Он сказал это буднично, почти лениво, будто спрашивал, есть ли дома хлеб.
— Я больше не собираюсь обеспечивать чужих детей.
Ложка выпала у меня из руки и звякнула о край тарелки. Суп расплескался, потёк по скатерти, а младший замер с поднятой вилкой и смотрел не на меня — на него. Старшая медленно опустила глаза, будто знала: если сейчас посмотрит — разревётся.
— Что ты сказал? — переспросила я, хотя услышала всё до последней буквы.
Он откинулся на спинку стула, скрестил руки и посмотрел на меня так, как смотрят на кассира, который пробил лишнюю позицию.
— То, что давно пора было сказать. Я устал. Я не подписывался содержать троих.
В квартире вдруг стало тесно. Слишком много воздуха, слишком много тишины. Даже холодильник, который обычно гудел, как старый трактор, замолчал — будто прислушивался.
— Пап… — тихо сказал младший, и я вздрогнула от этого слова.
— Я тебе не папа, — резко ответил он, не глядя на ребёнка. — И никогда им не был.
Старшая встала, не сказав ни слова, и ушла в комнату. Дверь закрылась не хлопком — аккуратно, почти вежливо. От этого стало ещё хуже.
Я сидела и чувствовала, как внутри всё опускается куда-то вниз, медленно и тяжело, как лифт без тормозов.
Мы познакомились шесть лет назад. Я тогда была уже с двумя детьми и без иллюзий. После развода я честно сказала: «У меня двое. Бывший платит копейки. Я не ищу спонсора». Он улыбнулся, заказал ещё кофе и сказал: «Я не боюсь ответственности».
Первые годы он действительно старался. Покупал детям кроссовки, возил нас на море, учил младшего кататься на велосипеде. Я видела, как он напрягается, но думала — это нормально. Все напрягаются. Жизнь вообще не курорт.
Потом что-то начало меняться. Сначала — мелочи.
— А зачем им такие дорогие кроссовки?
— Может, обойдёмся без секции в этом месяце?
— Ты не думаешь, что их слишком много?
Он говорил это не сразу, не напрямую. Как будто примерял слова, проверял, насколько можно отодвинуть границу.
Я тогда работала на двух работах. Уставала так, что по вечерам засыпала, не раздеваясь. Но он всё чаще повторял, что «всё тянет на себе».
— Я один зарабатываю нормально, — любил он говорить друзьям. — А у неё двое, понимаешь?
Как будто я их где-то подобрала по дороге.
В тот вечер, когда он сказал про «чужих детей», я вдруг поняла: он давно это решил. Просто ждал удобного момента.
— Ты ведь знал, что у меня двое, — сказала я. Голос был спокойный, даже слишком. — Ты сам пришёл в эту семью.
— Я думал, вырастут — станет легче, — пожал он плечами. — А они всё растут и растут. И едят, и требуют. Кружки, одежда, телефоны… Я устал быть банкоматом.
— Они дети, — сказала я. — Мои дети.
— Вот именно, — он усмехнулся. — Твои.
Он встал и пошёл в спальню. Я слышала, как он открывает шкаф, как сдвигает вешалки. Младший сидел за столом и смотрел на меня широко раскрытыми глазами.
— Мам, он уйдёт? — спросил он.
Я хотела соврать. Сказать: «Нет, конечно». Но язык не повернулся.
— Иди в комнату, — сказала я и погладила его по голове. — Я сейчас.
В спальне он уже доставал чемодан.
— Ты серьёзно? — спросила я. — Вот так?
— А как ты хотела? — не оборачиваясь, ответил он. — Я всё решил. Мне надоело, что меня используют.
Я вдруг засмеялась. Коротко, нервно. Он обернулся.
— Ты серьёзно считаешь, что тебя использовали? — спросила я. — Ты жил в этой квартире, ел эту еду, спал со мной. Это тоже использование?
— Не передёргивай, — поморщился он. — Я не обязан был тянуть твоих детей.
— А я не обязана была быть с тобой, — ответила я. — Но была.
Он молчал. Складывал рубашки, аккуратно, будто собирался в командировку.
И тут я вспомнила кое-что. Мелочь, которую раньше не считала важной.
Квартира была моя. Досталась от бабушки. Я никогда не напоминала ему об этом. Мы жили «как семья». Но документы лежали в ящике, и он об этом знал.
— Ты куда пойдёшь? — спросила я.
— Сниму что-нибудь, — отмахнулся он. — Мне теперь легче будет. Без лишних ртов.
Я кивнула.
— Тогда давай сразу договоримся, — сказала я. — У тебя есть час.
— В смысле?
— В прямом. Ты уходишь сегодня. И оставляешь ключи.
Он усмехнулся.
— Ты меня выгоняешь?
— Нет, — спокойно ответила я. — Ты уходишь сам. Ты же этого хотел.
Он вдруг разозлился.
— Не надо из себя жертву строить! — повысил голос. — Ты прекрасно жила за мой счёт!
Я подошла ближе.
— А ты прекрасно жил в моей квартире, — сказала я тихо. — Бесплатно.
Он замер. Потом резко захлопнул чемодан.
— Ты специально сейчас это сказала?
— Нет, — покачала я головой. — Просто напомнила. Чтобы мы не путались в ролях.
Он вышел в коридор. Дети стояли там. Старшая смотрела прямо, не отводя глаз.
— Ты правда думаешь, что мы тянули с тебя деньги? — спросила она.
Он не ответил. Надел куртку, обулся, схватил ключи… и остановился.
Положил их на тумбочку.
— Всё? — спросил он, не глядя ни на кого.
— Всё, — сказала я.
Дверь закрылась. Не хлопнула. Просто закрылась.
Мы стояли молча. Потом младший заплакал. Я обняла их обоих, и вдруг поняла: мне не страшно. Ни капли.
На следующий день он написал: «Ты могла бы быть мягче».
Я не ответила.
Через неделю он забрал остатки вещей. Молча. Суетливо. Как будто боялся, что я передумаю.
А я смотрела на своих детей, на эту квартиру, на себя в зеркале — уставшую, но живую — и думала только об одном:
самое дорогое в моей жизни никогда не было для меня обузой.
И если кому-то показалось иначе — значит, ему просто не место в нашем доме.