Есть воспоминания, которые прячутся не в мыслях, а где-то в груди, ближе к сердцу. Они навещают по ночам, без предупреждения, и всякий раз оставляют после себя лёгкий осадок старой тревоги. Для Елены таким воспоминанием стал тот сон о вокзале. Она опять оказалась в той вокзальной суете, где переплетались пути незнакомых людей, спешащих по своим делам. Сама она была молодая, измотанная до предела. Устроилась на твёрдой лавке, но уставшему телу даже эта холодная доска показалась уютнее любой подушки – она вымоталась до предела. На руках у неё дремала дочь – единственный источник тепла, самое ценное, что было в её жизни.
Муж, её опора и сила, превратился в ещё один силуэт в толпе, которая текла к билетным кассам. А она осталась на месте, стерегла их крошечный уголок из пары чемоданов и одной мирно посапывающей малышки. Глаза начали слипаться, и она уступила, скользнула в неглубокий дремотный туман. Последним, что она сделала, было крепче обнять ребёнка.
— Подайте на хлебушек, женщина… пожалуйста… — раздался тонкий, пересохший голос, коснувшийся её уха.
Елена вздрогнула и распахнула глаза. Перед ней сидел пожилой мужчина. В нём не было ни грязи, ни щетины, ни пьяной затуманенности. Только хрупкая, почти неземная худощавость и взгляд. Чистый взгляд, который, казалось, заглядывал прямо внутрь.
— Простите, дедушка, денег совсем нет, — прошептала она с ноткой вины.
И в тот же миг внутри кольнуло острой жалостью, беспомощной и жгучей. Он не просто просил – он угасал от голода.
— Подождите, в той коричневой сумке есть еда. Возьмите, пожалуйста, — добавила она. — Я не хочу будить дочь.
Его глаза потеплели, и в них мелькнула улыбка, сделавшая взгляд молодым и ясным.
— Спасибо... Доброе у вас сердце. Берегите его... и дочку берегите – она особенная, поволноваться за неё придётся. Господь щедро одарил вашу Наташу, но с одарённых спрос особый. Соблазны будут следовать за ней неотступно, как тень, и только ваша материнская забота станет ей защитой.
Наташа. Имя, которое она не называла вслух, повисло в душном вокзальном воздухе. Елена в страхе опустила взгляд на спящую дочь, а когда подняла – место напротив пустовало. Только воздух слегка колыхнулся.
А потом вернулся муж, радостный, настоящий, с билетами в руках, выдернувший её из этого странного наваждения.
— Лена, представляешь, удалось взять прямые билеты, без пересадок!
Уже в вагоне она потихоньку заглянула в сумку. Всё было на месте, ничего не исчезло. Елена позволила себе убедить саму себя, что пожилой мужчина ей просто померещился. Так было проще, так было спокойнее жить дальше.
Этот сон никогда не уходил легко. Он высасывал энергию, оставляя внутри тянущую пустоту, словно выжимал досуха. Вот и в этот раз Елена поднялась с кровати совершенно разбитой.
Но нужно было собираться. Дочь ждала её. Двадцать третье февраля, мужской праздник – отличный повод увидеться всем вместе. Однако когда Наташа распахнула дверь, сердце Елены ухнуло вниз ещё до того, как она вошла. Она увидела на лице дочери тугую пружину обиды и злости.
— А где твои мужчины? — спросила мать тихо, переступая порог в напряжённую тишину квартиры, чувствуя неладное.
— Ушли! Лёша повёл Макса на какую-то выставку. Не смог отказать, сам понимаешь.
— Ну и ладно, тогда мы спокойно всё приготовим, — отозвалась Елена, стараясь разрядить атмосферу.
Но спокойствия не было. Наталья крошила овощи с такой отточенной яростью, что каждый удар ножа отзывался тревогой в груди матери. Она подошла ближе к дочери.
— Наташа, — осмелилась спросить она почти шёпотом, — а у вас с Алексеем всё нормально?
— Нормально, мама, в том-то и весь ужас, что всё идёт своим чередом. Скучно, предсказуемо, и такая серая рутина, что аж тошнит иногда. Я порой смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Будто и не я там, а какая-то белка в колесе – верчусь без остановки. Отчёты на работе, потом готовка, потом сопли у Макса вытирать, глажка рубашек, и опять отчёты. А внутри хочется чего-то большего, мама, хочется полёта души.
От этих слов у Елены внутри будто всё заледенело, словно окатили холодной водой из колодца – для неё это было самым страшным. В них звенела такая неприкрытая женская тоска, что материнское сердце сжалось от тупой, ноющей боли.
— Тише, доченька, не злись на судьбу. Ты просто вымоталась, — проговорила она, пытаясь утешить. — Муж у тебя хороший. Мне, как тёще, вроде не положено его нахваливать, но скажу честно: Алексей – замечательный человек, надёжный, как скала.
— Замечательный, — передразнила Наталья, и в её голосе мелькнул горький смешок, полный разочарования.
— Он не замечательный, мама, он просто предсказуемый до скуки. Придёт с работы, поест, поиграет с Максом минут десять и уткнётся в телевизор, и на этом день кончился. Где здесь настоящая жизнь, мама? Где искра, где что-то, что заставляет сердце биться быстрее?
— Милая, это не скука, доченька, это стабильность, — возразила Елена мягко. — Многие женщины отдали бы всё на свете, чтобы их вечера проходили в таком тихом ритме. Ох, мама, не защищай его. Я уже не помню, когда мы в последний раз выходили вдвоём куда-нибудь. Когда это было? Перед Новым годом на утреннике у Макса, да? Алексей даже отгул взял, чтобы пойти. Великое событие – посмотреть, как дети прыгают в костюмах зайчиков.
— Да, я видела те записи, — кивнула Елена. — Макс там был просто прелесть. Я даже растрогалась, когда он читал стих. Но это чувства матери, а не женщины, которая ищет в жизни чего-то волнующего. Мне всего этого мало, мама.
— Макс у нас и правда маленький артист, весь в отца пошел. Алексей ведь такой разносторонний человек, — продолжила Елена. — Да и ты, Наташа, у меня талантливая.
— Не надо, мама, — резко прервала её Наталья. — Не сыпь соль на рану, прошу. Талантливые люди поют на сценах, а не сидят в офисе, боясь потерять место из-за очередного больничного. Ведь наш артист после того утренника притащил вирус домой. И угадай, кто с ним сидел? О каком повышении тут мечтать?
— Наташа, пойми, слава артиста – она как дым, сегодня есть, завтра рассеется, — ответила Елена.
Наталья отложила нож и посмотрела на мать долгим, измождённым взглядом.
— Я так и знала, что ты не поймёшь меня до конца, — сказала она. — Дело не только в Лёше, мама. Он часть этой всей трясины. Он не плохой, просто такой же, как все вокруг. Простой и понятный, без сюрпризов.
— А зачем тебе сложный, Наташа? — тихо спросила Елена, подойдя и положив руку на плечо дочери, зная, как это опасно. — Хочешь, как моя соседка, бежать из дома с ребёнком на руках, когда его сложная натура ищет смысл на дне бутылки? Или, может, забыла мои рассказы, как мы с твоим отцом мотались по гарнизонам, не зная, где окажемся через месяц? Поверь, я тоже когда-то жаждала полёта, а находила только сквозняки в чужих квартирах. Если в твоей жизни наступила тишина, дочка, не путай её со скукой. Радуйся ей. Счастье ведь тихое, ненавязчивое. Громким бывает только несчастье.
Щёлкнул замок, и в прихожей послышались голоса. Вернулись её мужчины. Наталья вздрогнула, словно очнувшись, и на лице у неё снова появилась знакомая маска спокойной усталости.
— Ой, ладно, мама, — произнесла она тихо, завершая их разговор. — Извини, что вывалила на тебя всё это. Не бери в голову, пожалуйста.
Хотя праздник был мужской, Макс вошёл на кухню с двумя крошечными букетиками тюльпанов, хрупких, как первое дыхание весны. Один протянул матери, другой – бабушке. От этого простого детского жеста внутри у Елены что-то оттаяло. Они вместе накрывали на стол, и постепенно воздух в кухне потерял напряжение. Вечер вышел тёплым, домашним и почти радостным. Позже Алексей вызвал ей такси.
Машина скользила по ночным улицам, а Елена смотрела на огни города и размышляла о дочери, и на душе не было умиротворения. Было тоскливо, беспокойно, словно под грудью ворочался холодный, тяжёлый камень. И снова, как эхо, всплыли в памяти слова того пожилого мужчины из давнего, почти забытого сна.
Придётся за неё поволноваться. И ведь правда пришлось. Наталья никогда не была послушным, покладистым ребёнком. В её душе всегда кипел какой-то порыв, нетерпимый к обыденности и рутине. Она бросила музыкальную школу, объявив, что нотная грамота – это тоска для машин, и начала сама осваивать музыку на старой гитаре, выбирая только то, что трогало её за живое. И тогда, к удивлению Елены, в этой импульсивной девочке проявлялось удивительное упорство и сосредоточенность, с которой она могла часами подбирать мелодии. А потом наступил подростковый период, и это было самое тяжёлое время.
Лечить насморк было проще, чем залечивать душевные раны. Каждый день приходилось балансировать на тонкой грани между страхом обидеть недоверием и необходимостью держать всё под контролем. Малые дети – малые беды. Как правы эти слова. У Натальи появились сомнительные друзья, компании, где каждый второй мнил себя непризнанным талантом, презирающим обычных людей. Иногда Наталья возвращалась домой, и от неё веяло чужой жизнью, дымом сигарет и спиртным. Елена находила в её карманах пачки и зажигалки. Дочь оправдывалась неубедительно, но материнское чутьё не обманешь. Она чувствовала, как путь дочери, мечтавшей о сцене, сворачивает не туда, в мутную воду.
Им удалось это исправить. Удалось ценой бессонных ночей, тихих слёз, изнуряющих бесед. Казалось, худшее позади. Наталья закончила школу, поступила в институт, вроде бы остепенилась. Тогда-то и появилась Светлана – улыбчивая, общительная брюнетка с душой нараспашку. Она стала заходить к ним в дом и иногда оставалась на ночь, стараясь угодить родителям так усердно, что это даже утомляло. Мыла посуду, хваталась за метлу, предлагала помочь с ужином.
Светлана смотрела на Наталью с открытым, почти детским восхищением, особенно когда та пела – для неё это было настоящим чудом. Но за этой услужливостью Елена замечала другое: лёгкую, едкую тень зависти. И было чему завидовать. Конечно, каждая мать считает своё дитя особенным, но Наталья и правда выделялась, как утренняя звезда, стройная, с каскадом русых, слегка вьющихся волос и пронзительными синими глазами под густыми ресницами. Но главное было в её голосе. Он не просто звучал – он проникал в глубину, заставляя внутри что-то отзываться и трепетать.
Именно Светлана привела в их дом Дмитрия Иванова, человека, который сам себя провозгласил великим и непризнанным. Наталья, всегда тянувшаяся к чему-то большему, поддалась его уверенности в себе и потеряла голову. Об этой истории Елена узнала позже от той же Светланы, которая делилась ею, захлёбываясь восторгом. После концерта в каком-то обшарпанном доме культуры на краю города, среди цыганских особняков и серой унылости, Иванов подошёл к Наталье, взял за руку и, глядя в глаза своим завораживающим взглядом, прошептал:
— Ты меня вдохновляешь, Наташа.
А потом с обезоруживающей смелостью добавил:
— Слушай, Наташа, вдохновила ты меня сильно, а переночевать негде. Дома у меня творческий хаос. Ветер шепнул, что у тебя есть своя комната, тихая пристань. Приютишь странствующего гения? Поверь, я тебе такое спою, на что ты меня сегодня вдохновила.
Наталья, не веря своему везению, привела его домой поздним вечером. Елена помнит, как угощала этого гения чаем с печеньем на своей кухне, пытаясь понять, что дочь в нём нашла. А видела она только самоуверенность, пустоту в глазах и цепкую хватку приспособленца. Вердикт материнского сердца был быстрым и безжалостным. Это проходимец. Обычный проходимец с манией величия. Конечно, на робкую просьбу Натальи разрешить Дмитрию пожить у них Елена ответила тихим, но твёрдым отказом.
Но это его не остановило. Он стал приходить почти ежедневно, выбирая моменты, когда Елены не было дома. Он был эгоистичен и по-своему хитёр этот Иванов. Он манипулировал Натальей, как хотел, заставляя её чувствовать себя в долгу. В долгу за одно лишь его присутствие, за расплывчатые обещания свести с полезными людьми. Он без зазрения совести опустошал холодильник и полки с заготовками Елены, словно это было его правом. Разве может талант отвлекаться на такие мелочи, как покупка еды?
— Мама, мамуля, ты не понимаешь, — горячо шептала Наталья, когда Елена пыталась открыть ей глаза. — Мы ещё будем гордиться, что он бывал у нас. Журналисты придут к тебе с интервью, спросят, каким он был в начале пути.
Светлана, оказываясь рядом в такие моменты, поддакивала с фанатичным блеском в глазах.
— Елена Михайловна, он же самородок настоящий. Такие рождаются раз в столетие, а то и реже. Это талант огромного масштаба. Вот увидите.
Елена же пыталась достучаться до дочери, объясняла, что он просто пользуется её слепой привязанностью, что она для него всего лишь удобная ступенька, одна из многих. Но Наталья не слушала доводов матери. Она отстаивала его с яростью львицы, убеждённая, что ещё немного, ещё чуть-чуть, и Дмитрий вытащит её на свою звёздную высоту. А потом Иванов попросил у Натальи её любимую гитару, чтобы поиграть на одной из вечеринок в квартире друзей.
Через пару дней Елена вернулась домой раньше, чем обычно, и застала его на кухне. Он развалился на стуле, пьяный, икая, разглагольствовал перед Натальей, которая стояла напротив с лицом белым, как мел.
— Ну, Наташа, бывает... Перебрал просто. Это не я, это музыка через меня проходит. Тело само двигается, а ты как будто сверху смотришь. Не переживай ты так. Я тебе потом настоящий фендер куплю. Слушай, а пожрать есть чего-нибудь? А то я весь вымотался. Столько энергии отдал сегодня.
Елена не подслушивала нарочно. Просто эти слова, произнесённые на кухне, просочились сквозь дверь и ударили ледяным комом прямо в грудь. Гитара. Та самая гитара, на которую она несколько месяцев копила из каждой зарплаты, отказывая себе в мелочах, чтобы увидеть радость в глазах дочери на её восемнадцатилетие. Этот человек, этот самозваный гений, говорил о ней как о хламе. Сказал, что купит другую, и сразу же попросил есть. Что-то внутри неё надломилось.
Елена вышла из комнаты не с криком, а с тихой, пугающей ясностью во взгляде. Она остановилась в дверях кухни и сначала посмотрела на него, разваленного и самодовольного, а потом на дочь, ослеплённую и оглохшую от своей привязанности.
— Бессовестный, — сказала Елена громко, так что оба вздрогнули. — Я душу в эту гитару вложила, а ты её сломал и теперь просишь поесть.
Она говорила ещё что-то, и эти слова были не громкими, а тяжёлыми, как булыжники. Наверное, в них было что-то такое, от чего даже его наглая самоуверенность пошла трещинами. Он ушёл в тот вечер и больше никогда не появлялся. Смешно, но лишившись доступа к её холодильнику, Иванов почти сразу потерял интерес и к самой дочери. Наталья сначала ругала мать, кричала, что та разрушила ей жизнь, а потом замолчала. Видимо, этот самородок нашёл себе новую музу с полными полками и не счёл нужным это скрывать.
Продолжение: