Маша стояла посреди комнаты и растерянно оглядывалась по сторонам, пытаясь решить, с чего же взяться за уборку в этой захламлённой пыльной квартире. На кухне её поджидала огромная стопка грязной посуды, накопившаяся за несколько дней и угрожающе возвышавшаяся в раковине. Мебель повсюду покрывал заметный слой пыли, а пол был усеян разбросанной одеждой мужа, которая валялась в самых неожиданных местах. В конце концов она остановила свой выбор на этой одежде и, взяв корзину, начала ходить из комнаты в комнату, словно грибник в лесу, подбирая носки и аккуратно сортируя их по парам. Один носок загадочным образом оказался на полке среди книг. Маша долго стояла, размышляя, как Дмитрий мог его там оставить — это выглядело совершенно нелепо.
Тем временем Дмитрий безмятежно развалился на диване и то и дело прикладывался к бутылке с холодным напитком. На лбу у него лежала влажная тряпка, которая хоть немного облегчала пульсирующую головную боль после вчерашней попойки с друзьями.
— Выключи свет, пожалуйста, — раздражённо попросил он, когда Маша на миг зажгла люстру, чтобы лучше разглядеть тёмный угол. — Да выключишь ты наконец, кому я говорю? — добавил он, повышая голос.
— Сейчас сделаю, — ответила Маша, вытаскивая из-под тумбочки какую-то грязную тряпку, в которой через минуту с трудом узнала его футболку. — И нечего так кричать на меня.
— А я ещё и не кричал по-настоящему, — отозвался Дмитрий, не меняя позы. — Ты даже не представляешь, как я могу рявкнуть, если разозлюсь.
Маша еле сдерживалась, чтобы не высыпать на него содержимое корзины прямо на голову и не нахлобучить корзину сверху.
— Не стоило вчера столько пить, вот и всё, — буркнула она сердито, делая небольшую паузу в уборке. — Отмечали день рождения, как же, будто праздник удался. Здесь не ресторан какой-то, а наш собственный дом. А вы его превратили в полный бардак. Грязь везде, хоть лопатой греби. Мог бы хотя бы помочь, вместо того чтобы лежать тут и прикидываться больным.
— Ты что, не понимаешь, что у меня голова раскалывается пополам? — простонал муж, морщась. — Только встану — и сразу падаю обратно. Всё, оставь меня в покое. Дай хоть немного прийти в себя.
— Прийти в себя! — воскликнула она с негодованием. — После чего это прийти в себя? А что ты такого сделал, чтобы так устать? Вот я, к примеру, всю ночь провела на дежурстве в больнице, а ты просто соревновался с друзьями, кто больше выпьет.
Дмитрий стащил тряпку с лба, скомкал и швырнул в сторону жены. Маша ловко увернулась, и тряпка шлёпнулась в телевизор, оставив на экране мокрое пятно. На этом муж, видимо, решил остановиться, перевернулся на бок, накрыл голову подушкой и затих. Маша горестно вздохнула и продолжила своё нудное занятие по уборке. Вдруг из-под цветочной подставки выскочила кошка Мурка, начала тереться о её ноги и жалобно мяукать. Маша не слишком жаловала эту капризную любимицу Дмитрия, но в этот момент ей впервые по-настоящему стало жаль животное.
— Что, хозяин тебя не покормил? — спросила она, глядя в круглые жёлтые глаза кошки. — Ты, наверное, со вчерашнего вечера ничего не ела. Ну и хозяин тебе достался, бедолага, вечно забывает.
Маша оставила корзину в коридоре и направилась на кухню вместе с Муркой. Кошка уселась возле своей миски и с интересом наблюдала, как женщина, бормоча под нос ругательства и жалуясь на всё подряд, пыталась добраться до пакета с кормом, разгребая завалы из пустых бутылок, упаковок и другого мусора. Когда она вконец разозлилась и смахнула всё на пол с громким грохотом, к её ногам подкатилось пластиковое ведёрко, из которого торчало что-то красное. Это оказался дорогой кружевной бюстгальтер.
Затаив дыхание от неожиданности, Маша брезгливо подняла его и увидела приколотую маленькую бумажку, которая выглядела подозрительно. "Обязательно позвони", — гласила надпись. А ниже был указан номер телефона. Дрожа от смеси ярости, обиды и шока, которые нахлынули разом, Маша достала из кармана телефон и набрала цифры.
— Алло? — раздался через пару секунд усталый женский голос. — Дмитрий, это ты? Ну что молчишь? Алло!
Маша прервала звонок и сунула телефон обратно в карман. Поспешно насыпав корм Мурке, она вернулась в комнату и с размаху начала хлестать Дмитрия своей находкой.
— Эй, ты что, с ума сошла? — взвыл муж, извиваясь на диване, как уж. — Что ты вытворяешь? Да больно же! Ай!
Маша продолжала лупить его по лицу — страшная в неконтролируемой ярости. Дмитрий сполз с дивана и укрылся за упавшей со стены картиной, словно за щитом.
— Подонок, сволочь! Сволочь бессовестная! — кричала она, размахивая измочаленным бюстгальтером.
— Да я тут вообще ни при чём! — оправдывался муж, выглядывая из-за картины. — Это парни, наверное, пошутили, подбросили. Успокойся наконец.
— А с ума и сошла! — заорала Маша в ответ. — Значит, по-твоему, я дура полная? Ты тут с какими-то потаскухами развлекаешься, пока меня нет дома, а они тебе свои номера оставляют. Котик, значит, пёс ты шелудивый, вот кто ты на самом деле.
Маша разорвала многострадальный бюстгальтер надвое, изо всех сил пнула корзину с грязными носками и начала собирать вещи в спортивную сумку. Запихнув туда самое необходимое и не удостоив мужа даже взглядом, она быстро направилась к двери, на ходу застёгивая куртку.
— Ну и катись отсюда. Психопатка чокнутая. Да таких, как ты, у меня пруд пруди, — бросил ей вслед Дмитрий. Тоже мне цаца нашлась.
Он добавил ещё что-то обидное, но Маша, к счастью, этого уже не услышала.
— Да, козёл он редкостный, что тут ещё скажешь? — поддержала её подруга после того, как выслушала всю историю до конца. — Я бы ещё покрепче выразилась, но не буду. Ладно, давай лучше выпьем. Ну его к чёрту.
Маша сделала небольшой глоток и поморщилась. Никакая выпивка, даже самая крепкая, не могла унять боль, терзавшую её разбитое сердце. Катя укрыла её тёплым пледом и тактично, не перебивая, давала выговориться обо всём, что накопилось внутри.
— Я решила уволиться с работы, — поделилась Маша с подругой. — Не хочу больше видеть ни Дмитрия, ни его отца. Всё это так противно стало. Пропади оно всё пропадом. Только вот не знаю, как теперь без зарплаты обойдусь. Кое-какие сбережения есть, на первое время хватит. Но от безделья боюсь, что крыша совсем съедет.
Катя лукаво подмигнула, достала свою сумочку и порылась в ней.
— Не поедет твоя крыша, не переживай, — возразила она, протягивая вырванный из записной книжки листок. — Моя сестра Лена на днях звонила, рассказала, что одной состоятельной женщине требуется сиделка. Она живёт за городом, в частном секторе. Честно говоря, я и сама подумывала туда устроиться, но раз у тебя такое дело, то бери, не бойся.
Маша нерешительно взяла листок и посмотрела на подругу.
— Но как же? — спросила она, колеблясь. — Я не уверена, что подойду для такой работы.
— Никаких "как же", — отрезала Катя. — Условия там отличные. Проживание обеспечивают, питание тоже, зарплата в три раза выше, чем у тебя в больнице. Плюс тишина кругом, свежий воздух и полно свободного времени. А из минусов разве только то, что женщина слепая, и за ней нужен немного особый уход.
— Да я же никогда не работала сиделкой, — запротестовала Маша. — Понятия не имею, что там вообще делать приходится.
— Да ничего особенного, поверь мне, — беззаботно отмахнулась Катя. — Просто будешь присматривать за бедной старушкой, и всё. Накормишь её, напоишь, поможешь по мелочам. Ну, выслушаешь её стариковское нытьё, без этого никуда.
Катя приблизила лицо вплотную и хитро улыбнулась.
— А если повезёт, и ты найдёшь со старушкой общий язык, она тебе может и жильё отписать, — продолжила она заговорщически. — Ну, я бы сильно на это не рассчитывала, но вероятность есть. Обычно такие люди совсем одинокие или не в ладах с родственниками, так что готовы хоть кому угодно квартиру завещать, лишь бы не им.
В другое время такое меркантильное замечание вызвало бы у Маши негодование, но в этот раз она лишь болезненно улыбнулась. Предложение казалось заманчивым, возможно, даже чересчур. Уехать из города, поселиться в большом доме и окружить заботой беспомощного одинокого человека.
Из всех людей Маша по невероятной случайности лучше всего ладила именно с пожилыми пациентами. В кардиологическом отделении, где она работала, их было большинство, и все они были разными: капризные и неприхотливые, болтливые и замкнутые, сварливые и добродушные. Но во всех них присутствовала какая-то общая черта, которую Маша со временем научилась распознавать ясно и отчётливо. Это был страх одиночества, который возникал даже у тех, кто был окружён многочисленными родственниками. Страх тихого, незаметного приближения смерти, от которого невозможно ни убежать, ни откупиться. Они часто делились воспоминаниями о прошлом, словно подводя итоги жизни, как будто исповедовались друг перед другом, утешая себя тем, что провели отпущенное время не зря, не растратили ни одной минуты впустую. И Маша, даже несмотря на то что ей было чуть за тридцать, порой видела себя среди них — сидящей на низкой лавочке, с седыми волосами, дряблым лицом и выцветшими, опустевшими глазами. Она знала: несмотря на кажущуюся бесконечной молодость, старость уже приближается к ней — сгорбленная, с лакированной тростью.
— Ладно, можно попробовать, — неуверенно сказала Маша, вертя в пальцах листок с адресом и номером. — Посмотрим, что из этого выйдет, надеюсь, на лучшее.
— Я думаю, всё будет нормально, — заверила её Катя. — Потом ещё спасибо скажешь. А про этого своего Дмитрия даже не вспоминай больше. Не стоит он того. Ну что, выпьем за успех?
Маша подняла бокал к губам и в красном вине, словно в крови, увидела отражение своих усталых глаз.
Спустя две с небольшим недели, когда процедура увольнения наконец завершилась, она приехала к большому дому, стоявшему на тихой улице, затенённой старыми тополями. Дом выглядел таким древним, словно в нём выросло не одно поколение. По его тёмным каменным стенам вились трещины, покрытые мхом. Маша знала, что хозяйка её уже ждёт, так что смело вошла в открытые железные ворота. Когда она постучала большим кованым кольцом в деревянную дверь, где-то в глубине дома залаяла собака и тут же смолкла. Затем послышался размеренный стук, словно метроном отмерял ритм.
Дверь отворилась, и на пороге возникла грузная женщина в длинной шерстяной кофте, опиравшаяся на трость.
— Здравствуйте, Елена Петровна, — поздоровалась Маша. — Мы с вами созванивались. Я Мария.
— Да-да, узнаю по голосу, — улыбнулась женщина, поправляя свои тёмные круглые очки. — Входите, я вас давно жду.
Маша перешагнула высокий порог и словно очутилась в сказочном замке. Снаружи дом казался неприглядным, но внутри напоминал дворец или храм. Стены были обшиты красным деревом с многочисленными вкраплениями цветного стекла, и яркие светильники, отражаясь в них, отбрасывали на мраморный пол затейливые узоры. Из главного зала наверх вели две лестницы, и окончания их перил украшали львиные головы в натуральную величину, а в их разинутых пастях распускались маленькие искусно вырезанные цветы.
Маша с восхищением прошлась по залу, рассматривая картины с историческими эпохами и великими личностями. Здесь были и пейзажи, и непонятные абстракции, в которых, если долго смотреть, можно было разглядеть всё что угодно.
В тёмном углу, куда не проникал свет, Маша вдруг наткнулась на огромную рогатую фигуру у стены и испуганно вскрикнула.
— А это просто рыцарские доспехи, — поспешила успокоить её хозяйка. — Не бойтесь, только будьте осторожны, не трогайте их, а то шлем упадёт и заденет вас. Он жутко тяжёлый.
Маша отпрянула от рогатого рыцаря и вернулась в центр зала. Елена Петровна повела её наверх, туда, где располагались спальни.
— Вы умеете готовить? — спросила она, ощупывая путь своей тростью по ступенькам.
— Да, умею, — тут же ответила Маша. — Не сказать, чтобы мастерски, но вполне сносно, на повседневный уровень.
— Вот и славно, — засмеялась хозяйка. — Внизу есть большая кухня со всем необходимым оборудованием. Сосед два раза в неделю привозит продукты, так что бегать на рынок не придётся.
— А что насчёт уколов? — продолжила Елена Петровна, поднимаясь по ступенькам медленно.
— Их я тоже умею делать, — кивнула Маша. — Я проработала медсестрой три года. И уколы ставлю, и капельницу могу поставить, и всё остальное по мере необходимости.
Она хотела добавить что-то ещё, как внезапно из одной из дверей выскочила огромная овчарка и, злобно рыча, прижала её к стене. Елена Петровна, несмотря на свою слепоту, ловко выбросила вперёд трость и зацепила собаку за ошейник.
— Это Рекс, мой старый друг, — пропыхтела женщина, оттаскивая пса подальше от гостьи. — Такой же старый, как и я сама. Глупый, несмышлёный, но совершенно безобидный. Вы его не бойтесь, он не кусается. Да и кусаться-то ему нечем — все зубы давно повыпадали.
Она рассмеялась и легонько хлопнула друга по крупу. Пёс завилял хвостом, облизнулся и умчался прочь.
— Виктор, мой муж, привёз его из-за границы, — сказала Елена Петровна, устраивая небольшую передышку на площадке. — Как будто у нас самих собак мало. Сделал мне подарок на юбилей. Рекс вроде как должен был стать поводырём, но оказался слишком глупым для этого. Ему всегда больше нравилось гонять кошек, чем выполнять свою работу. Но я уже привязалась к нему, так что теперь и не представляю, как буду жить без него.
Маша наступила на что-то мягкое, наклонилась и подняла это. В руках у неё оказалась игрушка пса — шипастый пищащий мячик. Видимо, пёс от того и разозлился, что непрошеная гостья, по его собачьему мнению, оказалась в опасной близости от его сокровища.
— А вы какая-то молчаливая, — заметила Елена Петровна, остановившись у последней двери в конце коридора. — Как вам дом? Всё устраивает, надеюсь?
Маша вошла в отведённую ей комнату, которая показалась ей просто огромной, с массивным письменным столом у широкого окна, двуспальной кроватью, вместительным шкафом и телевизором, занимавшим почти всю стену.
— Да уж, более чем, — кивнула она в ответ на слова хозяйки, мысленно прикидывая, сколько народу могло бы здесь разместиться без тесноты. — У вас тут всё так шикарно обставлено, прямо как в отеле.
— Ну, если что-то ещё понадобится, просто дайте знать, — сказала хозяйка, положив ключ на тумбочку. — А пока отдыхайте с дороги, но не забудьте, что я ужинаю ровно в половине восьмого, без опозданий.
И Елена Петровна, развернувшись, ушла по коридору. Маша уселась на мягкую перину кровати и долго смотрела в окно, за которым косо лил осенний дождь, барабаня по стеклу и размывая вид на сад.
Как и было велено, ближе к восьми она сопроводила хозяйку в столовую, где уже накрыла стол с ужином. Маша собралась было уйти, но Елена Петровна громко стукнула тростью по полу.
— Вам придётся ужинать вместе со мной, — произнесла она, словно извиняясь. — Терпеть не могу есть в одиночестве, это меня угнетает, так что составьте компанию.
— Так что у нас сегодня на столе? — продолжила она, усаживаясь удобно.
— Курица с овощами, — быстро отрапортовала Маша. — Картофельное пюре и кисель на десерт.
— Кисель? — изумлённо воскликнула хозяйка. — Ну уж нет, это как в детском саду, совсем не то для ужина. Нет-нет. В подвале хорошее вино есть, принесите бутылочку сухого, постарше, чтобы вкус был насыщенным.
Маша со вздохом отправилась выполнять поручение и через несколько минут вернулась с бутылкой в руках. Наполнив большие фужеры, она поставила один возле себя, а другой поднесла хозяйке. Та сделала глоток и блаженно улыбнулась.
— Вот это другое дело, — хлопнула Елена Петровна рукой по столу. — А то кисель — как для ребёнка. К вашему сведению, один итальянский врач, с которым я разговаривала в самом Риме, уверял меня, что бокал за ужином — это первое средство для долголетия, продлевает жизнь и улучшает самочувствие. Но злоупотреблять тоже нельзя. Ведь всё полезное в больших количествах превращается в отраву, и тогда вместо пользы один вред. Вы согласны?
— Пожалуй, да, — неуверенно кивнула Маша. — До долголетия мне точно не грозит, с моей-то жизнью.
— До долголетия, — продолжила хозяйка, пропустив её ответ мимо ушей. — У меня эти ужасные головные боли, такие страшные, что иногда готова грызть подушку. Опухоль мозга — кошмар, оперировать нельзя, рискованно. Так что не пугайтесь, если ночью услышите мои крики. Врач прописал сильное обезболивающее, почти как запрещённое, но оно помогает. Иногда придётся колоть, когда прижмёт.
— Я всё сделаю, как нужно, — согласилась Маша. — Я здесь именно за этим, чтобы помогать вам во всём.
— Конечно, — согласно покачала головой Елена Петровна. — Вы не курите, надеюсь?
— Нет, нет, конечно, — ответила Маша. — Никогда и не пробовала даже.
— Вот и славно, — улыбнулась хозяйка. — Не выношу табачного дыма, он меня душит. Мой муж выкуривал две пачки в день, умер от рака лёгких, и мне долго казалось, что в спальне витает запах его папирос. Кстати, ваша предшественница Ольга тоже курила, но я заставила её бросить. А сейчас она в декрете, скоро родится малыш. У вас есть дети?
Маша почувствовала себя так, будто сидит в допросной у следователя. На Елене Петровне не было тёмных очков, и её затянутые бельмами глаза были направлены прямо на новую сиделку.
— Нет, детей нет, — сглотнула слюну Маша. — Пока нет, к сожалению.
— Кушайте, кушайте, — улыбнулась хозяйка, показывая проницательность. — Пейте, наслаждайтесь, не стесняйтесь. Я так соскучилась по вечерним разговорам за столом. Простите за назойливость, если слишком много спрашиваю.
— Так на чём мы остановились? — спросила она, откинувшись на стуле.
— На детях, — напомнила Маша. — А у вас они есть?
— Дети, был сын Сергей, — ответила Елена Петровна. — Серёжа погиб в семнадцать, играл в хоккей и сильно ударился головой о борт. Месяц пролежал в коме и умер, не приходя в себя.
— Тогда я потеряла зрение окончательно, — продолжила она тихо. — Оно и так было никудышным, а после смерти Серёжи ухудшилось с невероятной скоростью. После такого стресса зрение стало пропадать. Через полгода ослеп один глаз, а ещё через полгода и другой.
— С тех пор я стала обузой для мужа, хотя он отрицал и говорил, что любит меня такой, — добавила она, отводя взгляд. — Он был сильный, мой Виктор.
Маше казалось, что Елена Петровна чего-то не договаривает. Она шевелила губами, прикладываясь к фужеру, чтобы увлажнить их и сказать что-то ещё, но каждый раз останавливалась из-за какого-то внутреннего барьера.
Когда ужин был закончен, Маша убрала со стола, проводила хозяйку в её комнату и измерила давление.
— Сто тридцать на семьдесят, — улыбнулась она, снимая манжету тонометра с руки Елены Петровны. — Вполне неплохо, в норме.
— Да, чувствую себя замечательно после такого ужина, — ответила та. — Спасибо за вкусную еду и приятную компанию, давно так не сидела. Завтра можете поспать подольше, не торопитесь вставать. Я и сама не люблю рано вставать, предпочитаю поваляться в постели.
Маша выключила ночник и укрыла Елену Петровну одеялом.
— Спокойной ночи, — пожелала она, прежде чем уйти.
— Спокойной ночи, — отозвалась Елена Петровна.
Маша прикрыла дверь и направилась к себе.
Через несколько недель после их приезда Елена Петровна после завтрака неожиданно подозвала Машу к себе и некоторое время колебалась, прежде чем высказать просьбу.
— Сделайте одолжение, — наконец решилась она. — Отвезите меня к лесному озеру, тому, что неподалёку. Страсть как хочу подышать свежим воздухом, развеяться. Лето закончилось, а я провела его здесь, в этих стенах, как в клетке сидела.
— Конечно, с радостью, — согласилась Маша, которая сама была не прочь сменить обстановку. — Только машину подготовлю, чтобы всё было в порядке.
И спустя полчаса они уже мчались по шоссе, петлявшему между выгоревшими под солнцем полями и лиственными лесами, которые сменили свой зелёный наряд на пёстрые осенние цвета.
— На тридцатом километре сверните налево, — попросила Елена Петровна. — Потом немного по лесной дороге, и будем на месте.
Маша прибавила газу, пользуясь пустой дорогой, и едва не пропустила поворот. Старая иномарка мужа Елены Петровны шла ровно, как по асфальту, так и по грунту, тряски почти не чувствовалось. Мастерски объехав огромную лужу, Маша притормозила на берегу небольшого круглого озера, похожего на блюдце. Затем помогла подопечной вылезти из машины. Усевшись на покосившуюся скамейку, Елена Петровна повернулась к ослепительной поверхности водоёма и глубоко втянула хвойный воздух. Маша села рядом и с тоской смотрела на заваленные мусором берега, поломанные деревца и маслянистые пятна на воде. Возможно, когда-то это озеро и было красивым, но теперь оно больше напоминало грязную лужу, вроде той, что встретилась им по пути.
— Красиво здесь, правда? — спросила Елена Петровна, чертя своей тростью символы на песке.
— Да, очень красиво, — соврала Маша, пытаясь отыскать хотя бы одну кувшинку. — Лучше всего здесь в мае, когда лягушки поют, создавая атмосферу. И кувшинки красивые. А вон там, на другой стороне, лебеди плавают грациозно.
— Ага, лебеди, — улыбнулась Елена Петровна. — Только почему они молчат, не трубят?
— Не знаю, — вздохнула Маша. — Наверное, рыбу ловят или лягушек, заняты.
— Скажите, а что такого особенного в этом месте? — спросила Маша. — Мы могли поехать на реку, там тоже свежий воздух.
Елена Петровна оперлась на трость и опустила голову.
— Просто ностальгия по ушедшей молодости, — ответила она с неохотой. — По первой любви, которая здесь зародилась летом. Когда я была молодой, встретила здесь одного человека. Встретила и полюбила с первого взгляда.
— Виктора? — спросила Маша.
— Нет, это было ещё до него, — возразила Елена Петровна. — Задолго до Виктора. Сейчас даже не хочу произносить его имени, он оказался не тем, обманул по-крупному. Ладно, не будем о плохом вспоминать. Лучше поедем обратно.
Посидев ещё немного, Елена Петровна сама направилась к машине, а Маша, кинув последний взгляд на озеро, поспешила за ней.
— И всё-таки вы мне соврали, — засмеялась хозяйка, усевшись на заднее сиденье. — Я поняла по вашему голосу, он выдал вас с головой. Нет тут кувшинок и лебедей.
— Так ведь? — спросила она, поворачиваясь.
— Ну да, — согласно кивнула Маша. — Но когда-то были, и это главное, воспоминания остаются.
Прошло пять дней после поездки на озеро. Глубокой ночью Маша проснулась от диких воплей, доносившихся из комнаты хозяйки, не зажигая света, подхватила свой маленький медицинский чемоданчик и бросилась туда. Елена Петровна металась на постели, рвала на себе волосы и страшно завывала от жуткой головной боли.
— Сейчас, сейчас, — бормотала Маша, набирая лекарство в шприц. — Потерпите немного, сейчас станет легче.
Она с большим трудом ввела иглу в распухшую, посиневшую руку и впрыснула содержимое ампулы. Елена Петровна затряслась, застонала, заскрипела зубами.
— Вот и всё, — прошептала Маша, зажимая вену ваткой. — Сейчас боль уйдёт, должно подействовать через минуту.
— Ненадолго, — хрипло произнесла Елена Петровна. — Она опять вернётся, ведь? Ох, как больно, не передать!
Она завозилась на кровати и сбила одеяло на пол. Маша терпеливо подняла его и укрыла женщину, выглядевшую безумной от боли.
— Вспомните что-нибудь приятное, — попросила Елена Петровна, схватив её за руку. — Я слышала, как вы играли на пианино и напевали тихонько. Пожалуйста, спойте мне. Это поможет отвлечься от боли, хоть ненадолго.
Маша, немало смутившись, всё же решила, что сейчас не время для отказа. На ум ей пришла одна идея.
— Хорошо, — ответила она. — Спою колыбельную, которую помню с детства. Она очень успокаивает, поверьте, не раз проверено.
И она, на ходу вспоминая слова старой, почти забытой песни, тихо начала, и голос её дрожал, как хрустальный колокольчик. Маша пела о сказочной стране, где всё спокойно и мирно.
— Стой, подожди! — прервала её Елена Петровна тихо, но настойчиво. — Откуда ты знаешь эту песню?
— Мне её пела воспитательница в детском доме, — пожала плечами Маша. — Я была очень маленькой, но не могла заснуть без неё, начинала плакать. Она приходила, садилась возле кровати и пела нам, всем девчонкам, чтобы мы успокоились.
— А что, что-то не так с песней? — продолжила она.
Елена Петровна подалась вперёд, протянула руки и обхватила лицо Маши. Её пальцы долго блуждали по лбу, щекам и шее Маши, путались в волосах. Маша сидела неподвижно, хотя её и пугал этот неожиданный порыв подопечной.
— Это моя, моя песня, — шептала Елена Петровна, и из её слепых глаз катились слёзы. — Моя песня, которую я пела тебе когда-то. Прости меня, дочка. Я не хотела, чтобы всё так вышло.
Она бессильно повалилась на постель, и Маше долго не удавалось добиться связного ответа — только всхлипы и бессвязные выкрики. И лишь после ещё одного укола Елена Петровна успокоилась, и лицо её приняло безмятежное выражение.
— Я отдала тебя в детский дом, — сказала она, борясь со сном. — Боялась за тебя, хотела защитить. Игорь, первый муж, бил меня, хотел выбросить тебя из окна, а я не могла уйти. Некуда было деваться, подумала, что там ты будешь в безопасности. Всё ради тебя, дочка.
Елена Петровна умолкла, и голова её упала на бок. Маша посидела ещё немного рядом, переваривая услышанное, а затем тихонько на цыпочках отправилась к себе. Утром, придя проверить самочувствие хозяйки, она с ужасом обнаружила, что Елена Петровна умерла.
— Эй, Елена Петровна! — позвала она, тормоша её дрожащими руками. — Елена Петровна, мама, пожалуйста, очнитесь.
Она склонилась над бледным лицом и поцеловала холодный лоб. Елена Петровна ушла тихо во сне, с улыбкой на лице, словно одержав победу над своей болью.
— Ну я же твердила, что она тебе дом завещает, — повторила подруга. — Ничего себе жилище — огромный дом.
— А живут же люди в роскоши, — продолжила она, оглядываясь. — Ой, везучая ты, Машка.
— Да теперь твой Димка на коленях приползёт, когда узнает, чем ты обзавелась, — добавила Катя, подмигивая. — А это что, золото настоящее, блестящее?
— Не трогай, пожалуйста, — сердито буркнула Маша, глядя, как подруга тянет руку к начищенному подносу. — Я вчера его мыла, не хочу снова пачкать.
— Слушай, давай позвоним Димке, — предложила Катя. — Позовём его сюда и посмотрим на его рожу, когда он всё увидит. И не одного, а вместе с папашей. Они лопнут от зависти, представляешь их лица?
— Не надо никого звать, — возразила Маша. — Мне плевать на них, они мне больше не интересны. Это же мама моя была. Мама, понимаешь?
— Мама? — Катя удивлённо уставилась на подругу. — Как это мама, что ты имеешь в виду?
— Мама, да, — кивнула Маша. — Она перед смертью во всём призналась, рассказала правду. И не знаю, когда она успела оформить завещание на меня. Может, чувствовала приближение конца. И я тоже что-то чувствовала, но не понимала.
— А теперь уже слишком поздно для всего, — добавила она, голос дрогнул.
И она, расплакавшись, бросилась к Кате. Та принялась её обнимать и гладить по голове, покрытой чёрным платком.
— Повезло, что ты её нашла, — шепнула подруга на ухо. — Была до конца с ней, поддерживала, а у меня никого нет, кто бы так заботился.
— Мама, — повторила Маша сквозь слёзы. — Она была моей мамой, и я даже не знала.
— Вот, дурёха! — пробормотала Маша, вытирая слёзы. — А как же я? Мы в детстве решили, что как сёстры, и друг за дружку горой. А теперь ты что, забыла?
Она быстро чмокнула Катю в нос и стиснула так крепко, как только могла.
— Ай, ладно, пошли отсюда, — предложила Катя, освободившись из её объятий. — Нечего сидеть и горевать без конца, это только хуже. Я вчера познакомилась с интересным мужчиной, бывший военный, красавчик, позвал в ресторан на ужин. А я сказала, что приду с подругой, чтобы было веселее.
— И что ты думаешь? — спросила она, выводя Машу из комнаты. — Он пообещал взять друга, чтобы нам не было скучно.
— Ой, ну ты правда дурочка, — засмеялась Маша. — Как я с тобой столько общаюсь, не понимаю, но рада.
И они, смеясь и шушукаясь о предстоящем вечере, направились к дверям. Старый Рекс, переживший прежнюю хозяйку и теперь служивший новой, устало зевнул и растянулся на лестнице — словно одно из изваяний, украшавших старый прекрасный дом.