.
ОБЪЯСНЕНИЕ СЛОЖНЫХ МЕСТ ПЕРЕВОДА:
Whose truth unmakes all we obey: «Unmakes» — дословно «разбирает на части», «аннулирует». Истина этого человека делает бессмысленными все законы и порядки («всё, чему мы повинуемся»). Переведено как «разрушает» для передачи силы воздействия.
The question hangs and bleeds: Метафора. Вопрос не просто «висит в воздухе», он «истекает кровью», то есть живой, мучительный, связанный со страданием. Перевод старается сохранить оба образа.
The verdict muttered to the already dead: Глубокая мысль о том, что формальный приговор ничего не значит для того, кто внутренне уже принял свою судьбу или уже «мёртв» духовно для этого мира. Переведено дословно.
The stone begins to crack: Метафора устоявшегося мировоззрения, закона (каменные скрижали), которое даёт трещину под вопросом Иисуса. Переведено прямо.
The crowd is salt and fever: Сложный метафорический ряд. «Salt» — возможно, отсылка к слезам, поту, к тому, что разъедает рану. «Fever» — горячка, болезненное возбуждение. Вместе создают образ чего-то едкого, болезненного, лихорадочного. Переведено как «соль и лихорадка» для сохранения оригинального, многозначного образа.
I grant a murderer the life I could not save: Парадокс и трагическая ирония. Пилат дарует жизнь настоящему убийце (Варавве), но не может спасти жизнь невинного (Иисуса), которую он фактически и отнимает. Переведено с сохранением контраста.
Древнегреческий койне
[Verse 1]
Ποντίου Πιλάτου ἐν πρωΐᾳ, λευκὸς χλαμὺς αἵματι βαφείς.
Понтия Пилатра утром, белая хламида, окрашенная кровью.
Ῥοδίνου μύρου ὀσμὴ πονηρά, ἡ κεφαλὴ σφάζεται.
Запах розового масла отвратителен, голова раскалывается.
Ὁ Ἰησοῦς δέδεται, ὁ ὄχλος θορυβεῖ,
Иисус связан, толпа шумит,
ἐν αἵματι καὶ ἁλύσει, τίς ἐστιν οὗτος ὁ ἄνθρωπος;
в крови и оковах, кто сей человек?
[Chorus]
Ω κύριέ μου, σοφὸς καὶ πραΰς,
О Господин мой, премудрый и кроткий,
ἐν οἰκτίρμοσιν ὅλην τὴν γῆν κρίνων.
судишь всю землю с милосердием.
Ἡ ἀλήθειά σου λόγος ζῶν,
Истина Твоя — слово живое,
ἐν τῷ σταυρῷ σου, πῶς ἀπολοῦμαι;
на кресте Твоём, как погибну я?
[Verse 2]
Ἐρώτησις περὶ ναοῦ, περὶ βασιλέων, περὶ ἐξουσίας.
Вопросы о храме, о царях, о власти.
Ὁ Πιλᾶτος ὀδυνᾶται, ἡ καρδία αὐτοῦ στενάζει.
Пилат мучается, сердце его стонет.
Σὺ δὲ λέγεις: "Ἡ ἀλήθεια ἐλευθερώσει ὑμᾶς,
Ты же говоришь: "Истина освободит вас,
καὶ οὐδεὶς πονηρός ἐστιν ἐν τῷ κόσμῳ."
и нет ни одного злого в мире."
[Chorus]
Ω κύριέ μου, σοφὸς καὶ πραΰς,
О Господин мой, премудрый и кроткий,
ἐν οἰκτίρμοσιν ὅλην τὴν γῆν κρίνων.
судишь всю землю с милосердием.
Ἡ ἀλήθειά σου λόγος ζῶν,
Истина Твоя — слово живое,
ἐν τῷ σταυρῷ σου, πῶς ἀπολοῦμαι;
на кресте Твоём, как погибну я?
[Verse 3]
Ὁ Κρυσοκτόνος ἐπάταξεν, σὺ δ’ ἐσιώπησας.
Сребролюбец (Иуда) ударил (предал), Ты же молчал.
"Ἀνθρώπους ἀγαπᾶτε, θεὸν ἕνα σέβεσθε."
"Любите людей, единого Бога почитайте."
Ὁ Πιλᾶτος ἔφριξεν, ὡς πρόβατον εἰς σφαγὴν
Пилат содрогнулся, как овца на заклание
παρέδωκέν σε, ὦ φῶς τῶν ἐθνῶν.
предал Тебя, о Свет народов.
[Chorus]
Ω κύριέ μου, σοφὸς καὶ πραΰς,
О Господин мой, премудрый и кроткий,
ἐν οἰκτίρμοσιν ὅλην τὴν γῆν κρίνων.
судишь всю землю с милосердием.
Ἡ ἀλήθειά σου λόγος ζῶν,
Истина Твоя — слово живое,
ἐν τῷ σταυρῷ σου, πῶς ἀπολοῦμαι;
на кресте Твоём, как погибну я?
[Verse 4]
Ἐπὶ τοῦ βήματος, ὁ ὄχλος ἀνέκραξεν "Σταύρωσον!"
На судилище толпа возопила: "Распни!"
Καὶ Βαραββᾶς ἐλύθη, ὁ λῃστὴς ἐλευθερώθη.
И Варавва был освобождён, разбойник получил свободу.
Σὺ δὲ ἐπὶ τὸν ὦμον τὸν σταυρὸν βαστάζεις,
Ты же на плечо крест взваливаешь,
τὴν Ἱερουσαλὴμ θρηνοῦσαν καταλιπών.
Иерусалим плачущий оставляя.
Ω κύριέ μου, σοφὸς καὶ πραΰς,
[Chorus]
О Господин мой, премудрый и кроткий,
ἐν οἰκτίρμοσιν ὅλην τὴν γῆν κρίνων.
судишь всю землю с милосердием.
Ἡ ἀλήθειά σου λόγος ζῶν,
Истина Твоя — слово живое,
ἐν τῷ σταυρῷ σου, πῶς ἀπολοῦμαι;
на кресте Твоём, как погибну я?
[Verse 4]
Ἐπὶ τοῦ Γολγοθᾶ, ἡ σκηνὴ σκοτεινή.
На Голгофе сцена мрачная.
Καὶ ἐγὼ Ματθαῖος, ὁ ἁμαρτωλός,
И я, Матфей, грешник,
μακρὰν ἑστὼς ἔκλαιον – μὴ ἰδὼν
далеко стоя, плакал — не видя
τὸ πρόσωπόν σου τὸ ἠλιωμένον.
лица Твоего, озарённого солнцем.
[Outro]
Νῦν γράφω τὰ ῥήματά σου ἐν δάκρυσι,
Ныне пишу слова Твои в слезах,
τὴν ὁδὸν τῆς ἀληθείας, τὴν ὁδὸν τοῦ σταυροῦ.
путь истины, путь креста.
Ἐλθέτω ἡ βασιλεία σου, ὦ φίλτατε Διδάσκαλε,
Да приидет Царствие Твоё, о прелюбезнейший Учитель,
ἐν ᾗ οὐκ ἔσται πόντος, οὐδὲ κλαυθμὸς πλέον.
в котором не будет более ни муки, ни плача.
ОБЪЯСНЕНИЕ СЛОЖНЫХ МЕСТ ПЕРЕВОДА:
λευκὸς χλαμὺς αἵματι βαφείς: «Хламида» — греческий плащ, часто военный. «Окрашенная кровью» — возможно, метафора вины, а также отсылка к красной подкладке римского плаща магистрата.
ἡ κεφαλὴ σφάζεται: «Σφάζεται» — букв. «закалывается», «приносится в жертву». Сильная метафора для невыносимой головной боли (ср. с «гемикранией» в русском тексте).
ὁ Κρυσοκτόνος: «Сребролюбец» — буквальный перевод эпитета Иуды Искариота, распространённый в византийской гимнографии.
ὡς πρόβατον εἰς σφαγὴν: Сравнение Пилата с овцой, ведомой на заклание, — интересная инверсия: обычно так говорят об Иисусе. Здесь подчёркивается бессилие и обречённость самого Пилата перед системой.
τὸ πρόσωπόν σου τὸ ἠλιωμένον: «Ὠλιωμένον» — от «ἥλιος» (солнце). Можно перевести как «озарённое солнцем», «светозарное». Это поэтический образ, передающий благодать и духовный свет.
ἡ ὁδὸς τοῦ σταυροῦ: «Путь креста» — устоявшееся богословское понятие в христианстве, означающий путь страданий, ведущий к спасению.
Иврит
[Verse 1]
בַּבֹּקֶר הַהוּא, בְּרֵיחַ הָוָרְדִּים,
В то утро, в запахе роз,
יָצָא בְּגַלְמַת לָבָן, בְּצִיפִּית דָּם.
Вышел в белой мантии, с окровавленной подкладкой.
הָאִישׁ מֵהַגָּלִיל עוֹמֵד עִם כְּתַם בְּפָנָיו,
Человек из Галилеи стоит со следами побоев на лице,
וְהַשֶּׁמֶשׁ טוֹפַחַת עַל הֶעָפָר.
И солнце бьёт по праху.
[Verse 2]
מִי אַתָּה שֶׁמְּדַבֵּר מַלְכוּת אֱמֶת?
Кто ты, говорящий о царстве истины?
מִי אַתָּה שֶׁמְּנַעֵר יְסוֹד הֵיכָל?
Кто ты, потрясающий основание Храма?
אָנוּ הָעוֹמְדִים בֵּין עַם לְחֶרֶב,
Мы, стоящие между народом и мечом,
יוֹדְעִים: הַחֹלֶם סַכָּנָה, הַמַּשָּׂא כָּבֵד.
Знаем: мечтатель — опасность, ноша тяжка.
[Chorus]
אֲנִי הַכֹּהֵן, אֲנִי הַחוֹמָה,
Я — первосвященник, я — стена,
בְּיָדַי נִמְסַר הַדִּין וְהַחֶסֶד.
В мои руки вручён суд и милость.
לֹא אֶתֵּן אֶת הָעִיר לִשְׂרֹף בַּחֲלוֹמוֹת,
Не дам городу сгореть в грёзах,
אֶקְחַ אֶת הַבַּר-אַבָּא, אֶשְׁלַח אֶת הַנּוֹצְרִי לַמָּוֶת.
Возьму Бар-Аббу (сына отца), пошлю Назорея на смерть.
[Verse 3]
טִיבֶרְיוּס בְּרוֹמִי, פִילָטוֹס עַל כִּסֵּא,
Тиберий в Риме, Пилат на троне,
וְהֶהָמוֹן לְמַטָּה כְּיָם סוֹעֵר.
А толпа внизу — как бушующее море.
כָּל מִלָּה רִשְׁעָה, כָּל מַחֲשָׁבָה מְרִידָה,
Каждое слово — злодейство, каждая мысль — мятеж,
וְרַק דֶּרֶךְ אַחַת לִכְבּוֹשׁ הַגַּל: לְהַשְׁקִיט.
И лишь один способ усмирить волну: утихомирить.
[Verse 4]
הוּא דִּבֵּר עַל אֱמֶת וְעַל כְּאֵבֵי הַהֶגְמוֹן,
Он говорил об истине и о муках правителя,
כְּאִלּוּ הָעוֹלָם סֵפֶר פָּתוּחַ.
Словно мир — открытая книга.
אֲבָל אָנוּ יוֹדְעִים: הָאֱמֶת הִיא הֶסְפֵּד,
Но мы знаем: истина — это погребальная песнь,
הִיא קָרְבָּן הַמַּצִּיל רַבִּים מֵחֶרֶב.
Она — жертва, спасающая многих от меча.
[Chorus]
אֲנִי הַכֹּהֵן, אֲנִי הַחוֹמָה,
Я — первосвященник, я — стена,
בְּיָדַי נִמְסַר הַדִּין וְהַחֶסֶד.
В мои руки вручён суд и милость.
לֹא אֶתֵּן אֶת הָעִיר לִשְׂרֹף בַּחֲלוֹמוֹת,
Не дам городу сгореть в грёзах,
אֶקְחַ אֶת הַבַּר-אַבָּא, אֶשְׁלַח אֶת הַנּוֹצְרִי לַМָוֶת.
Возьму Бар-Аббу (сына отца), пошлю Назорея на смерть.
[Bridge]
וְעַתָּה הֶהָמוֹן שׁוֹתֵק, הַהֶגְמוֹן מַכְרִיז,
И вот толпа безмолвствует, правитель возглашает,
שֵׁם אֶחָד יָעוּף בֵּין גְּגוֹת – לֹא שֶׁלּוֹ.
Одно имя пронесётся между кровлями — не его.
הַשֶּׁמֶשׁ תִּשְׁקַע עַל הַר גַּלְגֹּלְתָּא,
Солнце зайдёт над горой Голгофа,
וְהָעִיר תִּישַׁן עַד מָחָר, עֲדַיִן שְׁלֵמָה.
И город уснёт до завтра, ещё целый.
[Verse 5]
אֲנִי לֹא רוֹאֶה פְּנֵי מַלְאָךְ, אֲנִי רוֹאֶה פְּנֵי רוֹמִי,
Я не вижу лика ангела, я вижу лик римлянина,
וְאֶת צִלְצוּל חֲרָבוֹת בַּמִּדְבָּר.
И звон мечей в пустыне.
הַדָּם שֶׁיִּשָּׁפֵךְ הַיּוֹם – מִנְחַת שְׁלוֹמֵנוּ,
Кровь, что прольётся сегодня, — жертва нашего мира,
קָרְבָּן הַמֵּכִין לָנוּ עוֹד יוֹם.
Жертва, приготовляющая нам ещё один день.
[Chorus]
אֲנִי הַכֹּהֵן, אֲנִי הַחוֹמָה,
Я — первосвященник, я — стена,
בְּיָדַי נִמְסַר הַדִּין וְהַחֶסֶד.
В мои руки вручён суд и милость.
לֹא אֶתֵּן אֶת הָעִיר לִשְׂרֹף בַּחֲלוֹמוֹת,
Не дам городу сгореть в грёзах,
אֶקְחַ אֶת הַבַּר-אַבָּא, אֶשְׁלַח אֶת הַנּוֹצְרִי לַמָּוֶת.
Возьму Бар-Аббу (сына отца), пошлю Назорея на смерть.
[Outro]
וְהַסּוּפָה תָּבוֹא מִמִּזְרָח, לֹא מִגָּלִיל,
И буря придёт с востока, не из Галилеи,
וְהַצְּלָבוֹת יִהְיוּ זִכָּרוֹן בַּסֶּלַע.
И кресты станут памятью на скале.
וְאַף אֶחָד לֹא יִזְכֹּר אֶת שֵׁם הַחוֹלֵם,
И никто не вспомнит имя мечтателя,
רַק אֶת שְׁמִי, קַיָּפָה, הַכֹּהֵן שֶׁשָּׁמַר.
Только моё имя, Каиафа, первосвященника, который сохранил.
ОБЪЯСНЕНИЕ СЛОЖНЫХ МЕСТ ПЕРЕВОДА:
o
"בְּצִיפִּית דָּם": Ципит — подкладка одежды. Образ совпадает с русским «с кровавым подбоем».
כְּתַם בְּפָנָיו: «Пятно на лице» — может означать как синяк от побоев, так и метафорическое «пятно позора» или даже «клеймо».
מַלְכוּת אֱמֶת: «Царство истины» — ключевая фраза из диалога Пилата и Иисуса в Евангелии от Иоанна (18:37).
הַחֹלֶם סַכָּנָה, הַמַּשָּׂא כָּבֵד: «Мечтатель — опасность, ноша тяжка.» — краткая и точная формулировка прагматичного политика. «Ноша» — бремя ответственности за народ.
אֲנִי הַחוֹמָה: «Я — стена» — мощная метафора. Каиафа видит себя защитной стеной, оградой, стоящей между народом и хаосом (или римским гневом).
בַּר-אַבָּא: Арамейское имя, означающее «сын отца» (Варавва). В тексте используется оригинальная форма для аутентичности.
הַנּוֹצְרִי: «Ха-ноцри» — стандартное на иврите обозначение Иисуса из Назарета, «назорей».
הָאֱמֶת הִיא הֶסְפֵּד: «Истина — это погребальная песнь» — циничная, но глубокая мысль политика. Высшая истина в данном контексте — это смерть одного ради выживания многих.
*קָרְבָּן הַמַּצִּיל רַבִּים מֵחֶרֶב: Прямая отсылка к словам Каиафы в Евангелии от Иоанна (11:50): «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб». Здесь это сформулировано как «жертва, спасающая многих от меча».
מִנְחַת שְׁלוֹמֵנוּ: «Жертва нашего мира» — «шломейну» можно перевести и как «нашего благополучия», «нашего спокойствия». Кровь Иисуса рассматривается как цена, уплаченная за временный политический мир с Римом.
Латынь
[Intro]
In toga candida, cruore suffusa,
В белой тоге, пропитанной кровью,
Ut eques, per columnas ambulat.
Как всадник, меж колонн прогуливается.
Iudaeae Praeses, Pilatus Pontius,
Префект Иудеи, Понтий Пилат,
Odore rosarum, capitis dolore vexatus.
Запахом роз, головной болью мучим.
[Verse 1]
In marmore sedens, in iudicio:
На мраморе сидя, на суде:
«Ades reus Galilaeae!»
«Предстань, обвиняемый из Галилеи!»
Ligatis manibus stat Nazarenus,
Связанный руками стоит Назарянин,
Aram destruere qui arguitur.
Который обвиняется в намерении разрушения храма.
«Salve, homo bone!» – vox eius tremens.
«Здравствуй, добрый человек!» – голос его дрожит.
Pilatus torvus susurrat:
Пилат угрюмый шепчет:
«Hic non est bonus, sed monstrum saevum.»
«Он не добр, но свирепое чудовище.»
Ad me vocate Militem ferocissimum!
Ко мне позовите Воина свирепейшего!
[Chorus]
LEX ET ORDO, IMPERIUM!
ЗАКОН И ПОРЯДОК, ВЛАСТЬ!
Ferrum et sanguis, Romana potestas!
Железо и кровь, римская мощь!
Veritas sub gladio, Iustitia in umbra.
Истина под мечом, Правосудие в тени.
Caesaris maiestas aeterna et sacra!
Величие Цезаря вечно и священно!
[Verse 2]
Flagello tactus, ad terram ruit,
Бичом задетый, на землю рухнул,
«Hegemonem dicito!» – vox centurionis.
«Говори "игемон"!» – голос центуриона.
Interrogatus de nomine et patria:
Спрошенный об имени и отечестве:
«Iesus vocor, errans sine domo.»
«Иисусом зовусь, странник без дома.»
Graece loquentes, de veritate:
По-гречески говорящие, об истине:
«Quid est veritas?» – Pilatus gemit.
«Что есть истина?» – Пилат стонет.
Caput dolens, mortem meditatur,
Голову больную, смерть размышляет,
Et venenum optat, sed officium vocat.
И яда желает, но долг взывает.
[Verse 3]
De Caesare quaerit, de laesa maiestate:
О Цезаре спрашивает, об оскорблённом величии:
«Numquid imperatorem negasti?»
«Неужели императора отрицал?»
«Regna vi oppressa hominum cadent,
«Царства, силой угнетённые, падут,
Aeternitas veritatis veniet!»
Вечность истины придёт!»
Praeses contremuit, furore suffusus,
Префект содрогнулся, яростью объят,
Sed timens Tiberium, sententiam dat:
Но страшась Тиберия, приговор изрекает:
«Cedat ad crucem Nazarenus reus,
«Пусть отправится на крест Назарянин обвиняемый,
Barabbas latro populo donetur!»
Барабба разбойник народу да будет!»
[Chorus]
LEX ET ORDO, IMPERIUM!
ЗАКОН И ПОРЯДОК, ВЛАСТЬ!
Ferrum et sanguis, Romana potestas!
Железо и кровь, римская мощь!
Veritas sub gladio, Iustitia in umbra.
Истина под мечом, Правосудие в тени.
Caesaris maiestas aeterna et sacra!
Величие Цезаря вечно и священно!
[Verse 4]
In solio altus, ad turbas clamans:
На троне высокий, к толпам вскричав:
«In nomine Caesaris, sententiam dico!
«Именем Цезаря, приговор изрекаю!
Tres in pathulo pendebunt,
Трое жалко (на столбах) повиснут,
Barabbas solus libertatem accipit!»
Барабба один свободу получит!»
Vox populi fremit ut mare,
Глас народа ревёт как море,
Miles Romanus hastas quatit.
Воин римский копьём потрясает.
Palmae inter susurros morientis,
Пальмы меж шёпотами умирающего,
Aeternitas veritatis in aeternum manet.
Вечность истины навеки пребывает.
[Chorus]
LEX ET ORDO, IMPERIUM!
ЗАКОН И ПОРЯДОК, ВЛАСТЬ!
Ferrum et sanguis, Romana potestas!
Железо и кровь, римская мощь!
Veritas sub gladio, Iustitia in umbra.
Истина под мечом, Правосудие в тени.
Caesaris maiestas aeterna et sacra!
Величие Цезаря вечно и священно!
[Outro]
Et Pilatus, lavans manus,
И Пилат, умывая руки,
Solus in praetorio sedet.
Один в претории сидит.
Inter umbras et rosas,
Меж тенями и розами,
Vox tacita interrogat:
Голос безмолвный вопрошает:
«Quid est veritas? Quid est imperium?»
«Что есть истина? Что есть власть?»
In aeternum silentium conclamatum est.
Навеки безмолвие воцарено.
ОБЪЯСНЕНИЕ СЛОЖНЫХ МЕСТ ПЕРЕВОДА:
In toga candida: «Candida» — не просто «белая», а «ослепительно белая», «чистая». Тога — римская гражданская одежда, символ статуса.
Ut eques: «Как всадник». Пилат принадлежал к сословию всадников (equites), что подчёркивает его римский, аристократический статус.
Aram destruere qui arguitur: Обвинение в намерении разрушить Храм — одно из лжесвидетельств против Иисуса (Мк. 14:58).
Ad me vocate Militem ferocissimum!: «Воин свирепейший» — отсылка к конкретному центуриону или стереотипному образу римского солдата-палача (Марк Крысобой).
LEX ET ORDO, IMPERIUM!: Кредо римской власти. «Imperium» — здесь не просто «империя», а полнота военной и административной власти.
Veritas sub gladio, Iustitia in umbra: Афористичная формула: истина покорна силе (мечу), а правосудие пребывает в тени (не на свету, не является главным).
Hegemonem dicito!: «Hegemon» — греческое слово, означающее «правитель», «вождь». Римский солдат мог использовать его, требуя от Иисуса признать власть Пилата.
errans sine domo: «Странник без дома» — поэтическое определение, подчёркивающее неприкаянность Иисуса в земном смысле.
Palmae inter susurros morientis: Поэтический образ: шелест пальмовых ветвей (от Вербного воскресенья) смешивается с предсмертными словами (или дыханием) умирающего.
In aeternum silentium conclamatum est: «Conclamatum est» — торжественная, почти ритуальная формула, означающая «было провозглашено», «было признано». Безмолвие (вины, истины, ответов) провозглашено навеки.
Арамейский
[Intro]
ܒܝܘܡܐ ܗܘ ܕܚܡܝܡܐ ܕܢܝܣܢ
В тот день зноя нисана
ܒܝܬ ܥܡܘ̈ܕܐ ܕܩܝܣܪ
Меж колоннами кесаря.
[Verse 1]
ܟܐܒ ܪܝܫܝ ܐܝܟ ܢܘܪܐ ܕܓܗܢܐ
Болит голова моя, как огонь Геенны.
ܗܐ ܦܪܝܚܐ ܕܘܪܕܐ ܘܠܐ ܐܫܟܚ ܫܠܡܐ
Вот запах роз, и не нахожу покоя.
ܡܢܘ ܗܢܐ ܓܠܝܠܝܐ ܕܡܫܒܚ ܠܗ ܠܫܪܪܐ؟
Кто сей галилеянин, что восхваляет истину?
ܡܢܘ ܕܡܠܟ ܥܠ ܟܘܪܣܝܐ ܕܝܠܝ؟
Кто царствует на престоле моём?
[Chorus]
ܠܐ ܡܠܟܐ ܐܢܐ، ܐܦ ܠܐ ܫܠܝܛܐ
Не царь я, и не власть имеющий.
ܐܢܐ ܐܡܪ ܐܢܐ ܕܟܠܢܫ ܛܒ ܗܘ
Я говорю, что всякий человек благ.
ܫܪܪܐ ܗܘ ܐܝܟ ܢܗܪܐ ܕܢܗܪ
Истина — как река, что течёт.
ܠܐ ܡܫܬܥܒܕ ܠܐܣܘܪ̈ܐ ܕܫܘܠܛܢܐ
Не подчиняется узам власти.
[Verse 2]
(ܦܝܠܛܘܣ) ܫܪܪܐ؟ ܡܢܐ ܗܘ ܫܪܪܐ؟
(Пилат) Истина? Что есть истина?
ܗܐ ܚܙܒܝ ܘܫܘܠܛܢܝ ܘܕܝܢܝ!
Вот жезл мой, и власть моя, и суд мой!
(ܝܫܘܥ) ܫܪܪܐ ܗܘ ܕܠܒܟ ܥܨܝܒ ܐܝܟ ܐܒܢܐ
(Иисус) Истина — это то, что сердце твоё сжало, как камень.
ܫܪܪܐ ܗܘ ܕܟܠܢܫ ܡܫܟܚ ܠܡܚܙܐ ܢܘܗܪܐ
Истина — это то, что всякий человек может увидеть свет.
(ܦܝܠܛܘܣ) ܡܠܟܘܬܐ ܕܫܪܪܐ؟ ܠܥܠܡ ܠܐ ܬܐܬܐ!
(Пилат) Царство истины? Никогда не придёт!
(ܝܫܘܥ) ܗܐ ܐܬܬܐ. ܒܟܠ ܠܒܐ ܕܦܬܚ ܠܪܚܡܐ
(Иисус) Вот, пришло. В каждом сердце, что открыто к милости.
[Bridge]
ܘܐܢܐ ܕܝܢ， ܒܝܬ ܫܘܩܠܐ ܕܫܘܠܛܢܐ ܘܕܚܘܒܐ
Я же, между весами власти и любви,
ܐܫܬܩܠܬ. ܘܓܒܝܬ ܩܠܐ ܕܫܘܠܛܢܐ
Взвешен был. И выбрал голос власти.
ܠܒܢܝܢܫ ܐܫܬܒܩܬ، ܠܟܠܒܝ ܐܬܚܒܝܬ
Человека оставил, собаку свою возлюбил.
ܘܠܢܘܗܪܐ ܕܫܪܪܐ ܥܝܢܝ ܥܘܩܡܬ
И на свет истины глаза свои закрыл.
[Chorus]
ܚܙܝܬܝܟ ܘܚܙܝܬ ܟܐܒܟ
Увидел Тебя и увидел боль Твою.
ܘܝܕܥ ܐܢܐ ܕܕܚܠܬܐ ܗܝ ܟܒܫܬܟ
И знаю я, что страх — это что сокрушило Тебя.
ܠܐ ܡܠܟܐ ܐܢܐ، ܐܦ ܠܐ ܫܠܝܛܐ
Не царь я, и не власть имеющий.
ܫܪܪܐ ܗܘ ܐܝܟ ܢܗܪܐ ܕܢܗܪ
Истина — как река, что течёт.
[Outro]
ܗܐ ܚܫܘܟܐ. ܘܢܘܪܐ ܒܪܝܫܝ
Вот тьма. И огонь в голове моей.
ܝܠܦܢܝ: ܕܚܠܬܐ ܗܝ ܚܛܝܬܐ
Научил меня: страх — это грех.
ܘܫܪܪܐ ܡܫܟܚ ܠܡܚܝܐ ܐܦ ܠܡܝܬܐ
И истина может оживить даже мёртвого.
ܘܗܘ ܢܘܪܐ ܕܒܪܝܫܝ، ܗܘ ܗܿܘ ܢܗܪܐ ܕܚܝܐ
И этот огонь в голове моей, он же — река жизни.
ОБЪЯСНЕНИЕ СЛОЖНЫХ МЕСТ ПЕРЕВОДА:
o
ܕܢܝܣܢ: Нисан — месяц еврейского календаря, на который приходится Песах (Пасха).
ܐܝܟ ܢܘܪܐ ܕܓܗܢܐ: «Как огонь Геенны». Геенна (Ге-Хинном) — долина под Иерусалимом, символ ада и страданий. Сильный образ для головной боли.
ܠܐ ܡܫܬܥܒܕ ܠܐܣܘܪ̈ܐ ܕܫܘܠܛܢܐ: «Не подчиняется узам власти». Красивая метафора: истину нельзя связать, как пленника.
ܫܪܪܐ ܗܘ ܕܠܒܟ ܥܨܝܒ ܐܝܟ ܐܒܢܐ: «Истина — это то, что сердце твоё сжало, как камень.» Ответ Иисуса Пилату. Истина — это не абстракция, а то конкретное, что давит на совесть, что делает сердце каменным от осознания выбора.
ܒܝܬ ܫܘܩܠܐ ܕܫܘܠܛܢܐ ܘܕܚܘܒܐ: «Между весами власти и любви». Образ суда, взвешивания двух путей.
ܠܒܢܝܢܫ ܐܫܬܒܩܬ، ܠܟܠܒܝ ܐܬܚܒܝܬ: «Человека оставил, собаку свою возлюбил.» Отсылка к эпизоду из русской версии песни. Выбор верности простому существу вместо сложных отношений с человеком, несущим истину.
ܘܫܪܪܐ ܡܫܟܚ ܠܡܚܝܐ ܐܦ ܠܡܝܬܐ: «И истина может оживить даже мёртвого.» Вера в спасительную силу истины, которая преодолевает даже духовную смерть.
ܗܘ ܢܘܪܐ ܕܒܪܝܫܝ، ܗܘ ܗܿܘ ܢܗܪܐ ܕܚܝܐ: Парадоксальный финал. Мучительный огонь осознания, боли и вины («огонь в голове») в перспективе вечности превращается в животворящий поток («реку жизни»). Это духовное прозрение, оплаченное страданием.