Глава 2: Волосатые глаза
Подвал на Тульской пах жареной картошкой, мышами и старым матрасом.
Стены — обиты старыми армейскими одеялами.
Из мебели — сломанный стул, пара пластмассовых ящиков из-под алкашки и жирные подушки, на которых никто не помнил, кто последний спал.
Лёха сидел босиком, закатав джинсы до колена.
На пальце — кольцо из проволоки. Волосы — жирные, густые, завязаны в пучок.
— Ты — золотая молодежь? — прищурился он.
— У тебя мать — завуч, отец — генерал?
— Полковник, — буркнул Жорик.
— Да без разницы. В наших глазах — всё равно мундир.
Сказал почти с уважением, но чувствовалось презрение. Почти.
«У них тут свои звания. У Лёхи — серьга.
У Риты — синяк от засоса.
У Феди — язык, как нож.
Тут не спрашивают, кто твой батя.
Тут курят, пьют и смеются над всем, что пишут в учебниках и газетах. И всё — по-настоящему.»
Федя — костлявый, в свитере наизнанку, с тетрадкой под названием «Моя ненависть к миру».
В ней — женщины с лезвиями вместо груди и подписями «мама».
Рита — с длинными ресницами, черепом на шнурке и фиолетовой тушью.
Она курила через фильтр из фольги — типа мундштук, выпускала дым через нос и смотрела так, будто знала, кто ты есть, она мнила себя Кортни Лав.
— А ты чего пришёл? — спросила она в первый вечер, когда он принёс пачку американских сигарет.
— Надоело быть правильным.
— Ты не неправильный. Ты просто ещё не упал.
Через неделю — портвейн «777», пузырёк с аптечной настойкой боярышника, потом — бумажка. «Открывает третий глаз», — шепнул Лёха.
Он не знал, сколько у него глаз, но увидел, как стены дышат.
Гитара звучала, как будто кто-то скреб стекло, паянная примочка-спецэффект больше фонила, чем создавала рисунок.
Рита провела пальцами по его волосам: — Ты как вода. Вроде бы мягкий, а тонешь мгновенно.
Он поцеловал её. По-киношному. Она — не оттолкнула. А утром уже лежала рядом с Федей.
«Я понял: здесь всё — временно. Люди, взгляды, касания.
Ты не держишь. Тебя держат, пока ты интересен.
Потом — выключили. И ты уже мебель. Даже нет, окурок — забытый вчерашний день!»
Мама ничего не говорила. Варила борщ, покупала духи «Саша», гладила рубашки. Иногда говорила: — Ты будешь другим. Не как отец.
Он молчал. Он уже был другим. Сырой, грязный, вонючий от подвала и дешёвого табака.
Отец однажды вошёл в комнату. Посмотрел. Нашёл пустую бутылку.
— Ты — говно. Сказал без эмоций. Как диагноз.
Жорик не ответил. Но потом стоял в ванной и шептал:
— Я — говно. Я — говно…
«Когда ты сам себе поставил клеймо — никто не унизит. Всё — пройдено.»
- Слякоть, март, ботинки насквозь! Подвал стал спальней. Жизнь не в радость!
Кто-то притащил телевизор. Кто-то — матрас.
Жорик оставался там ночами.
Рита — с ним. Потом — с Лёхой.
Потом — с кем-то ещё. Без обид. Без слов. Без обязательств.
— Ты когда-нибудь любил? — спросила она.
— Нет.
— И не полюбишь.
Он хотел сказать «неправда». Но молчал, потому что знал — она видит насквозь.
Лёха принес «смесь». Дядя с рынка отсыпал.
Говорят — в мозг бьёт, как кувалда.
Они включили Depeche Mode. Рита сняла майку. Лёха смеялся. Жорик смотрел.
«Это не похоть. Это — как спрыгнуть с моста. Ты уже в воздухе. И поздно что-то менять.»
Наутро его рвало. Всё пахло плесенью, во рту вкус пластмассы
— Я пластиковый! Мама спросила: — Простыл?
Он кивнул. Выпил чай. Пошёл в школу. На перемене — Юля, отличница:
— Жор, ты как мертвец. Может, тебе помочь?
— Я не из твоего мира, девочка!
«Я — уже из подвала.