В 1980-е годы дочь Николая Ежова попыталась добиться для отца реабилитации. Казалось бы, время уже другое, архивы приоткрываются, в воздухе висит слово «пересмотр». Но ей отказали. И это решение, как ни странно, объясняет Ежова лучше любых портретов: даже если он не был «шпионом» и не строил реальный заговор, за ним всё равно тянется хвост из сотен тысяч человеческих жизней, оборванных в те месяцы, когда он командовал самым страшным ведомством страны.
Парадокс в том, что сам Ежов до последнего оставался человеком системы. Не реформатором, не авантюристом, не романтиком революции. Обычным аппаратчиком, который идеально делал то, что от него ждали. В партийной карьере он стартовал ещё в 1919 году и быстро получил репутацию исполнителя с «золотыми руками» и пустой душой. Про таких говорят просто: поручил и не проверяй, он доведёт до конца. Вроде бы комплимент. На деле это приговор, если речь о стране, где «довести до конца» часто означает довести до расстрела.
А финал у него вышел почти театральный, только зрители были не в зале, а за стеной. 6 февраля 1940 года его расстреляли. За три дня до этого, 3 февраля, суд назначил «исключительную меру». По воспоминаниям Павла Судоплатова, Ежов, когда его вели на расстрел, пел «Интернационал». Деталь можно воспринимать как штрих эпохи: человек тонет и хватается за гимн, как за спасательный круг. Не помогло.
Теперь отматываем назад, но не к началу, а к моменту, когда машина ещё считала его незаменимым.
Тысяча в день
1937–1938 годы в нашей памяти живут под названием «Большой террор». Официальная цифра расстрелянных за год с небольшим около 681 692 человек. Я всегда спотыкаюсь об эти числа: они слишком большие, чтобы мозг их честно принял. Поэтому статистику приходится переводить в бытовой ритм. Это примерно тысяча–полторы тысячи казней в сутки. То есть каждый день, без выходных. Как планёрка. Как смена на заводе.
И вот тут часто пытаются упростить: мол, был один «кровавый карлик», вот он и устроил весь кошмар. Так удобно, что аж подозрительно. Но у Ежова была не отдельная «личная война», а роль в общей конструкции. Он не придумал систему, он оказался её идеальным моторчиком.
Не случайно в те годы он был совсем не в тени. За 1937–1938-й Ежов побывал у Сталина почти 290 раз, а суммарно провёл на этих визитах около 850 часов. Это не дистанционное управление, не «самодеятельность на местах». Это плотная связка, почти рабочий роман двух людей: один приказывает, другой обеспечивает выполнение.
Как он вошёл в кабинет, где не прощают
В НКВД Ежов поднялся через уничтожение предшественника. Генрих Ягода для него стал не просто начальником «до», а ступенькой, которую нужно было убрать, чтобы никто не споткнулся. С подачи Сталина Ежов возглавил раскрутку дела об убийстве Кирова и быстро «нашёл» нужные следы: заговоры, связи, фамилии. Каменев, Зиновьев, Троцкий. В таких делах всегда появляется слово «организация». Оно магическое: сказали «организация» и дальше можно подгонять всё, что требуется.
Ягоду обвинили в связях с «врагами», в подготовке покушений на Сталина и самого Ежова, в попытке переворота. Вместе с ним пошли под арест его люди. Сам Ягода, конечно, не был тем карикатурным «шпионом», которого рисовали в обвинениях. Но он дал признательные показания. А в ту эпоху признание было не доказательством, а заменителем доказательств. Ягода просил помиловать его, буквально умолял сохранить жизнь. Его не помиловали. Расстреляли.
Ежов после этого стал хозяином НКВД. И, судя по тому, как он сам позже говорил о «зачистке четырнадцати тысяч чекистов», чувствовал себя не просто руководителем, а человеком, которому разрешено всё. Причём «всё» для него измерялось не смыслами, а количеством «выявленных врагов». И если цифра казалась недостаточной, значит, «мало зачистил».
Почему Сталин охладел
Когда Ежов падал, многие задавали один вопрос: что изменилось? Ведь ещё вчера он был тем самым «верным исполнителем». И тут нет одной причины, но есть несколько линий, которые сходятся в одну точку.
Во-первых, Ежов начал проявлять инициативу там, где от него ожидали молчаливой точности. Он предлагал переименовать Москву в Сталинодар, выпускать книгу о борьбе Сталина с «зиновьевщиной», то есть лез в символику и идеологию. Исполнитель вдруг решил, что может не только выполнять, но и оформлять культ. Для Сталина это могло выглядеть как лишняя суета и чужая самодеятельность.
Во-вторых, очень удобно было сделать Ежова человеком, на которого можно свалить всё самое отвратительное. Террор набрал такой размах, что требовал громоотвода. Система любит крайних. Особенно если крайний уже и так стал токсичным.
И есть третья, совсем не героическая линия: Ежов всё чаще погружался в пьянство и распущенный образ жизни. Когда наверху появляются разговоры о «разложении», это редко бывает просто сплетнями. Это сигнал: тебя уже начали списывать. Тем более, рядом вырос новый кандидат, более холодный и перспективный, Лаврентий Берия. В таких раскладах «новый человек» не приходит работать в паре со старым. Он приходит на замену.
Плюс, по репутации Ежова ударили побеги и срывы. Начальник НКВД по Дальневосточному краю Генрих Люшков сбежал в Японию. Начальник НКВД Украинской ССР Александр Успенский исчез, потом его поймали, арестовали и расстреляли. Начальник Ленинградского УНКВД Михаил Литвин застрелился, не желая ждать ареста. Всё это выглядело как утечка, как слабый контроль, как трещины в аппарате. А трещины в аппарате у нас не ремонтируют. У нас меняют того, кто отвечает за аппарат.
Чистильщика чистят
Ежов подал в отставку. Ждал ареста. Просил Сталина не трогать его мать. И одновременно оправдывался привычной канцелярской бравадой: мол, промахи были, но «врагов погромили здорово». Отставку ему дали. И этим как будто подвели черту: спасибо, дальше не нужно.
10 апреля 1939 года Ежова арестовали при участии Берии и Маленкова. Поместили в Сухановскую особую тюрьму НКВД СССР. Дело раздули до масштаба подпольной заговорщической организации, якобы готовившей переворот. Вместе с ним арестовали крупные чины ГУГБ и рядовых сотрудников. Чистка внутри чистки. Машина всегда работает аккуратно: если вырывать, то с корнем.
Отдельный эпизод выглядит настолько мерзко, что даже теряешься, как о нём писать без чувства брезгливости. Ежова заставили признаться в гомосексуальных связях. Троих его «любовников» расстреляли, одного отправили на принудительное лечение. Формулировка обвинения звучала почти издевательски: якобы он действовал во время этих связей «в антисоветских и корыстных целях». Тут важно не пытаться понять «как именно». Это не про смысл. Это про клеймо. Про то, чтобы человек был уничтожен не только физически, но и репутационно, до последней буквы.
На суде Ежов повёл себя иначе, чем Ягода. Он отказался от признаний и заявил, что их выбили пытками. При этом, что характерно, держался за старую роль: говорил, что честно боролся с врагами, что работал «как вол», признавал пьянство. И произнёс фразу, в которой слышна не гордость, а странная, почти детская вера в хозяина: просил передать Сталину, что умирать будет с его именем на устах.
Систему это не растрогало.
Так закончилась карьера человека, который когда-то казался образцовым работником. Того самого, про кого говорили: поручишь и не проверяй. Проверять и правда не пришлось. Он делал всё. Просто делал то, что в нормальной человеческой жизни делать нельзя.
Если дочитали до конца, поставьте лайк, подпишитесь и напишите в комментариях: как вам кажется, Ежова «снесли» из-за провалов и утечек, потому что понадобился удобный крайний, или потому что Берия оказался более подходящим инструментом для той же машины?