Когда родители через суд отняли у меня Мишку, я сломалась. Выбежала во двор в халате, орала как безумная — и тут увидела соседа-колясочника Льва Семёныча. «Женитесь на мне», — выпалила я сквозь слёзы. Он кивнул. Через три часа мы расписались. А наутро пришёл нотариус и сказал: «Вы понимаете, что ваш муж владеет третью городских торговых центров?»
***
Я проснулась от того, что кто-то ломился в дверь.
Шесть утра. Темень за окном плотная, февральская, колючая. Я вскочила, накинула халат. Пальцы тряслись на завязках. Мишка в соседней комнате даже не пошевелился — спит как убитый, слава богу.
Открыла дверь.
На пороге стояла мать. В норковой шубе, которую подарил ей отец на пятидесятилетие, с лицом, похожим на мрамор. Холодным, твёрдым.
«Собирай ребёнка», — сказала она без всякого «здравствуй».
Я замерла.
«Мама, что? Какого чёрта, сейчас утро…»
«Вчера пришло решение суда. Определение об изменении места жительства несовершеннолетнего Крылова Михаила. Он будет жить с нами. С бабушкой и дедушкой. Ты не справляешься, Анжела. Это очевидно».
Решение суда. Я будто получила удар в солнечное сплетение.
«Какое решение? Я не знала! Мне никто не сообщил!»
«Тебе отправили повестку. Ты не пришла на заседание. Твоя вина».
Я попятилась. Голова кружилась. Повестку? Я не видела никакой повестки. Может, она затерялась? Может, отец, который работает в прокуратуре, подстроил так, чтобы я не узнала вовремя?
«Ты забираешь у меня сына?» — прошептала я.
«Мы спасаем внука от твоего бардака», — отрезала мать.
Мишка проснулся. Вышел в коридор, зажмурившись от света, в пижаме с динозаврами.
«Мама, что случилось?»
Я хотела обнять его, но мать встала между нами.
«Мишенька, собери рюкзачок. Поедешь жить к нам. У бабушки много игрушек».
«А мама?» — Мишка посмотрел на меня большими испуганными глазами.
«Мама приедет в гости. Когда исправится».
Исправится. Это слово жгло, как кислота.
Я пыталась возражать, звонила адвокатам, кричала в трубку, но всё было бесполезно. Родители действовали по закону. У них было решение суда. У меня — ничего. Только истерика и долги за коммуналку.
К обеду Мишку увезли. Он плакал, цеплялся за мои руки, а отец молча оторвал его от меня и вынес на руках. Мать села в машину и захлопнула дверь. Чёрный джип развернулся и уехал. Я осталась стоять на крыльце хрущёвки. Одна.
Вечером я напилась. Впервые за пять лет. Взяла бутылку дешёвого коньяка, которую соседка Лена оставила после Нового года, и выпила полбутылки залпом, даже не закусывая. Горло обожгло, голова закружилась. Хотелось орать.
Я выбежала во двор. Февральский мороз полоснул по лицу, снег хрустел под тапками. Я орала в темноту:
«Твари! Я вам не прощу! Я вам всем не прощу!»
Где-то залаяла собака. Загорелось окно — соседка высунулась, посмотрела и скрылась.
А потом я увидела его.
Льва Семёныча.
Он сидел в инвалидной коляске у подъезда, курил. Всегда сидел там по вечерам — один, молчаливый, с серым лицом и пустыми глазами. Говорили, что он попал под поезд лет двадцать назад, потерял ноги и жену, которая ушла к здоровому мужику.
Я подошла к нему, шатаясь.
«Лев Семёныч».
Он посмотрел на меня. В его взгляде не было ни удивления, ни жалости. Только спокойное понимание.
«Ты кричала», — констатировал он.
«Да. Кричала».
Я села на корточки перед ним. Снег обжигал колени сквозь халат.
«Женитесь на мне, Лев Семёныч. Прямо сейчас. Поженимся — и пусть они подавятся. Пусть видят, что я не одна».
Я ждала, что он засмеётся или покрутит пальцем у виска.
Но он затушил сигарету о колесо коляски и кивнул.
***
Мы поехали в ЗАГС утром следующего дня.
Я не спала всю ночь. Лев Семёныч тоже — я слышала, как он возился на кухне, кипятил чайник, курил у открытого окна. В шесть утра он постучал в мою дверь.
«Анжела, ты серьёзно?»
«Серьёзно».
«Тогда одевайся. Мы поедем к девяти».
Я натянула единственное приличное платье — чёрное, старое, которое носила на похороны бабушки три года назад. Посмотрелась в зеркало. Опухшие глаза, бледное лицо. Невеста хреновая.
Лев Семёныч ждал у подъезда в коляске. Он был в чистой рубашке, побрился. Выглядел почти торжественно.
«Поехали».
Такси с подъёмником приехало через десять минут. Мы молчали всю дорогу. Только когда подъехали к зданию ЗАГСа, я спросила:
«А они вообще примут нас? Без всяких сроков ожидания?»
Лев Семёныч достал телефон, набрал номер.
«Алло, Маргарита Ивановна? Это Ратмиров. Да, тот самый. Помните, вы говорили, что если мне что-то понадобится... Да. Мне нужно расписаться. Сегодня. Через полчаса».
Он помолчал, слушая.
«Спасибо. Мы уже подъезжаем».
Я вытаращилась на него:
«Кто это?»
«Начальница отдела ЗАГС. Её отец когда-то работал на моего отца. Я помог ей с ипотекой. Теперь она мне поможет».
Внутри было пусто и тихо. Нас встретила женщина лет пятидесяти в строгом костюме.
«Лев Семёнович, проходите. Всё готово. Ускоренная процедура».
Она провела нас в маленький кабинет. Свидетелей нашла из своих сотрудников — двух молоденьких девушек, которые смотрели на нас с плохо скрытым любопытством.
«Согласны вступить в брак?»
«Согласна».
«Согласен».
Печать. Подписи. Свидетельство на плотной бумаге с гербом.
«Поздравляю», — сказала Маргарита Ивановна, и в её голосе не было насмешки. Только усталая доброта.
Мы вышли на улицу. Был яркий февральский день, снег сверкал на солнце, резал глаза. Лев Семёныч закурил.
«Зачем ты согласился?» — спросила я.
Он пожал плечами.
«А почему нет? Мне всё равно. Тебе нужна подпорка — вот я и подпорка».
Я не знала, смеяться или плакать.
«Я даже не знаю, кто ты на самом деле».
«И не надо. Со временем узнаешь. Поехали домой».
Дома он взял одеяло, устроился на диване в зале. Я легла в спальне. Уснула только под утро. Снилось, что я тону, а Мишка машет мне с берега, но не может дотянуться.
Утром в дверь постучали.
Я открыла. На пороге стоял мужчина лет сорока, в дорогом пальто, с кожаным портфелем.
«Анжела Сергеевна Крылова?»
«Теперь Ратмирова», — поправил из глубины квартиры Лев Семёныч.
Мужчина кивнул.
«Анжела Сергеевна Ратмирова. Я нотариус Виктор Павлович. Представляю интересы вашего супруга. Разрешите войти? Нам нужно обсудить наследственные дела».
Я растерянно отступила.
***
Лев Семёныч сидел на диване, попивал чай. Увидев нотариуса, он кивнул, будто ждал его.
«Виктор Павлыч. Рассказывай».
Нотариус сел за стол, достал толстую папку.
«Анжела Сергеевна, ваш супруг является единственным наследником Ратмирова Семёна Петровича, владельца сети торговых центров "Гранит". Три объекта в городе, два в области. Общая стоимость активов оценивается в девятьсот миллионов рублей. После смерти отца два месяца назад всё перешло Льву Семёновичу. Но он не оформлял документы. Теперь, после заключения брака, вы автоматически становитесь совладелицей».
Я сидела и слушала, как он говорит. Слова были русские, но смысл не доходил.
«Девятьсот миллионов?» — переспросила я.
«Да».
Я посмотрела на Льва Семёныча. Он курил, глядя в окно.
«Почему ты жил как нищий?»
«Потому что мог. Деньги не делают человека счастливым, Анжела. Просто позволяют выбирать, как именно быть несчастным».
Нотариус кашлянул.
«Лев Семёнович просил меня подготовить документы на переоформление половины имущества на вас. Также он дал указание открыть счёт на ваше имя. Первый транш — двадцать миллионов — уже зачислен».
Я закрыла лицо руками.
Двадцать миллионов.
Я могу вернуть Мишку. Нанять лучших адвокатов. Доказать, что я способна его содержать. Что я не нищая истеричка, а мать, у которой есть ресурсы.
«Лев Семёныч, зачем ты это делаешь?»
Он наконец посмотрел на меня.
«Ты первая за двадцать лет, кто попросил меня о помощи. Не подал милостыню. Не посмотрела с жалостью. Попросила как равного. Мне понравилось».
***
Адвокат, которого я наняла, был женщиной лет пятидесяти, с холодными серыми глазами и голосом, от которого хотелось распрямить спину.
«Ваше дело сложное, но не безнадёжное. Родители использовали ваше финансовое положение. Теперь оно изменилось. Мы подаём апелляцию. Но готовьтесь: они будут драться».
Они дрались. Мать наняла своего адвоката. Отец использовал связи. В суде мне задавали вопросы так, будто я убийца:
«Вы вышли замуж за инвалида через сутки после того, как узнали о решении суда. Это не выглядит подозрительно?»
«Нет. Это выглядит как отчаяние».
«У вас есть алкогольная зависимость?»
«Нет. Я выпила один раз за пять лет. В самый худший день жизни».
Судья слушал, записывал. Лев Семёныч сидел рядом, молчаливый, как каменное изваяние. Но его присутствие придавало мне сил.
Мать выступала как потерпевшая:
«Ваша честь, моя дочь неадекватна. Она бегала и орала по двору в халате! Соседи жаловались!»
«Я орала, потому что у меня отняли ребёнка».
«Она вышла замуж за первого встречного!»
«Я вышла замуж за человека, который меня не предал».
Мать побледнела. Отец сидел рядом, сжав челюсти.
Слушание длилось три часа. В конце судья постановил:
«Назначить повторную психологическую экспертизу. Разрешить мать встречи с ребёнком дважды в неделю. Рассмотреть вопрос о возврате ребёнка через месяц».
Месяц. Целый месяц без Мишки.
Но это был шанс.
***
Встречи проходили в центре социальной адаптации. Серые стены, пластиковые стулья, психолог в углу с планшетом.
Мишка прибегал, обнимал меня так крепко, что у меня перехватывало дыхание.
«Мама, почему ты не забираешь меня?»
«Скоро, солнышко. Совсем скоро».
Он рассказывал, что бабушка кормит его манной кашей, которую он ненавидит. Что дедушка заставляет учить стихи наизусть. Что ему скучно.
Я привозила ему игрушки, книги. Но каждый раз, когда его уводили обратно, я чувствовала, как внутри меня что-то рвётся.
Лев Семёныч ждал меня в машине. Молча протягивал платок.
«Держись. Ещё немного».
Однажды, после очередной встречи, я не выдержала:
«Почему ты так добр ко мне? Ты же меня не знаешь. Может, я чудовище».
Он усмехнулся.
«Анжела, я двадцать лет прожил один. Я видел, как люди брезгливо отворачиваются от меня. А ты — ты подошла ко мне в самую страшную ночь своей жизни и попросила быть рядом. Ты дала мне цель. Я тебе за это благодарен».
Я заплакала. Тихо, без истерики.
«Я боюсь, что не верну его».
«Вернёшь. Потому что ты боец. А бойцы не сдаются».
***
Через три недели психолог дал заключение: «Анжела Крылова психически стабильна, способна воспитывать ребёнка. Финансовое положение улучшилось. Рекомендую вернуть ребёнка матери».
Суд назначили на пятницу.
Мать пришла в чёрном костюме, с каменным лицом. Отец сидел рядом, не глядя на меня.
Судья зачитал заключение. Потом спросил:
«Миша, где ты хочешь жить?»
Мишку привели в зал. Он был бледный, испуганный. Посмотрел на меня, потом на бабушку.
«Я хочу к маме».
Мать вскочила:
«Мишенька, ты же говорил…»
«Я хочу к маме! — заорал он. — Я не хочу манную кашу! Я хочу домой!»
Судья постучал молотком.
«Определением суда место жительства несовершеннолетнего Крылова Михаила определить с матерью, Крыловой Анжелой Сергеевной».
Я не помню, как добралась до Мишки. Помню только, что обнимала его, целовала, и мы оба плакали.
Мать вышла из зала, не оборачиваясь. Отец задержался у двери, посмотрел на меня. В его глазах было что-то похожее на сожаление. Но он ничего не сказал. Просто ушёл.
***
Прошёл год.
Мы с Мишкой живём в новой квартире. Просторной, светлой, с большими окнами. Лев Семёныч живёт с нами. У него своя комната, но мы часто ужинаем вместе. Мишка называет его «дядя Лёва» и таскает ему свои рисунки.
Родители не звонят. Иногда я думаю о них. Жалею ли я? Не знаю. Они сделали выбор. Я сделала свой.
Льва Семёныча я полюбила. Не сразу. Не громко. Тихо, как любят старые деревья, которые выросли рядом и больше не могут жить отдельно.
Однажды вечером он сказал:
«Анжела, я думал, что моя жизнь закончилась двадцать лет назад. А ты вернула меня».
Я взяла его за руку.
«Мы вернули друг друга».
Мишка прибежал с новым рисунком. Три человека, держащиеся за руки. Подписано криво: «Моя семья».
Я смотрела на этот рисунок и понимала: мы выжили. Мы победили. И теперь у нас есть будущее.
Анжела бросилась к соседу не от любви, а от животного страха за сына, фактически использовав его как живой щит. Как вы считаете: имеет ли мать право втягивать постороннего, уязвимого человека в свою грязную войну с роднёй, оправдываясь любовью к ребёнку? Или в борьбе за детей действительно нет запрещённых приёмов?