— В этом доме у каждой вещи есть координаты, Нина Петровна. Если я положил пульт параллельно краю стола, он должен лежать параллельно. Это не прихоть. Это дисциплина ума.
Виталий говорил тихо. Он вообще никогда не кричал. Люди, которые уверены в своем праве, голоса не повышают.
Я сидела на самом краешке бежевого дивана, боясь лишний раз вздохнуть. Моя Ленка, которая в пять лет бесстрашно лупила мальчишек ведерком в песочнице, сейчас стояла у окна и нервно комкала край дорогой портьеры.
— Прости, Виталик, — прошелестела она. — Мама просто забыла. Она старенькая.
Мне пятьдесят восемь. Я работаю старшим провизором в аптеке и держу в голове полторы тысячи наименований лекарств с дозировками. Но сейчас я промолчала.
Зять медленно, двумя пальцами, словно брезгуя, взял пульт и повернул его ровно на три градуса. Идеально.
— Я надеюсь, ужин готов? — спросил он, не глядя на жену.
— Или приезд гостьи опять сбил график?
— Готов, готов! — Лена метнулась на кухню так, будто за ней гналась стая волков.
Я перехватила её взгляд. В нём было столько тоски и животного испуга, что мне физически стало нехорошо.
Три года брака. Три года той самой «красивой жизни» с успешным юристом, о которой она мечтала. Квартира в центре, машина, отпуск по расписанию. И тотальный контроль, от которого даже воздух в квартире казался разреженным.
— Нина Петровна, — Виталий повернулся ко мне.
— У вас обувь не на той полке. Уличная грязь разносится по паркету.
Я молча встала переставить обувь. Руки чесались взять этот идеально лежащий пульт и треснуть его по лощеному затылку. Но нельзя. Лена просила терпеть. «Мама, у него сделка века, он нервный, пожалуйста».
Тайный знак
Я пошла в ванную мыть руки. Закрылась на защелку. Включила воду посильнее, чтобы перевести дух и смыть желание устроить скандал прямо сейчас.
И тут на стиральной машинке, где я оставила телефон, вспыхнул экран.
Сообщение в мессенджере. От Лены.
Я удивилась. Она же на кухне, через стенку. Зачем писать?
Открыла чат.
> «Мама, только не делай круглые глаза, когда выйдешь. Слушай внимательно. Я больше не могу. Я хочу развестись, но если я подам сама — он меня уничтожит. Отсудит всё, каждую вилку, ещё и на работе опозорит. Он должен выгнать меня САМ. Или выгнать тебя, а я уйду с тобой».
Я моргнула. Экран погас, потом вспыхнул снова.
> «Ты должна стать плохой. Стань той самой тёщей из анекдотов. Ломай, круши, беси его. Прямо сейчас».
Я посмотрела на своё отражение в зеркале. Седые корни, очки на цепочке, интеллигентное лицо провизора. Злая тёща? Я?
Стук в дверь.
— Нина Петровна, вы там уснули? Вода дорогая, счетчики крутятся.
Это Виталий. Голос ровный, как кардиограмма спящего.
Я выключила кран. Глубоко вдохнула. И быстро набрала ответ: «Поняла».
Первая уловка
За ужином царила тишина, какую можно встретить только в операционной. Слышно было, как зять жует салат — размеренно, тщательно, каждый листик.
На полке за его спиной стояла гордость хозяина — коллекция фарфоровых пастушек. Дорогая, бессмысленная и жутко хрупкая. Трогать её запрещалось даже Лене. Пыль сдувал лично он, специальной кисточкой.
Я потянулась за солью.
— Ой, — сказала я громко.
Локоть пошёл не по траектории «к солонке», а резко вправо. Широкий, размашистый жест, совершенно мне не свойственный.
Дзынь!
Первая пастушка полетела на паркет. Голова откололась и покатилась прямо к тапочку Виталия.
Он замер с вилкой у рта. Медленно, очень медленно повернул голову. Его лицо пошло красными пятнами.
— Мама! — взвизгнула Лена.
Она вскочила, уронив салфетку.
— Ты что наделала?! Виталик, она случайно! У неё координация... возрастное! Мама, ну как ты могла?! Это же восемнадцатый век!
Лена кричала так искренне, так надрывно, что я на секунду испугалась — вдруг и правда злится? Но нет. Виталий смотрел на неё, и лед в его глазах чуть подтаял. Жена на его стороне. Жена защищает его сокровища от этой неуклюжей старухи.
— Нина Петровна, — голос зятя дрожал от сдерживаемой ярости.
— Эта вещь стоит как ваша пенсия за полгода.
— Прости, Виталенька, — я сделала по максимуму глупое лицо.
— Рука дернулась. Подумаешь, кукла. Я тебе на базаре новую куплю, краше прежней. С блестками!
У него дернулся глаз.
В кармане моего халата коротко вибрировал телефон. Я незаметно глянула вниз, пряча аппарат под скатертью.
> «Супер. Теперь иди ва-банк. Завтра суббота. Включи сериал. Громко. И начни жарить рыбу. Он ненавидит запах рыбы».
Граница кипения
Суббота для Виталия была святым днем. Он закрывался в кабинете работать с документами. В доме требовалась «абсолютная акустическая гигиена». Ни звука. Ни шороха.
В двенадцать дня я достала из морозилки пакет с мойвой. Дешёвой, жирной мойвой.
Лена сидела в гостиной с книгой, делая вид, что читает. Виталий — в кабинете.
Я поставила чугунную сковороду на огонь. Масла не пожалела. Когда рыба зашипела и по квартире поплыл тяжелый, въедливый запах дешевой столовой, я пошла в гостиную и включила телевизор.
Там шло какое-то ток-шоу, где все орали друг на друга, выясняя, кто кому отец.
Я выкрутила громкость почти на максимум.
— Мама, потише! — шепотом, одними губами взмолилась Лена, показывая пальцем на дверь кабинета. А глаза смеялись. Злые, веселые глаза загнанного зверька, который увидел открытую клетку.
— А? Что? — гаркнула я на всю квартиру.
— Слух совсем плохой стал, Леночка! Ничего не разбираю, что они там лопочут!
Дверь кабинета распахнулась с ударом о стену.
Виталий стоял на пороге. Он был в домашнем велюровом костюме, но выглядел так, словно собирался зачитывать приговор. Он потянул носом воздух и скривился, будто проглотил лимон целиком. Вонь жареной мойвы уже добралась до его бумаг.
— Что. Здесь. Происходит? — отчеканил он.
— Ой, Виталик, проголодалась я! — радостно сообщила я, перекрикивая телевизор. — Рыбки захотелось, жареной, с корочкой! Садись с нами, там много!
Он прошел в комнату, вырвал у меня пульт и вырубил телевизор. Наступила звенящая тишина, в которой было слышно только шкварчание мойвы на кухне.
— Лена, — сказал он ледяным тоном.
— Объясни своей матери правила этого дома. Сейчас же. Или мы будем разговаривать по-другому.
Лена вжала голову в плечи.
— Мам, ну правда... Виталий работает... И запах этот...
Я увидела, как она сжала кулаки за спиной так, что костяшки побелели. Ей было страшно. Привычка бояться въелась в подкорку за три года. Но телефон в моем кармане напоминал: пути назад нет.
— А что такого? — я уперла руки в боки, чувствуя, как во мне просыпается та самая базарная торговка, которой я никогда не была.
— Я к дочери приехала! Имею право поесть по-человечески, а не ваши эти... листья салата! И вообще, Виталий, что ты такой нервный? Женщины ласку любят, а ты ходишь, как надзиратель!
Виталий побелел. Он шагнул ко мне вплотную.
— Вон, — тихо сказал он.
— Что? — переспросила я, хотя прекрасно слышала каждое слово.
— Вон из моего дома, — повторил он громче.
— Лена, собирай её вещи. Немедленно.
Лена подняла на него глаза. В этот момент решалось всё. Сейчас она должна была по сценарию начать плакать и просить прощения, как делала всегда.
Телефон в кармане жег бедро.
— Виталий... — начала она, и голос её дрогнул, но не сорвался.
— Мама никуда не пойдет. Она моя гостья.
Тишина стала густой, как кисель. Виталий моргнул. Это был сбой в его идеальной программе. Жена-мебель вдруг обрела голос.
— Что ты сказала? — переспросил он, наклонив голову, как птица, разглядывающая червяка.
— Я сказала, что мама останется, — Лена выпрямилась. Её плечи, привыкшие сутулиться под тяжестью его замечаний, расправились.
— И мы будем дожаривать рыбу. И смотреть телевизор. Громко.
Он посмотрел на неё, потом на меня. В его глазах я увидела не ярость, а искреннее, глубокое изумление. Как если бы тостер вдруг заговорил о правах человека.
— Ты выбираешь её? — спросил он брезгливо.
— Эту... хабалку? Вместо нашего спокойствия?
— Она моя мать, Виталик, — тихо, но твердо ответила Лена.
Он усмехнулся. Коротко, зло.
— Ну, тогда наслаждайтесь. Я не намерен терпеть этот балаган. Я ухожу в гостиницу. Вернусь, когда здесь будет чисто и пусто. У тебя два дня, Лена. На подумать.
Он развернулся и пошел в спальню. Через десять минут он вышел с дорожной сумкой. Он даже не взглянул на нас. Хлопнула входная дверь.
Запах свободы
Мы стояли посреди комнаты, оглушенные этой тишиной. Запах жареной рыбы, который минуту назад казался мне ужасным, вдруг стал каким-то... праздничным.
Лена медленно опустилась на диван.
— Ушел... — еле слышно сказала она.
— Ушел, — подтвердила я.
— Пойду выключу плиту, а то и правда сгорим.
Вечер мы провели странно. Мы не праздновали. Мы просто сидели на кухне, пили чай (уже без страха звякнуть ложечкой) и молчали. Лена то и дело хваталась за телефон, проверяла мессенджеры, но потом откладывала его.
— Он вернётся, мам, — сказала она вдруг, глядя в чашку.
— Он просто пугает. Он всегда так делает. Сейчас выждет паузу и начнет давить.
— Не вернётся, если ты сменишь замки, — спокойно ответила я.
Лена вскинула голову:
— Ты что? Это его квартира! Он меня по судам затаскает, ты же знаешь его хватку.
— Документы, Лена, — я достала из сумки сложенный вчетверо лист.
— Ты мне присылала сканы год назад, помнишь? Я показала их юристу. Хорошему.
Она замерла.
— Квартира куплена в браке. Ипотека выплачена общими деньгами с твоего счета тоже. Половина твоя железно. А то, что он там кричит про свои вложения до свадьбы — это просто слова. Доказательств нет.
Она смотрела на меня, как на инопланетянку.
— Ты... готовилась?
— Я мать, — просто сказала я.
— Матери всегда готовятся к сражению, даже если молятся о мире.
И что дальше
На следующий день Виталий прислал сообщение. Длинное, полное ядовитых эпитетов и юридических угроз. Он требовал, чтобы я исчезла, а Лена приползла с извинениями, иначе «она останется на улице».
Лена прочитала, побледнела. Пальцы у неё задрожали. Старый страх снова поднял голову.
— Пиши, — сказала я.
— Что?
— Пиши, что подаешь на расторжение брака.
Она колебалась минуту. Потом выдохнула, словно перед прыжком в воду, и начала набирать текст. Сама. Без моей диктовки.
> «Виталик, я развожусь. Вещи заберёшь, когда договоримся о разделе имущества через адвокатов».
Нажала «Отправить» и отшвырнула телефон на диван, будто он был горячим.
— Всё, — сказала она.
— Теперь точно всё.
Два месяца спустя
Я сидела у себя на кухне, в своей маленькой «двушке» на окраине. Лена приехала в гости с тортом. Она похудела, подстриглась короче, но глаза... Глаза больше не бегали по углам в поисках пыли.
— Знаешь, мам, — она крутила в руках бокал.
— Он ведь всем общим знакомым рассказал, что мы развелись из-за тебя. Что ты ведьма, разрушила семью, настроила меня против него.
— Пусть говорит, — я улыбнулась.
— У настоящих ведьм крепкие нервы.
— А ещё он сказал, что я была идеальной женой, пока ты не вмешалась. Что он меня «лепил», создавал шедевр, а ты всё испортила своим «колхозным влиянием».
Лена помолчала, глядя в окно, где зажигались вечерние огни.
— Спасибо тебе, — тихо сказала она.
— За то, что была плохой. За то, что взяла этот удар на себя. Я бы сама не смогла сделать первый шаг. Я бы так и жила, двигая пульт по линейке.
Я накрыла её руку своей.
— Глупости. Ты всё сделала сама. Я просто... немного пошумела кастрюлями.
Мы чокнулись.
— Кстати, — Лена хитро прищурилась, и в этом взгляде я узнала ту девчонку из песочницы.
— Ту пастушку, которую ты разбила... Я нашла такую же на сайте объявлений.
— И сколько? — спросила я.
— Он говорил, как моя пенсия за полгода.
— Две тысячи рублей. Китайская подделка. Он просто врал, чтобы набить цену своим «сокровищам».
Мы расхохотались. Смеялись до слёз, до икоты, вспоминая его лицо, когда голова фарфоровой куклы покатилась по полу. Это был смех свободных людей.
Виталий всё ещё судится за каждый стул, но это уже не страшно. Страшно — это когда ты боишься дышать в собственном доме. А суды... суды мы выиграем.
Иногда, уберечь своего ребенка, нужно стать «плохой тёщей», «ведьмой», «мегерой». Нужно принять на себя ушаты осуждения.
Пусть говорят. Пусть шепчутся за спиной. Главное — видеть, как дочь впервые за три года спокойно ест пирожное, не стряхивая крошки с испугом.
Свобода стоит того, чтобы побыть немного ведьмой.
А вы как? Или считаете, что мать не должна лезть в семью дочери, даже если там нечем дышать?
(О том, как свекровь пыталась провернуть похожий трюк, но прогадала, я писала в рассказе «Вторая мама», заглядывайте).
Подписывайтесь, у нас тут не клуб благородных девиц, а штаб борьбы за женское счастье!
P.S. Красиво разыграно. Но давайте честно: не у каждой мамы хватит духа быть «таранным орудием».