Июнь в деревне Ольховка всегда пах парным молоком, скошенной травой и пылью, которую поднимали грузовики, увозящие лес. Но в этот полдень воздух пронзил чужой, тревожный аромат — смесь жасмина, дорогого табака и чего-то заграничного, от чего у Степана защекотало в носу.
Он как раз чинил забор, когда к соседнему дому, пустовавшему с прошлого августа, подкатил белоснежный внедорожник. Машина выглядела в Ольховке как инопланетный корабль. Из неё, грациозно выставив ногу в босоножке на немыслимой платформе, вышла Элеонора.
Степан замер с молотком в руке. Каждый год она приезжала из Москвы, и каждый год Ольховка для него будто расцветала иным, болезненным цветом. Элеонора была «дачницей» — так её называли за глаза местные бабы с оттенком пренебрежения и тайной зависти. Она не сажала картошку, не полола грядки. Она носила шелковые халаты, пила кофе на веранде до полудня и читала журналы с глянцевыми обложками.
— Степан! — пропела она, заметив соседа. — Какое счастье, что вы здесь. У меня, кажется, замок в калитке совсем заржавел. Поможете даме в беде?
Степан, сорокалетний мужчина с мозолистыми руками и честным взглядом, покраснел как мальчишка.
— Конечно, Элеонора Игоревна. Сейчас инструменты возьму.
Он не заметил, как из окна их собственного дома за ним наблюдала Марья. Его жена. Она стояла у плиты, помешивая наваристые щи. Марье было столько же, сколько Степану, но выглядела она старше. Годы тяжелого труда в колхозе, двое детей, огород в тридцать соток и вечное беспокойство о хозяйстве высушили её кожу, добавили ранних морщин у глаз и заставили плечи немного ссутулиться. Её руки, пахнущие землей и укропом, никогда не знали маникюра.
Вечером Степан вернулся поздно.
— Замок чинил? — тихо спросила Марья, подавая ему ужин.
— И замок, и кран там подтекал... Элеоноре Игоревне одной тяжело, — буркнул он, не глядя жене в глаза. — Она ведь женщина... хрупкая. Не то что наши.
«Не то что наши», — эхом отозвалось в голове у Марьи. Она взглянула в старое зеркало в прихожей. На неё смотрела женщина в выцветшем ситцевом платье, с волосами, собранными в тугой, некрасивый пучок. В этот момент в груди у неё что-то оборвалось. Не было злости, не было желания кричать и бить посуду. Пришла холодная, как родниковая вода, ясность.
Всю следующую неделю Степан буквально жил на два дома. Утром он быстро справлялся с делами у себя, а после обеда исчезал «за забором». Он косил Элеоноре газон (хотя в деревне траву косят для сена, а не для красоты), чинил ей веранду, возил её за тридцать километров в город «за приличным вином».
Элеонора умела слушать. Она смотрела на него снизу вверх, хлопала ресницами и восхищалась его «мужской силой». Степан таял. Ему казалось, что он попал в кино. Дома его ждали щи и разговоры о покупке комбикорма, а там — тонкий смех и разговоры о «высоком».
Марья видела всё. Она видела, как Степан стал тайком бриться каждое утро. Как он достал свою единственную хорошую рубашку, которую надевал только на свадьбы и похороны. Она видела, как он смотрит на пустую веранду соседки, когда та уезжает.
Однажды вечером она застала их за забором. Степан поправлял Элеоноре шезлонг, а та, кокетливо поправив вырез платья, положила руку ему на плечо.
— Вы мой спаситель, Степан. Что бы я делала в этой глуши без такого рыцаря?
Степан стоял, глупо улыбаясь, и Марья поняла: муж не просто помогает. Он очарован этой картинкой, этим глянцевым миром, который кажется ему райским садом по сравнению с их буднями.
«Ну что ж, Степушка», — подумала Марья, сжимая в кармане фартука натруженные пальцы. — «Хочешь картинку? Будет тебе картинка. Только настоящая, деревенская, с перчинкой».
В ту ночь Марья не спала. Она достала из сундука старую бабушкину тетрадь с рецептами красоты — не теми, что в журналах, а теми, что делают кожу атласной, а глаза — горящими. Она вспомнила, что когда-то, до замужества, её считали первой красавицей в районе. Она вспомнила, как умела смеяться так, что гармонисты сбивались с ритма.
Она решила не воевать с Элеонорой. Она решила стать той, ради которой Степан когда-то прошел пешком десять верст в грозу. Но для начала ей нужно было показать мужу, что «роскошная жизнь» — это не только шелк и духи, а полная беспомощность перед лицом настоящей жизни.
Утром Марья вышла во двор. Она не надела старый халат. Она достала сарафан, который берегла для поездок в область, распустила волосы, которые оказались удивительно густыми, и повязала голову ярким платком так, как носили только уверенные в себе казачки.
— Ты куда это собралась, Маша? — удивился Степан, выходя на крыльцо.
— В город по делам, Степа. А ты присмотри за хозяйством. И да, Элеоноре Игоревне передай: я вечером зайду. У меня к ней дело есть... женское.
Степан проводил жену долгим взглядом. Что-то в её походке изменилось. Исчезла привычная тяжесть, появилась забытая легкость. Но мысли его быстро переключились — из-за забора послышался капризный голос дачницы:
— Степа-а-ан! Тут, кажется, огромный паук в ванной! Спасите меня!
И Степан привычно бросился «спасать», не подозревая, что это последнее спокойное утро в его нынешнем «рыцарском» статусе. Марья же, уезжая на стареньком автобусе, загадочно улыбалась. Она знала секрет Элеоноры, который та тщательно скрывала под слоями косметики, и собиралась использовать его с максимальным размахом.
Город встретил Марью суетой, но она точно знала, куда идти. Первым делом — в парикмахерскую «Элегия», где работала её племянница Светка.
— Тётя Маша? Вас и не узнать! — всплеснула руками Светка, разглядывая раскрасневшуюся родственницу. — Что случилось-то?
— Стряхнуть пыль с себя хочу, Света. Сделай мне так, чтоб не бабой деревенской была, а женщиной, от которой за версту силой и тайной веет.
Два часа над Марьей колдовали. Волосы, годами собиравшиеся в тугой «кукиш», после масок и правильной стрижки легли на плечи густыми каштановыми волнами. Светка подкорректировала форму бровей, открыв глубокий, пронзительный взгляд серых глаз. А напоследок Марья зашла в магазин одежды. Она проигнорировала привычные бесформенные кофты, выбрав изумрудное льняное платье, которое подчеркивало талию (оказавшуюся на месте, несмотря на годы работы) и открывало щиколотки.
Вернувшись в Ольховку на закате, Марья не пошла домой. Она направилась прямиком к дому Элеоноры.
Там, на веранде, разворачивалась идиллическая картина. Элеонора в розовом пеньюаре возлежала в шезлонге, а Степан, потный и уставший, заканчивал приколачивать декоративную решетку для роз.
— Ой, Степан, вы просто волшебник! — жеманилась дачница. — В Москве таких мужчин днем с огнем не сыщешь. Там все такие... изнеженные.
— Вечер добрый в хату, — раздался сочный, уверенный голос Марьи.
Степан обернулся и выронил молоток. Он смотрел на женщину у калитки и не узнавал в ней свою Машу. Свет заходящего солнца играл в её волосах, платье облегало фигуру, а в руках она держала корзинку, накрытую расшитым полотенцем. Она шла легко, от бедра, и в каждом её движении было столько природной грации, что Элеонора в своем синтетическом шелке вдруг показалась Степану какой-то полинявшей.
— Маша? — просипел Степан, вытирая руки о штаны. — Ты чего это... такая?
— Какая «такая», Степушка? Обычная. Соседка вот просила помочь, я и принесла гостинцев. Вы ведь, Элеонора Игоревна, всё по диетам да по ресторанам, а в деревне на пустой траве долго не протянешь.
Марья взошла на веранду. Элеонора натянуто улыбнулась, инстинктивно поправляя халатик. Она сразу почувствовала угрозу. От Марьи пахло не навозом, а свежестью и хорошим мылом, а её кожа, напитанная утренним кремом, сияла здоровьем.
— Ой, как мило, — процедила Элеонора. — Но я не ем жирное.
— А тут не жирное, тут целебное, — Марья откинула полотенце. — Пирожки с лесной малиной и домашний сыр. Степа, ты чего стоишь? Иди умойся, поди притомился на чужих-то работах.
Когда Степан, ошарашенный, ушел к рукомойнику, Марья присела на край стола. Она смотрела на Элеонору в упор, со спокойной полуулыбкой.
— Красиво тут у вас, — мягко сказала Марья. — Журнальчики, свечи... Только вот беда, Элеонора Игоревна. Степа мой — мужик простой. Он красоту понимает, когда она настоящая. А когда фальшь — он её чувствует, просто слов подобрать не может.
— Что вы себе позволяете? — вспыхнула дачница.
— Я? Помогаю соседям, как и мой муж. Вы же без нас тут пропадете. Вот, к примеру, завтра обещали грозу сильную. А у вас, я гляжу, водосток на ладан дышит. Зальет ведь вашу «версальскую» веранду к чертям.
Степан вернулся, приглаживая мокрые волосы. Он не мог оторвать глаз от жены.
— Ладно, Степушка, пойдем домой. Там дети звонили, соскучились. Да и корову доить пора, — Марья поднялась. — А вы, Элеонора Игоревна, кушайте пирожки. Они полезные. От них, говорят, цвет лица становится натуральным, а не нарисованным.
Весь вечер дома Степан вел себя странно. Он порывался помочь Марье с ужином, заглядывал ей в глаза, пытался завести разговор. Но Марья была вежливо-холодна. Она не ворчала, не требовала отчета. Она вела себя как королева, временно посетившая крестьянскую избу.
Ночью, когда Степан попытался её обнять, она мягко отстранилась.
— Спи, Степа. Тебе завтра рано вставать. Соседке ведь надо еще дрова для камина переколоть, она сама жаловалась, что зябнет по ночам.
Степан отвернулся к стенке, чувствуя необъяснимую тяжесть в груди. Раньше Марья была для него чем-то само собой разумеющимся, как земля под ногами или воздух. А теперь он вдруг осознал, что эта земля может уйти из-под ног.
А на следующий день начался второй этап плана Марьи. Она знала, что Элеонора создает образ «неземного существа», которое питается нектаром и не знает бытовых проблем. Но Марья знала и другое: дачница жутко боится старости и разорения. Каждое утро Элеонора тратила час, чтобы «нарисовать» лицо, и еще час, чтобы скрыть седину.
Марья решила устроить «праздник деревенского быта». Она пригласила к себе на участок всех деревенских женщин, предварительно подговорив их.
— Девчонки, — сказала она им. — Хватит нам в платках засаленных ходить. Давайте покажем, что Ольховка — это не только навоз, но и стать!
Когда в полдень Элеонора вышла на свою веранду с чашкой кофе, она застыла от изумления. За забором, у Марьи, кипела жизнь, но не привычно-трудовая, а какая-то празднично-загадочная. Женщины в ярких сарафанах, с распущенными волосами, варили в огромном котле варенье. Но не просто варили — они пели старинные песни, от которых по коже бежали мурашки. Воздух был наполнен ароматом клубники и мяты.
Степан, собиравшийся к соседке, остановился у забора.
— Маш, а что это вы? — спросил он, завороженный пением.
— Традиция у нас такая, Степа. Женская сила называется. Мы вот варенье варим, а потом в баньку пойдем, на травах париться. Говорят, после такой бани десять лет с плеч долой.
Элеонора, услышав про «десять лет с плеч», не выдержала. Она подошла к забору.
— И что, правда помогает? — с напускным безразличием спросила она.
— А вы посмотрите на бабу Настю, — Марья кивнула на семидесятилетнюю соседку, которая после легкого макияжа и в нарядном платке выглядела бодрой и статной. — Ей скоро восемьдесят, а она еще на танцы бегает. Всё наши травы да деревенские секреты. А ваши кремы городские — это так, штукатурка. До первого дождя.
Степан смотрел на жену, которая командовала «парадом», и в его душе росло странное чувство. Он всегда считал Элеонору верхом изящества, но сейчас, на фоне пышущих здоровьем и какой-то первобытной энергией деревенских женщин, она выглядела... искусственной. Как пластиковая роза в саду настоящих цветов.
— Степан! — капризно крикнула Элеонора. — Вы же обещали мне помочь с интернетом, у меня роутер не работает!
Степан дернулся, привычно желая услужить, но Марья, не глядя на него, бросила:
— Иди-иди, Степа. Помоги. Там ведь дело тонкое, интеллектуальное. Не то что у нас — варенье да песни.
Степан пошел, но ноги его будто налились свинцом. Весь час, пока он возился с проводами в душном доме Элеоноры, он слышал из-за забора звонкий смех Марьи и дивные ароматы клубники. Элеонора раздражала его своими жалобами на «медленный сервис» и «несносную жару».
А вечером разразилась та самая обещанная гроза.
Марья знала, что у Элеоноры в подвале хранятся её «сокровища» — дорогие дизайнерские платья и меха, которые она привезла «выгуливать», но побоялась держать в сырых комнатах. И Марья знала, что дренажная система у соседки забита старой листвой.
Когда небо разверзлось и на землю обрушились потоки воды, Степан сидел дома, глядя в окно.
— Маша, глянь, у соседки-то двор заливает! — вскочил он. — Надо помочь, там же в подвал потечет!
— Ну так иди, Степа, — спокойно ответила Марья, попивая чай. — Ты же у нас рыцарь. Только надеть не забудь плащ, а то простудишься.
Степан выскочил под ливень. Через десять минут он вернулся, промокший до нитки и злой.
— Не пускает! Кричит, что сама справится, а сама в истерике бьется. У неё там платья внизу, говорит, стоят как наш трактор!
Марья неторопливо встала.
— Как наш трактор, говоришь? Ну, это непорядок. Пойдем, Степушка, спасать столичную роскошь. Покажем, на что деревенская смекалка способна.
Она накинула на плечи брезентовый плащ и вышла в ночь, зная: именно сейчас Степан увидит разницу между той, кто умеет только капризничать, и той, кто держит на своих плечах целый мир. И это будет началом конца «глянцевой» сказки.
Гроза над Ольховкой бушевала не на шутку. Небо раскалывалось от молний, освещая двор мертвенно-бледным светом, а потоки воды превратили дорожки в грязные ручьи. Степан, борясь с ветром, пытался прочистить сливную канаву, но вода прибывала быстрее.
Марья вошла в дом Элеоноры без стука. Внутри царил хаос. Роскошная гостиная, обычно пахнущая дорогими свечами, теперь была наполнена запахом сырости и паники. Элеонора, с растрепанными волосами и размазанной по лицу тушью, металась по комнате. Её шелковый халат промок насквозь и лип к телу, открывая взгляду то, что она обычно скрывала корректирующим бельем — дряблую кожу и неуклюжесть движений.
— Мой сундук! Мои платья! Степан, скорее в подвал! — визжала она, не замечая Марьи.
Степан, весь в грязи, ввалился в дом.
— Там воды по колено уже, Элеонора Игоревна! Насос нужен, руками не вычерпать!
— Так сделайте что-нибудь! Вы же мужчина! Вы же обещали! — она почти сорвалась на истерику, и в её голосе не осталось ни капли того чарующего томления, которое так дурманило Степана. Это был голос капризного ребенка, привыкшего требовать.
Марья спокойно шагнула вперед.
— Спокойно, — властно сказала она. — Степа, бери в сарае помпу, я её на прошлой неделе смазала. Подключай к генератору. А вы, милочка, прекратите орать. От крика вода не уйдет.
Элеонора замерла, глядя на Марью. Та выглядела невероятно внушительно в своем брезентовом плаще, с собранными в тугой узел волосами. Гроза будто давала Марье силу, в то время как Элеонору она превращала в жалкую тень.
Пока Степан возился с насосом, Марья спустилась в подвал. Вода действительно подступала к сундукам. Элеонора семенила следом, причитая о стоимости каждой вещи.
— Это же «Валентино»! Это эксклюзив! Вы понимаете, что это стоит больше, чем весь ваш дом? — она схватила один из намокших чехлов.
Марья хмыкнула, подхватывая тяжелый край сундука.
— Вещи — это просто тряпки, Элеонора. Они греют тело, но не душу. А вот если вы сейчас подхватите воспаление легких, ваши тряпки вам не помогут.
В этот момент насос затарахтел, и вода начала медленно уходить. Степан зашел в подвал, вытирая пот и мазут с лица. Он увидел, как Элеонора, забыв о благодарности, яростно вытряхивает из чехла платье, украшенное перьями. Перья намокли, слиплись и выглядели как дохлая птица.
— Посмотрите! — кричала она Степану. — Посмотрите, что стало с моими вещами из-за вашей нерасторопности! Вы должны были проверить стоки еще вчера!
Степан замер. Он стоял перед ней — человек, который все свои выходные потратил на её капризы, который чинил ей краны и косил траву, не взяв ни копейки. И теперь он видел перед собой не «хрупкую леди», а разгневанную хозяйку, отчитывающую нерадивого слугу.
— Я... я старался, — глухо произнес Степан.
— Старался он! Да вы тут все ленивые и бестолковые! Только и умеете, что в навозе ковыряться! — Элеонора в запале отбросила мокрое платье, и оно шлепнулось прямо в грязную лужу у ног Степана.
Марья подошла к мужу и положила руку ему на плечо. Её прикосновение было теплым и твердым.
— Пойдем домой, Степа. Тут мы закончили. Насос работает, вещи спасать поздно, да и не наше это дело — за чужим хламом присматривать.
Степан посмотрел на Элеонору. Без макияжа, со злым, перекошенным лицом, она казалась ему почти безобразной. Вся её «столичная роскошь» смылась вместе с дождевой водой. Он вдруг ясно увидел фальшь каждого её жеста, каждого слова, которым она заманивала его в свои сети. Она не видела в нем мужчину — она видела в нем бесплатную рабочую силу, приправленную дешевой лестью.
— Простите, Элеонора Игоревна, — тихо сказал Степан. — Больше я вас не побеспокою.
Они вышли под затихающий дождь. Воздух был чистым и пах озоном. Дома Марья не стала устраивать допрос. Она затопила баню — ту самую, о которой говорила днем.
— Иди, Степа, смой с себя эту грязь, — мягко сказала она. — И внешнюю, и внутреннюю.
Когда Степан вышел из бани, обновленный и притихший, на столе его ждал ужин. Марья сидела напротив в своем новом изумрудном платье. Она не выглядела усталой. В свете лампы её лицо казалось молодым и сияющим.
— Маша, — начал он, глядя в тарелку. — Я ведь... я как дурак последний. Думал, там сказка. Думал, она особенная.
— Все мы люди, Степа, — ответила Марья, присаживаясь рядом. — И сказки у всех разные. Только одни сказки на бумаге нарисованы и от дождя размокают, а другие — в земле корнями держатся.
— Ты у меня... золотая, — он протянул руку и накрыл её ладонь своей. — Как я мог не видеть? Ты же за эти дни будто расцвела.
— Я просто вспомнила, кто я есть, Степа. Я не просто твоя жена и хозяйка. Я женщина. И мне тоже хочется, чтобы на меня смотрели с восхищением. Не за то, что я щи сварила, а за то, что я рядом.
Степан притянул её к себе, и в этом объятии было больше страсти и искренности, чем во всех кокетливых взглядах Элеоноры.
Однако Марья знала, что этого мало. Нужно было закрепить урок. Она знала, что на следующее утро Элеонора попытается «вернуть позиции», когда придет в себя и снова наложит грим. Но у Марьи был заготовлен финальный ход, который должен был окончательно разрушить миф о превосходстве дачницы.
Рано утром, когда солнце только коснулось верхушек ольхи, Марья собрала небольшую делегацию из деревенских. Она знала, что к Элеоноре должен приехать её «московский покровитель» — человек, на чьи деньги она содержала эту дачу и покупала свои наряды. Элеонора всегда хвасталась его высоким положением и богатством.
Марья дождалась, когда черный лакированный мерседес затормозит у соседского дома. Из него вышел грузный мужчина в дорогом костюме, явно недовольный долгой дорогой по разбитым лужам.
Элеонора выбежала на крыльцо. Она была снова «в образе» — идеальная прическа, безупречный макияж, шелковый костюм. Она щебетала, обнимая гостя, и бросала торжествующие взгляды на забор Марьи.
Но Марья уже шла к ним, неся в руках ту самую «спасенную» корзину, но теперь в ней лежало нечто иное.
— Доброе утро, соседи! — звонко крикнула она. — Элеонора Игоревна, вы вчера в спешке сундук-то забыли закрыть, когда насос ставили. Вот, Степан нашел вещь одну... Решил, что вам важно будет гостю показать.
Марья вытащила из корзины то самое платье с облезлыми перьями — грязное, вонючее, похожее на тряпку для пола. Но самое главное было не в платье. Сверху на нем лежал старый, потрепанный парик, который Элеонора использовала для создания объема своих «шикарных» волос, и который слетел с её полки во время потопа.
Мужчина в костюме брезгливо поморщился, глядя на это «богатство».
— Эля, что это за мусор? — холодно спросил он.
— Это... это не моё! Это они подбросили! — заголосила дачница, теряя самообладание.
— Как же не ваше? — невинно удивилась Марья. — Мы же видели, как вы его вчера сушили... вместе с остальной красотой. Вы не стесняйтесь, Аркадий Петрович (она заранее узнала его имя от почтальонши), Элеонора у нас дама экономная, всё в дом, всё в хозяйство. Даже старые перья в дело пускает.
Мужчина посмотрел на Элеонору другими глазами. Образ изысканной дивы начал трещать по швам под грузом деревенской правды и нелепого грязного платья в руках Марьи.
Марья развернулась и пошла к своему дому, где на крыльце стоял Степан. Он смотрел на эту сцену и впервые в жизни чувствовал не вожделение к соседке, а оглушительный, гомерический смех, который едва сдерживал. Он понял: вся эта роскошь — лишь декорация в дешевом театре. А настоящая жизнь — вот она, идет к нему по росе, в простом платье, с гордо поднятой головой.
Скандал за забором затихал под аккомпанемент хлопающих дверей. Аркадий Петрович, человек дела и ценитель четких форм, не выносил нелепости. Грязные перья и разоблаченный парик стали последней каплей в его и без того подпорченном настроении. Через час белый внедорожник и черный мерседес, подняв тучу пыли, скрылись за поворотом. Элеонора уезжала спешно, даже не заколотив ставни, будто убегала с места преступления.
В Ольховке воцарилась тишина, но это была не прежняя сонная одурь, а тишина после очистительной грозы.
Марья стояла на крыльце, вдыхая аромат прибитой дождем пыли. Степан подошел сзади, нерешительно остановился, а потом положил тяжелые руки ей на плечи. Он молчал долго, подбирая слова, которые в его простом мире обычно не произносились вслух.
— Маш, ты прости меня, — наконец выдавил он, уткнувшись носом в её макушку. — Бес попутал. Глядел на блеск, а золота под ногами не замечал. Думал, жизнь там, где духами пахнет, а жизнь-то — она там, где душа дышит.
Марья повернулась к нему, ласково коснувшись колючей щеки.
— Все мы, Степа, иногда на фантики заримся. Главное — вовремя понять, что внутри пустота. Ты иди, забор у соседки поправь, калитку запри. Уехала она, почитай, насовсем. Не вернется она сюда, где её настоящую увидели.
Степан послушно пошел к соседскому участку. Работал он быстро, но без прежнего рвения. Раньше он заглядывал в окна, надеясь поймать улыбку дачницы, а теперь старался даже не смотреть в ту сторону. Его тянуло назад, к своему крыльцу, где Марья затевала что-то необычное.
К вечеру Марья преобразила их собственный сад. Она вынесла на улицу старый граммофон, который пылился на чердаке, накрыла стол белоснежной скатертью и зажгла керосиновую лампу с уютным оранжевым абажуром. В центре стола красовалась огромная тарелка с молодой картошкой, щедро посыпанной укропом, и запотевший кувшин с домашним квасом.
Когда Степан вернулся, он замер. Из динамика лился старый вальс, а Марья, в своем изумрудном платье, медленно кружилась по траве, подпевая тихим, глубоким голосом.
— Маша, — выдохнул он. — Ты как из сказки.
— Нет, Степа, я из жизни, — улыбнулась она. — Потанцуешь со мной?
Они кружились под луной, два немолодых уже человека, заново открывающих друг друга. Степан чувствовал силу её рук, тепло тела и ту непоколебимую уверенность, которую может дать только женщина, знающая себе цену. Он вдруг понял, что за эти несколько дней Марья не просто «отбила» его — она спасла их обоих от медленного увядания в привычке.
На следующее утро деревня гудела. Бабы обсуждали позорный побег «красавицы», а мужики с уважением поглядывали на Степана, который теперь не отходил от жены ни на шаг. Марья же не почивала на лаврах. Она знала: преображение должно быть не разовой акцией, а новым образом жизни.
Она не вернулась к старым засаленным халатам. Теперь в её гардеробе появились простые, но ладные вещи из натуральных тканей. Она стала уделять время себе, собирая целебные травы не только для чая, но и для ванн, от которых кожа становилась мягкой и светящейся. И Степан изменился. Он вдруг начал замечать, что в доме нужно починить, не дожидаясь просьб, приносил Марье охапки полевых цветов и — самое главное — снова начал с ней разговаривать. Не о кормах и навозе, а о мечтах, о детях, о том, как красиво заходит солнце за лес.
Прошел месяц. В дом Элеоноры заехали новые жильцы — молодая семья с двумя детьми, простые и шумные. Ольховка приняла их легко.
Однажды вечером, когда Степан и Марья сидели на веранде, попивая чай из самовара, Степан вдруг сказал:
— А ведь я ей благодарен, Маш.
— Кому? Дачнице-то? — прищурилась Марья.
— Ей. Если б не она, я бы так и не узнал, какая у меня жена королева. Я бы так и думал, что жизнь — это просто работа до седьмого пота. А ты мне глаза открыла. Ты показала, что красота — она в труде, в верности и в том, как ты на этот мир смотришь.
Марья прислонилась к его плечу.
— Хитрость это всё, Степушка. Деревенская смекалка.
— Нет, Маша. Это любовь. Самая что ни на есть настоящая.
Они сидели в сумерках, слушая стрекот сверчков и далекий лай собак. Глянцевая жизнь Москвы казалась им чем-то далеким и нереальным, как сон, который забываешь сразу после пробуждения. Здесь же, в Ольховке, под вековыми липами, текла настоящая жизнь — густая, как мед, и крепкая, как земля, по которой они ходили.
Марья посмотрела на свои руки. Они по-прежнему были рабочими, со следами земли под ногтями, которые не вытравить никаким мылом. Но теперь она знала: эти руки умеют не только пахать, но и держать счастье. И это счастье она больше никуда не отпустит.
Через год Степан построил для Марьи новую оранжерею. Теперь она выращивала не только овощи, но и удивительные цветы, за которыми приезжали даже из города. А на месте старого забора, разделявшего их с «дачным» домом, они посадили кусты сирени. Теперь между соседями не было преград, но была живая изгородь, пахнущая весной и обновлением.
История про «роскошную дачницу» стала в Ольховке легендой. Её рассказывали молодым девкам как поучительную притчу о том, что не всё то золото, что блестит, и что настоящую любовь не купишь за столичный лоск. А Марья и Степан просто жили, каждый день доказывая друг другу, что их чувства — это не фальшивка, а самый ценный капитал, который только может быть у человека.
