Вахта
Дверь захлопнулась за спиной с таким звуком, будто щелкнул затвор. Тишина подъезда, пахнущая пылью и остывшим борщом, обрушилась на меня, оглушив. Я стояла на холодной бетонной плитке, прижав ладонь к левому глазу. Сквозь пальцы просачивалась влага, густая и теплая. Не слезы — еще нет. Просто физиология, шок. Адреналин стучал в висках, заглушая боль. Главной болью было не это. Главной была картина, выжженная на сетчатке: искаженное яростью, чуждое лицо Сережи и за его плечом — ее лицо. Свекрови. Лидия Петровна. С выражением торжествующего, сладкого счастья. И в ее руках, словно трофеи, листки бумаги. Фотографии. Моей «измены».
Вахта. Два месяца в заполярной тундре, на вахте у него. Два месяца я выстаивала здесь, в этой хрущевке, будто на своей, отдельной, домашней вахте. С ней. Работа, магазин, готовка, уборка. Тоска, как плотный туман. Единственным светом были редкие, прерывистые звонки от него, из зоны неуверенного приема. Его усталый голос: «Держись, солнышко. Скоро». И ее голос, вечный фон: «Сереженьке котлеток надо бы пожирнее, он любит. Ты что, не знаешь?» Знала. Все знала. Но эти котлеты были для меня последней каплей — символом всей этой жизни, где я вечно была недостаточно хорошей, недостаточно правильной женой для ее мальчика.
А потом был тот самый день. Просто плохой день. Автобус не пришел, с работы выгнали с предупреждением за опоздание, в магазине дали последние гнилые яблоки. И в голове, как набат, стучало: «Я не вынесу. Не вынесу». Нужен был глоток воздуха. Не физического — того, что пахнет свободой. Я зашла в кафе у метро, недорогое, с липкими столиками. Заказала капучино, который не могла себе позволить, и кусок чизкейка, на которые следовало бы купить хлеба на неделю. Просто села. Смотрела в окно на мокрый асфальт, на спешащих людей. Никого не ждала.
И он появился. Максим, коллега с прошлой работы. Улыбчивый, нелепый. Увидел, обрадовался, подсел. Мы болтали ни о чем. О бывших начальниках-идиотах, о подорожавшем пиве, о новом сериале. Он шутил, я смеялась. Это был смех — простой, легкий, без подтекста, без оценки. Глоток того самого воздуха. Мы просидели час. Он ушел. Я допила остывший капучино, чувствуя себя виноватой и одновременно спасенной. Идиотка. Я не заметила женщину за соседним столиком, уткнувшуюся в телефон. Не заметила, как та нас снимала.
Лидия Петровна. Оказывается, она «забегала к подружке» в тот же район. Случайность. Нет, не случайность. Промысел. Охота.
И вот, спустя неделю, Сережа дома. Я металась по квартире, пытаясь и ужин приготовить, и улыбнуться, и сдержать дрожь в руках — от радости, от страха, от непонятного предчувствия. Он вошел усталый, пахнущий далью и машинным маслом. Обнял меня, но объятие было каким-то автоматическим, взгляд скользил мимо.
— Садись, — сказал он глухо, не снимая куртку.
— Давай я сумку…
— Садись!
Я села. Он вытащил из внутреннего кармана куртки конверт, швырнул его на стол передо мной. Листки распечаток выскользнули, поползли по скатерти. Кадры крупным планом: мое улыбающееся лицо за столиком, Максим, его жестикулирующие руки. Ракурсы были подобраны мастерски: казалось, мы сидим вполоборота друг к другу, почти касаясь. На одном снимке мой смех выглядел как что-то постыдное, интимное. На другом — его рука на столе будто тянулась к моей. Фотошоп. Грязный, топорный, но для взгляда, затуманенного ревностью и усталостью, — неоспоримые улики.
Я открыла рот, чтобы крикнуть, что это ложь, что это она, но из горла вырвался только хрип.
— Мама все рассказала, — проговорил он, и голос его дрогнул не от боли, а от ненависти. — Ждала, гадина. Ждала, пока я на вахте корячусь, чтобы ты…
— Сережа, это неправда! Это она! Посмотри на даты, на…
— Молчи!
И тогда из спальни вышла она. Неспешно, как актриса на выход. В ее домашнем халате, в бигудях. На лице — не злорадство, нет. Святое, материнское страдание и… да, в уголках губ — удовлетворение. Полная, окончательная победа.
— Сыночек, успокойся, не стоит она твоих нервов, — голос был медовым, ядовитым. — Я же видела, как она принаряжалась, как бежала на эту… встречу. Два месяца терпела, молчала, ждала тебя, чтобы ты сам все увидел. Чтобы не говорила, что я наговариваю.
Это был идеальный удар. Точный, рассчитанный. Она не просто подсунула фотографии. Она создала нарратив, историю, в которую он поверил, потому что хотел верить. Потому что проще обвинить меня в падении, чем признать, что его мать — исчадие ада в бигуди. Потому что вахта, усталость, а тут — простой и ясный ответ на все вопросы о своем неблагополучии: она, изменница.
Дальше — взрыв. Крик, обвинения, мои попытки пробиться сквозь стену его ярости. И ее тихие вкрадчивые реплики: «А я тебе говорила…», «Вот и дождалась…», «Настоящая женщина так бы не поступила…».
И тогда он ударил. Коротко, тяжело, с диким выдохом. Не как муж, как враг. Кулак в глаз. Мир на миг погас, заполнился звездами и звоном. Я отлетела к прихожей, наткнувшись на тумбу. Он, тяжело дыша, схватил мое пальто, сумку, швырнул их мне вслед.
— Вон. Чтобы духу твоего тут не было.
Я не сопротивлялась. Поднялась, нащупала дверь. В последний миг обернулась. Он стоял, сжав кулаки, глядя в пол. А за его спиной она. Лидия Петровна. Ее лицо сияло. Это был апофеоз ее жизни — сын, вернувшийся в лоно, очищенный от недостойной женщины. Ее мальчик, снова только ее. Она поймала мой взгляд и… улыбнулась. Широко, благостно. Счастливая.
Дверь захлопнулась.
Первая ночь прошла в подъезде, на лестничной клетке, потом в круглосуточной аптеке, где жалостливая фармацевт дала мне вату и перекись. Потом — унизительные звонки «друзьям», которые внезапно оказались заняты. Потом — ночлежка, где пахло безысходностью и хлоркой. Глаз распух, превратившись в сине-багровую сливу. Стыд был всепоглощающим. Стыд не за ту ерунду, в которой меня обвиняли, а за свою слабость, за эту жизнь, за то, что допустила. Но сильнее стыда было другое — ледяная, кристальная ярость. Она копилась годами: с ее едкими замечаниями о моей фигуре, с пересоленными котлетами «для Сереженьки», с намеками на мою бесплодность, с ее постоянным присутствием в нашей, нет, в его и ее жизни. Эта ярость теперь была единственным топливом.
Через три дня я нашла силы позвонить Максиму. С трудом объяснила. Он опешил, поклялся, что поможет. Оказалось, у него есть знакомый, IT-специалист, «пират». Парень по кличке Гном посмотрел на фото и фыркнул: «Лажа топорная. Тени не сходятся, пиксели в стыках кричат. Детсадовский фотошоп». За бутылку вискаря он сделал детальный разбор, слой за слоем, вытащил метаданные, которые кричали о редактировании. Он же нашел в сети старые, оригинальные фото, с которых были вырезаны наши лица. Свадебные фотографии каких-то несчастных и снимок блогера-путешественника.
Улики. Холодные, железные. Но я понимала — этого мало. Показать это Сереже сейчас — значит наткнуться на новую стену. Он не захочет верить. Он выберет мать. Нужно было ударить по ней. В самое сердце ее благополучия.
Я вспомнила ее страх. Единственный. Не за сына, нет. За репутацию. За свое место в ряду «приличных женщин» из совета ветеранов дома, за уважение соседок. Она строила свою жизнь на показной добродетели, на сплетнях о других, на чувстве морального превосходства. Значит, нужно было обрушить именно это.
Гном за бутылку и приличную сумму (деньги я заняла у единственной подруги, не отвернувшейся) полез глубже. В ее «клуб любителей садоводства» в соцсетях, в переписки. И нашел. Не измены, нет — Лидия Петровна была целомудренна, как скала. Нашел другое. За год до нашего с Сережей знакомства она взяла крупный кредит. Официально — на ремонт. А по факту… просадила в одной сомнительной финансовой пирамиде, морочившей голову пенсионерам. Кредит она не отдавала, скрывалась от коллекторов, переписав квартиру на сына «для надежности». И все это время играла роль благополучной, примерной женщины. Мошенница. Должница. Лицемерка.
Это было сильнее. Это была не эмоция, а факт. Криминал. Угроза ее священной репутации и, что важнее, ее сынкой квартире.
Я напечатала два конверта. В один — разоблачение фальшивых фото с пояснениями Гнома. Во второй — распечатку кредитной истории, документы о долге, снимки ее переписок с агентом пирамиды. И короткую записку: «Лидия Петровна. Я ухожу. Навсегда. Но если хоть одно слово, хоть намек в мою сторону — эти бумаги отправятся в совет ветеранов, в банк и в полицию. Молчи. И наслаждайся своей победой».
Конверт с фото я отправила Сереже на работу. С доставкой. Чтобы он вскрыл его без нее. Чтобы у него было время подумать, разобраться в пикселях без ее шепота над ухом.
Второй конверт я лично опустила в ее почтовый ящик. Ранним утром, когда знала, что она одна. Я представляла, как она откроет его, как ее праведное, счастливое лицо побелеет, как задрожат руки. Как ее мир, такой прочный и правильный, даст трещину.
Я не ждала ответа. Не ждала извинений. Я сняла комнату в другом конце города, устроилась на новую работу. Жила как в тумане, залечивая синяки — и внешние, и внутренние. Прошла неделя. Две.
Однажды вечером, когда я уже начала думать, что история кончилась тишиной, раздался звонок в дверь. Не Сережа. Никогда больше. Стояла Лидия Петровна. Но не та — триумфальная, в бигуди. Эта была постаревшая на десять лет. Лицо серое, осунувшееся. В глазах — не ненависть. Страх. И, о Боже, мольба.
— Наташа… — голос был хриплым, чужим.
Я не сказала «заходи». Просто отступила, давая ей войти в свою бедную, но свою территорию.
Она стояла посреди комнаты, не решаясь сесть, сжимая потрепанную сумочку.
— Я… я получила твое письмо.
Я молчала.
— Он… Сережа… Он пришел с этими бумагами. Кричал. Допытывался… Я все отрицала. Сказала, что ты все подделала, чтобы опозорить меня. — Она сделала паузу, глотая воздух. — Но он… он посмотрел на меня. Так посмотрел. Спросил: «Мама, а кредит-то настоящий?» И я… я увидела в его глазах, что он уже не верит. Вообще не верит.
Она замолчала, и тишина повисла тяжелым пологом. Ее счастье, такое яркое и ядовитое у порога двери, рассыпалось в прах. Не потому, что я победила. А потому, что в ее идеальной конструкции появилась трещина. Сын, ее единственный проект, ее собственность, впервые усомнился не в жене, а в ней. Увидел не благодетельницу, а лгунью и должницу.
— Он ушел, — выдохнула она, и в этих двух словах был крах всей ее жизни. — Сказал, что съедет. Что не может… Не может жить с этим. Со мной.
Она подняла на меня глаза. В них не было счастья. Была пустота. Страшная, всепоглощающая. Пиррова победа обернулась полным поражением. Она потеряла все, ради чего затевала свою игру: сына, свой покой, свое лицо.
— Чего ты хочешь? — спросила я, и голос прозвучал холодно и далеко.
— Не отдавай бумаги… в полицию. Пожалуйста. Я… я все улажу. Квартиру он не потеряет, я… я что-нибудь придумаю. — Она почти заломила руки. — И… и я уйду. Не буду мешать. Только вернись к нему. Он… он несчастный.
Вот он, кульминационный момент. Месть свершилась. Я могла растоптать ее окончательно. Могла потребовать чего угодно. Но, глядя на эту сломленную, старую женщину в центре убогой комнаты, я не чувствовала триумфа. Только усталость. Бесконечную, костную усталость.
— Я не вернусь, — сказала я тихо, но четко. — Никогда. Ваша война закончена. Вы обе ее проиграли. Уходите.
Она постояла еще мгновение, будто не веря, что все кончено так просто. Потом кивнула, развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь беззвучно.
Я подошла к окну. Через минуту увидела, как она вышла во двор. Шла медленно, ссутулившись, маленькая и жалкая. Ни тени счастья на лице. Только пустота.
Радость ее длилась недолго. Всего несколько дней — от того удара кулаком до того звонка в мою дверь. А расплачиваться за эту короткую радость ей предстояло, вероятно, всю оставшуюся жизнь. В тишине пустой квартиры, где пахнет только воспоминаниями и чужим борщом. Без сына. Без врага. Без смысла.
Я повернулась от окна. Синяк под глазом уже желтел, превращаясь в блеклое воспоминание. Впереди была своя, трудная, никому не принадлежащая вахта. Но хотя бы своя.