За окном пятого января выла метель, бросая в стекло пригоршни колючего снега. В квартире пахло не праздником, а чем-то кислым, застоявшимся. На кухонном столе сиротливо доживал свой век подсохший кусок оливье в заляпанном майонезом салатнике, а рядом валялись корки от мандаринов, в которые кто-то безжалостно тушил окурки. Телевизор бубнил какую-то праздничную комедию, но звук казался издевательством на фоне общего хаоса.
Я бросила тяжелую сумку в прихожей. Командировка выдалась адской, три дня на объекте под Тюменью выжали из меня все соки. Я мечтала только о горячей ванне и своей постели. Но стоило мне сделать шаг вглубь коридора, как я замерла.
В моей любимой уютной кухне, на старом раскладном кресле, поджав ноги и укрывшись тонким пледом, спала моя двенадцатилетняя дочь Алиса. Ее лицо было опухшим от слез, а рядом на полу стояла коробка с ее учебниками и любимым мягким медведем.
Из детской, где всегда пахло лавандой и девичьими секретами, доносился мощный, раскатистый храп, от которого вибрировали стены. Вперемешку с храпом шел тяжелый дух немытого тела и дешевого перегара.
— Костя! — я влетела в спальню к мужу, сдергивая с него одеяло. — Это что за декорации?! Почему мой ребенок спит на кухне как приживалка?
Костя с трудом разлепил глаза. Вид у него был помятый, щетина за три дня отросла и кололась, а от запаха, исходившего от него, хотелось открыть все окна разом.
— О, мать, вернулась... Чего орешь? Праздники же, — он лениво потянулся, пытаясь отобрать одеяло обратно. — Серёга приехал, брат мой. Помнишь, я говорил, у него в деревне совсем край, коллекторы прижали, дом опечатали. Ну я и решил — свои люди, не чужие. Это теперь комната Серёги, он поживет у нас годик, пока на ноги не встанет. А Алиса... ну чего Алиса? Она молодая, ей на кухне даже прикольно, холодильник под боком.
— Годик? В детской комнате? — у меня в ушах зашумело так, что голос мужа стал казаться далеким эхом. — Ты выселил родную дочь из её комнаты, чтобы твой бездельник-брат, который за всю жизнь палец о палец не ударил, храпел на её кровати?
— Таня, не начинай свою пластинку про наглость, — Костя сел на кровати, и в его глазах появилось то самое знакомое упрямство маменькиного сынка. — Серега — родня. Кровь. А ты вечно за свои метры трясешься. Подумаешь, комната! Квартира у нас общая, я тут хозяин. Сказал — будет жить, значит, будет. И вообще, иди лучше пожрать приготовь, а то мы на дошираках сидим, пока ты там по командировкам прохлаждаешься.
Я смотрела на него и не понимала, как могла прожить с этим человеком пятнадцать лет. Эту квартиру я купила еще до брака, вложив в неё все накопления и помощь моих родителей. Костя пришел сюда с одним чемоданом и большими амбициями, которые за эти годы превратились в пыль. Я тянула ипотеку, я делала ремонт, я оплачивала каждый квадратный сантиметр этой плитки, по которой он сейчас шлепал босыми пятками. Он же работал то охранником, то курьером, постоянно увольняясь из-за того, что начальники — козлы, а он — непризнанный гений. Последние полгода этот дармоед и вовсе сидел на моей шее, рассуждая о поиске пути.
— Квартира твоя только в твоих фантазиях, Костя, — я медленно выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. — По документам она моя. И Алисина. А твоего тут — только старая приставка и дырявые носки.
Я прошла в детскую и с размаху распахнула дверь. На розовом покрывале Алисы, в одежде и грязных ботинках, раскинулся Серёга. Тот самый брат, который дважды сидел за мелкие кражи и пропил материн дом в области. Отборный мат сам собой просился на язык, но я сдержалась.
— Эй, бизнесмен! Подъем! — я пнула ножку кровати.
Серёга подскочил, мутными глазами озираясь по сторонам.
— О, хозяйка... — прохрипел он, потирая лицо. — Слышь, ты это, не шуми. Дай поспать, голова болит. Костян сказал, тут всё ровно, я у вас перекантуюсь.
— Перекантуешься в подъезде, — я схватила его огромную засаленную сумку, которая стояла на письменном столе дочери, прямо на её рисунках, и швырнула её в коридор.
— Ты чего творишь, дура?! — Костя выскочил из спальни, преграждая мне путь. — Я сказал — он остается! Это моё решение! Ты совсем берега попутала со своей работой? Забыла, кто в доме мужчина?
— Мужчина? — я рассмеялась ему в лицо. — Мужчина — это тот, кто защищает свою дочь, а не выкидывает её из комнаты ради вонючего собутыльника. Ты, Костя, просто приживалка, которая возомнила себя хозяином чужого имущества.
В этот момент в кухне проснулась Алиса. Она стояла в дверях, маленькая, испуганная, прижимая к себе медведя.
— Мамочка, не надо... Пусть он живет, я на кухне привыкну, — прошептала она, и её подбородок задрожал.
Это стало той самой красной чертой. В голове будто что-то щелкнуло. Я поняла, что если сейчас не выжгу эту заразу из своего дома, моя дочь навсегда запомнит, что об неё можно вытирать ноги.
Я молча прошла в прихожую, открыла входную дверь настежь. Морозный воздух моментально ворвался в квартиру, сбивая запах перегара.
— Пять минут, — сказала я голосом, от которого даже Костя втянул голову в плечи. — Собираете свои манатки и выметаетесь оба. Серёга идет на вокзал, ты, Костя — к маме. Она давно жаловалась, что ей скучно одной. Вот и будете вместе обсуждать мою наглость.
— Да ты не посмеешь! — взвизгнул муж. — Я вызову полицию! Я прописан тут!
— Вызывай! — я достала телефон и сама набрала 112, поставив на громкую связь. — Алло, дежурный? По адресу Ленина 45, квартира 12, посторонний человек незаконно проник в жилое помещение, ведет себя агрессивно. Да, я собственница. Жду.
Серёга, услышав про полицию, протрезвел мгновенно. С его прошлым встреча с патрулем в его планы не входила.
— Костян, ну нафиг, — пробормотал он, подхватывая сумку. — Ты говорил, тут всё схвачено. Пойду я, ну вас к лешему с вашими разборками.
— Стой! Куда ты?! — Костя заметался между братом и мной. — Таня, положи трубку! Ты что, с ума сошла? Праздники же! Куда я пойду в такой мороз? У мамы ремонт, там дышать нечем!
— Значит, будешь помогать с ремонтом. Работать начнешь, — я взяла его куртку с вешалки и просто вышвырнула её за дверь, прямо в сугроб, который нанесло на лестничную площадку. — Время пошло, Костя. Если полиция приедет и увидит тебя тут, я подам заявление о домашнем насилии. Ты же на меня замахнулся только что, Алиса подтвердит.
Я не замахивался! — вытаращил глаза муж.
— А полиция разберется. Выметайся!
Через три минуты дверь захлопнулась. Я дважды провернула ключ в замке. В подъезде еще долго слышались крики Кости, который требовал вернуть ему какие-то кроссовки и приставку, а потом всё стихло. Только метель продолжала выть за окном.
Я вернулась в кухню. Алиса сидела на кресле, широко открытыми глазами глядя на меня.
— Мам... они правда ушли?
— Правда, зайка. Навсегда. Иди в свою комнату, я сейчас помогу тебе перестелить белье и всё там вымою.
Мы работали три часа. Мы вымыли каждый уголок хлоркой, выкинули засаленное постельное белье, на котором спал этот бессовестный родственник. Я открыла все окна, и зимний холод выветрил из квартиры всё то гнилое и чужое, что копилось годами.
Когда в детской снова воцарился порядок, а Алиса, наконец, уснула в своей чистой кроватке, я ушла на кухню. Налила себе бокал вина, оставшегося с Нового года, отрезала кусок сыра. В квартире стояла такая тишина, что было слышно, как падают снежинки за окном. Это была благословенная тишина.
Никто больше не будет требовать от меня невозможного. Никто не будет называть меня истеричкой за желание жить в чистоте и покое. Больше ни один паразит не посмеет обидеть моего ребенка.
Я пила вино и чувствовала, как внутри меня расправляются плечи. Я была одна, но я никогда не чувствовала себя такой сильной. Впереди был развод, суды и, возможно, еще много неприятных слов от бывшей свекрови. Но это всё была ерунда. Главное — в моем доме снова был мир.
Вопрос к читателям: А как бы вы поступили, обнаружив в детской комнате своего ребенка наглого родственника мужа? Стали бы терпеть ради сохранения семьи или выставили бы обоих без раздумий?