Осторожнее, Полина! Ты мне руку вывихнешь!
Анна Петровна застонала, морщась. Я поправила подушку. Спина гудела. Третий час ночи.
— Потерпите, Анна Петровна. Сейчас укол сделаю. Легче будет.
Свекровь смотрела на меня своими блеклыми, выцветшими глазами. В них не было благодарности. Никогда не было. Только холодное, оценивающее презрение.
— Криворукая, — прошипела она, когда игла вошла в мышцу. — Всю жизнь криворукая была.
Я промолчала. Привыкла. Двадцать лет я для неё — «деревенщина», «бесприданница», «охмурила Витьку».
Вышла из спальни, прикрыв дверь. В гостиной горел свет.
Там сидели они. Родня.
Лариса, золовка моя. Стасик, её сын. И мой муж, Виктор.
Лариса пила чай из парадного сервиза, который мне брать запрещалось.
— Ну что там? — спросила она, не поворачивая головы. — Спит?
— Спит.
— Долго еще? — Стасик зевнул, уткнувшись в телефон. — Мне завтра на пары к первой. Мать, может, домой поедем?
— Сиди, — шикнула на него Лариса. — Врачи сказали — со дня на день. Нельзя момент упускать. Квартира сама себя не переоформит.
Я прошла на кухню. Налила воды. Руки дрожали.
Они ждали. Ждали, когда умрет мать и бабушка. Ждали не со скорбью, не со страхом. С нетерпением.
— Вить, слышишь? — голос Ларисы доносился из гостиной. — Стену эту снесем. Кухню объединим с залом. Стасику студия нужна. Парню двадцать два, жениться пора, а он с матерью живет.
— Да, Лар, конечно, — голос мужа был тихим, покорным. — Как скажешь.
— Ну ты же не претендуешь? У вас с Полинкой двушка есть. Тесновато, конечно, но вам хватит. А Стасику старт нужен.
— Не претендую.
Я сжала стакан так, что побелели костяшки.
Виктор. Мой муж. Сын умирающей женщины. Сидит и делит шкуру неубитого медведя. Точнее, квартиру еще живой матери.
Зашла обратно.
— Тише вы, — сказала. — Она все слышит.
Лариса фыркнула:
— Ой, да не смеши. Она в деменции. Овощ. Что она там слышит?
— Она человек. Твоя мать, Лариса.
— Не учи меня жить, святоша. Сама-то небось спишь и видишь, как бы от бабки избавиться. Надоело ведь горшки таскать?
Надоело. Адски надоело.
Год назад Анну Петровну разбил инсульт. Лариса приехала, поохала.
— В интернат её надо. В платный.
— Денег столько нет, — сказал Виктор.
— Ну, тогда в бесплатный. Или пусть Полина ухаживает. Она баба крепкая, деревенская.
И я ухаживала. Мыла, кормила с ложечки, меняла памперсы. Слушала проклятия. «Ты мне кашу горячую дала, сжечь хочешь!». «Ты деньги мои украла!».
Лариса приезжала раз в месяц. В день пенсии. Забирала карту.
— На лекарства, — говорила.
А вечером в соцсетях появлялись фото: новый маникюр, ресторан, туфли.
Лекарства покупала я. На свою зарплату библиотекаря. Виктор давал копейки — «сама понимаешь, на работе завал, премии лишили».
Я знала, что он врет. Деньги уходили Стасику. На новый айфон, на машину. Любимый племянник.
Вспоминаю, как я пришла в этот дом. Молодая, наивная.
— Здрасьте, — сказала.
Анна Петровна оглядела меня с ног до головы. Как грязь на подошве.
— Витя, это кто?
— Полина. Невеста моя.
— Невеста? — она рассмеялась. Сухим, лающим смехом. — Из какого колхоза выписал?
Я терпела. Родила дочь, Аню. Думала, растает сердце бабушки. Назвала в её честь.
— Девка, — скривилась свекровь. — Толку-то. Фамилия уйдет.
А потом Лариса родила Стасика. И мир перевернулся.
Стасик был богом. Ему — лучшие игрушки. Ему — путевки на море. Ему — бабушкина любовь.
Ане — ничего. «Не мешай, Стасик уроки делает». «Не трогай, это Стасика велосипед».
Аня выросла, уехала учиться в Питер. Умница, сама поступила.
— Бабушка, поздравь меня!
— Ну, учись. Замуж всё равно выйдешь, борщи варить.
Все эти годы я молчала. Ради мира в семье. Ради Виктора. Думала — он ценит.
Ошибалась.
Ночь была тихой. Лариса и Стасик уехали под утро. «Если что — звони».
«Если что» означало смерть.
Я сидела у кровати. Свекровь дышала тяжело, с хрипом.
Вдруг она открыла глаза. Взгляд был ясный. Осознанный. Впервые за год.
— Полина...
Я вздрогнула.
— Да, Анна Петровна? Воды?
Она попыталась покачать головой.
— Прости.
Мне показалось?
— Что?
— Прости меня, — прошелестела она. Сухая рука нащупала мою ладонь. Сжала. Удивительно сильно. — Дура я была. Старая дура.
Слезы подступили к горлу.
— Не надо, Анна Петровна. Не надо.
— Надо. Слушай. В комоде... Нижний ящик. Под бельем. Пакет серый. Возьми. Сейчас возьми.
— Зачем?
— Возьми! — в голосе прорезались прежние командные нотки. — Пока эти... коршуны не налетели.
Я подошла к комоду. Достала пакет. Тяжелый. Бумаги какие-то.
— Спрячь. Никому не говори. До сорока дней. Обещаешь?
— Обещаю.
— Ты одна... одна человек. А они...
Она закрыла глаза. Дыхание стало ровным, тихим. И вдруг оборвалось.
Я стояла с пакетом в руках. В ушах звенело.
Ушла.
Похороны были пышными. Лариса постаралась. Рыдала громче всех. Падала на гроб.
— Мамочка! На кого ты нас покинула!
Стасик стоял рядом, поправлял галстук. Скучал. Виктор пил валерьянку.
На поминках собралась вся родня.
— Хорошая была женщина, — говорила тетка из Саратова. — Строгая, но справедливая.
— Квартира-то кому? — спросил кто-то.
Лариса выпрямилась, вытерла сухие глаза.
— Ну, тут вопросов нет. Витя отказался. Полина... ну, Полина свое дело сделала, спасибо ей. Квартира Стасику. Мама так хотела.
Все закивали. Конечно. Любимый внук.
Я молчала. Пакет лежал у меня в сумке. Я не открывала его. Боялась.
Прошло сорок дней.
Лариса позвонила утром.
— Приезжайте с Витей. Нотариус будет. Завещание читать.
— Зачем? — спросила я. — И так все ясно.
— Порядок такой. Приезжайте.
Зал был полон. Лариса, Стасик, Виктор, я. Даже Аня приехала из Питера, поддержать меня.
Нотариус, Илья Сергеевич, старый друг Анны Петровны, разложил бумаги.
Посмотрел на нас поверх очков. Долго смотрел.
— Приступим.
Лариса ерзала на стуле.
— Илья Сергеевич, давайте быстрее. Нам еще в МФЦ ехать, документы подавать.
— Не спешите, Лариса Викторовна. Успеете.
Он взял лист.
— «Я, Завьялова Анна Петровна... находясь в здравом уме и твердой памяти...»
Лариса победно улыбнулась. Стасик подмигнул ей.
— «...Все свое имущество, а именно: трехкомнатную квартиру по адресу..., дачный участок в поселке..., а также все денежные средства на счетах...»
Пауза. Гробовая.
— «...Завещаю своей невестке, Завьяловой Полине Сергеевне».
Тишина. Было слышно, как муха бьется в стекло.
Улыбка сползла с лица Ларисы, как штукатурка.
— Что? — прошептала она.
— Что слышали, — спокойно сказал нотариус.
— Это ошибка! — взвизгнула Лариса, вскакивая. — Вы перепутали фамилию! Там должен быть Станислав! Завьялов Станислав!
— Здесь написано четко. Завьялова Полина Сергеевна.
— Это подделка! — заорал Виктор. Впервые за много лет он повысил голос. — Мама не могла! Она ненавидела Полину!
— Она её уважала, — сказал нотариус. — В последний год — особенно.
Он достал из папки флешку.
— Анна Петровна просила показать это. Если возникнут вопросы. А они, я вижу, возникли.
Вставил флешку в ноутбук. Развернул экран к нам.
На видео Анна Петровна сидела в кресле. Худая, бледная. Но живая.
— Лариса, Витя, Стасик, — заговорила она с экрана. Голос был слабым, но твердым. — Надеюсь, вы это смотрите. Значит, я умерла.
Лариса всхлипнула.
— Вы ждете квартиру. Я знаю. Вы делили её при мне. Лариса, ты думала, я сплю, когда ты обсуждала снос стены? Я не спала. Я все слышала.
Лицо Ларисы пошло красными пятнами.
— Витя... Ты сына своего боишься. Жены боишься. Меня боялся. Тряпка ты, Витя. Не мужчина.
Виктор вжался в стул.
— А теперь о главном. Полина. Девочка моя. Прости меня. Я тебя гнобила. Унижала. А ты... ты единственная, кто был рядом. Кто мне жопу мыл, простите, когда родные дети нос воротили. Кто за руку держал, когда страшно было.
На экране по щеке свекрови покатилась слеза.
— Квартира твоя, Полина. Заслужила. А вам... — она посмотрела прямо в камеру, — вам мой последний привет. Живите по совести. Если она у вас есть.
Экран погас.
Лариса стояла, открывая и закрывая рот, как рыба на суше.
— Она... она сумасшедшая была! — выдохнула наконец. — Недееспособная! Мы оспорим! Суд! Экспертиза!
— Справка от психиатра есть, — нотариус положил документ на стол. — Датирована днем составления завещания. Анна Петровна была здорова. Психически.
Лариса рухнула на стул.
— Стасик... Сынок... Как же так?
Стасик вскочил. Пнул стул.
— Да пошли вы! Бабка чокнулась!
Выбежал из комнаты. Хлопнула дверь.
Мы вышли на улицу. Я, Аня и Виктор.
Виктор семенил рядом, заглядывал в глаза.
— Полин... Ну ты это... Не сердись на Ларку. Она на нервах.
— Я не сержусь.
— Полин, слушай. Ну зачем нам трешка? Коммуналка дорогая. Давай на Стаса перепишем? А он нам помогать будет. Ну, семья же...
Я остановилась. Посмотрела на мужа.
Двадцать лет. Двадцать лет я смотрела на него и видела не то, что есть. Видела опору, видела мужчину. А он был просто тенью своей сестры и матери.
— Нет, Витя.
— Что нет?
— Не перепишу. И жить мы вместе не будем.
— В смысле? — он растерянно моргнул.
— Я подаю на развод.
— Полин, ты чего? Из-за квартиры? Бабла захотела?
— Из-за совести, Витя. У тебя её нет.
Он хватал меня за рукав.
— Полина! Опомнись! Кому ты нужна в сорок лет? Одна!
— Я не одна, — Аня взяла меня под руку. — Пошли, мам.
Мы ушли. А он остался стоять. Маленький, жалкий человечек, потерявший всё. И даже не понявший — почему.
Суды длились полгода. Лариса билась как львица. Нанимала адвокатов, приводила лжесвидетелей. Пыталась доказать, что я опаивала свекровь психотропными.
Нотариус помог. Видеозапись, справки, показания соседей (которые видели, кто реально ходил за продуктами и гулял с Анной Петровной) — всё сыграло роль.
Суд я выиграла.
Квартиру продала. В ней было слишком много плохой энергии. Стены помнили ненависть.
Купила Ане студию в Питере. Себе — маленькую квартиру в тихом районе, с видом на парк. О котором всегда мечтала.
Виктор пытался вернуться. Звонил, приходил пьяный, плакал под дверью.
— Прости, дурак был. Люблю не могу.
Не открыла.
Любовь — это когда ты рядом в беде. А не когда приходишь делить наследство.
Недавно встретила Ларису. В магазине. Она постарела, осунулась. Стасик, говорят, в долги влез, игроман.
Она посмотрела на меня волком.
— Ведьма, — прошипела. — Обобрала сироту.
— Сироту? — я улыбнулась. — У Стасика есть мать. И отец. А у меня была только совесть. И она чиста.
Прошла мимо. Спина прямая. Голова гордо поднята.
Анна Петровна, спасибо тебе. Не за квартиру. За урок.
Ты научила меня главному: кровь — не водица, но и не гарантия любви. Родными становятся не по ДНК, а по душе.
Иногда «чужая» невестка ближе родной дочери.
Жаль, что ты поняла это только перед смертью.
Но хорошо, что поняла.
Автор: Марина Северова
Подписывайтесь на мой канал! Здесь мы говорим о том, о чем принято молчать.