За окном кружила январская поземка, заметая дворы и припаркованные машины. Шло восьмое января — тот самый день, когда праздник уже стоит поперек горла, а квартира напоминает поле боя после затяжной осады. В воздухе витал густой, липкий запах заветренного оливье и какой-то несвежей рыбы. Под ногами хрустели засохшие мандариновые корки и обрывки золотистой мишуры, которая, казалось, пролезла во все щели.
Я стояла у раковины, глядя на гору грязной посуды, где жирный налет на тарелках уже успел взяться коркой. Руки ломило от бесконечной готовки и уборки, голова гудела от работающего вполсилы телевизора, где в сотый раз крутили старые огоньки. Хотелось только одного: стащить с себя этот фартук, залезть под плед и чтобы тишина, как в открытом космосе.
Но в большой комнате продолжался банкет. Там восседали гости — родственники мужа во главе с его сестрой, золовкой Жанной. Из комнаты тянуло тяжелым духом перегара, муж Костя уже едва ворочал языком, подпевая телевизору, а Жанна командовала парадом.
— Ира! Ир, ну ты скоро там? — Жанна ввалилась в кухню, покачиваясь на высоких шпильках. В руках она держала тарелку с моим фирменным холодцом. — Ты посмотри на это! Он же дрожит как живой, совсем не застыл. Сэкономила на мясе, да? Перед моими друзьями стыдно, мы привыкли к нормальному столу. Ты вообще плохая хозяйка, Ир. Всё у тебя как-то по-бедному, без души. Даже мандарины кислые выбрала.
Я медленно выключила воду и повернулась к ней. Жанна — женщина сорок плюс, которая за всю жизнь не проработала и месяца, зато мастерски сидела на шее у матери-пенсионерки и периодически «залетала» к нам на праздники, чтобы отобедать на халяву. Она считала наглость своей главной добродетелью.
— Жанна, если тебе не нравится холодец, ты можешь пойти и сварить свой. У себя дома. Ой, забыла, у тебя же дома в холодильнике только мышь повесилась, — голос мой звучал пугающе спокойно.
— Ты как разговариваешь? — взвизгнула золовка, и на ее лице проступили красные пятна. — Костя! Ты слышишь, как эта твоя меня оскорбляет? Совсем берега попутала! Мы семья, мы к вам с добром, а она зубы скалит.
Из комнаты выплыл Костя. Мой муж, который за праздники не поднял ничего тяжелее рюмки. Эту квартиру я купила три года назад, впрягшись в ипотеку на пятнадцать лет. Я работала на двух работах, моталась по объектам, а он всё «искал себя» в творческих проектах, которые приносили одни убытки. Фактически он был в этом доме приживалкой, но гонора у него было на целый замок.
— Ир, ну реально, чего ты закусилась? — Костя икнул и попытался обнять меня за плечи, но я отстранилась. — Жанка — гость. Ты должна обслуживать гостей, Рождество же! Давай, метнись за новой нарезкой и коньяк обнови. И не хами сестре, она правду говорит: хозяйка ты так себе, вечно у тебя всё впопыхах.
Это была точка невозврата. Внутри будто лопнула тугая струна. Весь этот бессовестный балаган, это потребительство, этот вечный запах чужого перегара в моей ипотечной квартире — всё это вдруг стало невыносимым.
— Значит, так, — я сорвала с себя фартук и швырнула его прямо в жирную посуду. — Обслуживать я больше никого не буду. И нарезку «метать» тоже.
— Ты чего это? — Костя нахмурился, не понимая, что происходит.
— А того. Мой дом — мои правила. Тебе не нравится моя готовка, Жанна? Костя, тебе не нравится моя хозяйственность? Выход там. Прямо по коридору и налево.
— Ты что, выгоняешь нас в такой мороз? — Жанна вытаращила глаза. — Праздники же! Нас друзья ждут, мы еще караоке хотели!
— Караоке будете в метро петь, — я прошла в прихожую и распахнула входную дверь. Холодный воздух моментально ворвался в квартиру, сбивая застоявшийся запах оливье. — Пять минут на сборы. Кто не успел — его проблемы.
— Да ты не посмеешь! — закричал Костя, пытаясь закрыть дверь. — Я тут прописан!
— Ты тут зарегистрирован временно, по моей милости, дармоед. И эту регистрацию я аннулирую завтра же. А сегодня ты идешь провожать свою сестру до её общаги. Живо!
Я схватила шубу Жанны с вешалки и просто вышвырнула её на лестничную клетку. Следом полетели ботинки Кости и его дурацкая шапка с помпоном.
— Ты... ты... — Жанна задыхалась от возмущения, пытаясь поймать свою шубу. — Бессовестная! Мы на тебя в суд подадим!
— В суд подадите за невкусный холодец? — я сделала шаг вперед, и они оба инстинктивно попятились к выходу. — Если через две минуты вы не исчезнете, я вызываю полицию и говорю, что в квартиру ворвались грабители. Костя, тебя первого заберут, ты же лыка не вяжешь.
Муж, увидев мой взгляд, понял, что хаханьки закончились. Он быстро схватил свою куртку, что-то бормоча под нос про «стерву» и «истеричку», и выскочил в подъезд. Жанна, подхватив свои баулы с «гостинцами», которые она успела набить со стола, кинулась за ним.
Я захлопнула дверь и повернула ключ три раза. Громко, отчетливо. В подъезде еще слышались их крики и возмущенное причитание золовки, но мне было уже всё равно.
Я вернулась в кухню. Первым делом собрала все остатки еды — все эти заветренные нарезки, холодцы, салаты — и сгребла их в огромный черный пакет для мусора. Туда же отправились мандариновые корки и липкая мишура. Я вымыла пол с хлоркой, чтобы окончательно убить этот запах чужого присутствия.
Через час квартира преобразилась. Стало чисто, прохладно и, главное, тихо.
Я набрала себе ванну с морской солью, смывая с себя этот бесконечный праздник. Потом надела свежую пижаму, заварила себе крепкий чай с чабрецом и достала из заначки коробку дорогих конфет, которые прятала от Жанны.
Я сидела в тишине, пила чай и смотрела, как за окном танцует снег. В холодильнике было пусто, но это была самая прекрасная пустота в мире. Завтра я сменю замки и подам на развод. А сегодня... сегодня я просто буду наслаждаться тем, что я хозяйка своей жизни. И никакая приживалка больше не укажет мне на мой холодец.
Катарсис наступил незаметно. Я чувствовала себя так, будто сбросила с плеч мешок с цементом. Свобода пахла свежестью и морозным воздухом.
Вопрос к читателям: А вы бы смогли выставить наглых родственников мужа прямо в разгар праздников, или терпели бы до последнего, лишь бы не портить «атмосферу»? Кто в доме хозяин — тот, кто готовит, или тот, кто наглеет?