Анна Фёдоровна впервые за последние пять лет купила себе не тушь для ресниц, а тушь и подводку для глаз. И помаду. Не розовую, скромную, а алую, почти что кинематографическую. Она стояла перед зеркалом в ванной своей трёхкомнатной квартиры в спальном районе Москвы и неумело пыталась повторить то, что месяц назад ей показала девушка-визажист в магазине. Получалось кривовато. Линия подводки дрогнула, поползла вверх к виску. Анна Фёдоровна вздохнула, взяла ватный диск, смочила его мицеллярной водой (ещё одно новое слово в её лексиконе) и стёрла всё. Начинала заново.
Ей было шестьдесят два года. Возраст, когда, казалось бы, уже не до подводок и алых губ. Возраст внуков, дачи, вязания носков и тихих вечеров под сериалы. Но жизнь, эта насмешница, распорядилась иначе.
Пять лет назад от рака поджелудочной, стремительного и беспощадного, умер её муж, Владимир Сергеевич. Они прожили вместе тридцать восемь лет. Вырастили дочь Софию. Построили кооперативную квартиру, которую потом приватизировали. Прожили жизнь без особых страстей, но и без больших бурь. Как река, текущая по равнине: спокойно, предсказуемо. Его смерть стала первым настоящим штормом. Анна Фёдоровна выплыла. Вернее, её вытащила на берег дочь. София, тогда двадцатисемилетняя, только что защитившая кандидатскую по биохимии, бросила все силы на то, чтобы мать не сломалась. Переехала к ней на полгода, водила к психологу, заставляла выходить из дома, записала в клуб скандинавской ходьбы.
Анна Фёдоровна оправилась. Научилась жить одной. Научилась платить за квартиру через приложение, заказывать продукты с доставкой, отличать филей от лопатки. Жизнь вошла в новое, тихое русло. До того дня, как в библиотеке имени Некрасова, куда она ходила на лекции по истории искусства, к ней не подошёл Он.
Анатолий Петрович. Шестьдесят пять лет. Высокий, подтянутый, с седыми, но густыми волосами, зачёсанными назад, и внимательными карими глазами. Он представился историком-краеведом, пенсионером, пишущим книгу о московских дворах. Спросил, не знает ли она, где можно найти материалы по довоенной застройке их района. Разговорились. Оказалось, что он тоже овдовел три года назад. Что тоже любит Чайковского и раннего Высоцкого. Что ненавидит кинзу и обожает печёные яблоки.
Он был галантен. Носил не спортивные костюмы, как большинство мужчин его возраста в их районе, а брюки с заутюженными стрелками и рубашки с нагрудным карманом. Говорил тихо, вдумчиво, с лёгкой, ненавязчивой иронией. Смотрел на неё так, будто она была не пенсионеркой с морщинками у глаз, а той самой девушкой с портрета, который он когда-то видел в Третьяковке.
Анна Фёдоровна расцвела. Это было похоже на чудо. В декабре, в самый тёмный и холодный месяц, в её жизни вдруг наступила весна. Она снова стала замечать, как пахнет воздух после дождя, как красиво иней лежит на ветвях. Она купила новое пальто. Не практичное чёрное, а цвета морской волны. Стала слушать не радио «Вести», а джазовые композиции, которые любил Анатолий Петрович.
Они встречались три месяца. Ходили в театры на дневные спектакли (по пенсионному билету дешевле), в музеи по бесплатному третьему воскресенью, пили кофе в тихих кафе в центре. Он был идеален. Слишком идеален, как позже скажет София. Но тогда Анна Фёдоровна, опьянённая вниманием и нежностью, которую она уже и не надеялась испытать, не видела подвоха. Видела только его заботу. Как он подавал ей руку, выходя из автобуса. Как запоминал, что она любит в кофе две ложки сахара и молоко. Как принёс однажды сборник стихов Ахматовой, старинный, 1965 года издания, и сказал: «Это вам. Вы так на неё похожи. Такая же царственная грусть в глазах».
Через четыре месяца знакомства, сидя за столиком в кафе с видом на Патриаршие пруды, Анатолий Петрович взял её руку в свои и сказал:
— Анна Фёдоровна, я не молодой мальчишка, чтобы тянуть резину. Мы с вами взрослые, умные люди. Мы знаем, чего хотим от жизни. Я хочу провести остаток своих дней с вами. Будьте моей женой.
У неё перехватило дыхание. Она смотрела на его лицо, на искренний, как ей казалось, блеск в глазах, и чувствовала, как что-то тёплое и огромное распирает её изнутри. Счастье. Простое, немудрёное счастье второй попытки.
— Да, — прошептала она. — Да, Анатолий.
Он улыбнулся, поднёс её руку к губам и поцеловал тыльную сторону ладони. Старомодно, галантно. Как в кино, которое они смотрели на прошлой неделе.
София узнала о предложении в тот же вечер. Мать позвонила ей, и в её голосе звенела такая радость, такая девичья взволнованность, что София сначала подумала, что та выиграла в лотерею.
— Мам, успокойся, дыши. Что случилось?
— Софийка, дорогая… Он сделал мне предложение! Анатолий! Мы поженимся!
Тишина в трубке была красноречивее любых слов. София сидела в своей однокомнатной квартире в новом районе, только что приехав с работы из НИИ, и чувствовала, как по спине пробегает холодок. Не предчувствие. Скорее, здоровая доза скептицизма учёного, привыкшего проверять гипотезы.
— Мама… это так внезапно. Вы же всего четыре месяца знакомы.
— В нашем возрасте, дочка, четыре месяца — как четыре года в молодости. Мы уже не дети, нам терять нечего. Мы знаем цену времени.
— Знаете ли, — пробормотала София. — Мам, а ты… ты уверена? Ты хорошо его знаешь? Где он раньше работал? Есть ли у него дети? Какая у него квартира? Пенсия?
Вопросы сыпались, как из рога изобилия. София не могла остановиться. Она видела мать счастливой, и это пугало её ещё больше. Потому что счастье — хрупкая штука. Им так легко воспользоваться.
— София, что за тон? — обиделась Анна Фёдоровна. — Ты говоришь, как следователь. Анатолий Петрович — прекрасный человек. Интеллигент. Он историк. У него взрослый сын в Питере, архитектор. Квартира у него небольшая, однокомнатная, в Черемушках. Но он говорит, что после свадьбы продаст её и вложит деньги в наше общее будущее. Мы будем жить в твоей… в моей квартире. Она же просторнее. А на вырученные деньги сделаем ремонт. Или купим машину. Он хочет научиться водить, чтобы возить меня на дачу.
Каждый новый факт, который выдавала мать, лишь усиливал тревогу Софии. «Вложит в наше общее будущее». Продаст однокомнатную в Черемушках — районе не самом престижном, но квартиры там стоят денег. И переедет в трёхкомнатную в более хорошем районе. Материна квартира была её главным активом, подушкой безопасности. Отец, умирая, взял с дочери слово, что она не даст матери в обиду, особенно в финансовом плане. Владимир Сергеевич был инженером, человеком практичным.
— Мама, послушай меня, — старалась говорить мягко София. — Я не против твоего счастья. Папа тоже не был бы против. Но давай не будем торопиться. Познакомь меня с ним. Нормально, не на бегу. Пригласи в гости. Я хочу его увидеть, поговорить.
— Конечно! — легко согласилась Анна Фёдоровна. — Он очень хочет с тобой познакомиться. Говорит, у него тоже есть дочь, но она с мужем в Германии живёт, редко приезжает. Он скучает по семейному теплу.
Встреча была назначена на следующую субботу. Анна Фёдоровна три дня готовилась: убирала, готовила фаршированную щуку (фирменное блюдо покойного мужа) и яблочный штрудель. Волновалась, как девочка.
Анатолий Петрович пришёл с букетом белых хризантем для Анны Фёдоровны и коробкой дорогого бельгийского шоколада для Софии. Был безупречен: в тёмно-синем джемпере поверх рубашки, брюки, туфли. Пахло дорогим одеколоном. Он легко вписался в обстановку, комплиментировал квартиру («Какие высокие потолки! Какая лепнина! Редкость для такого года постройки!»), хвалил щуку, шутил тонко и ненавязчиво.
София наблюдала. Молча, внимательно. Её учёный мозг фиксировал детали. Как он ловко направлял разговор, уводя его от личных тем. Как на вопрос о месте предыдущей работы ответил расплывчато: «В архивном деле, связанном с историей Москвы». Как, говоря о сыне-архитекторе, не назвал ни одной его реальной работы, ни одной компании. Как его глаза, тёплые и добрые, когда он смотрел на мать, становились холодными и оценивающими, когда он осматривал квартиру. Он изучал её. Не как будущий дом, а как актив.
За десертом София решила атаковать.
— Анатолий Петрович, мама говорит, вы планируете продать свою квартиру?
— Да, конечно, — он улыбнулся, отламывая кусочек штруделя. — Однокомнатная клетушка для двоих — теснота. А здесь раздолье. Да и район лучше. Ближе к центру, к культуре. Мы с Аней любим театры.
— А куда планируете вложить вырученные средства? — спросила София, делая вид, что интересуется чисто практической стороной. — Ремонт тут и правда нужен. Счётчики, проводка…
— Обязательно обсудим с Аней, — плавно парировал он. — Может, и ремонт, а может, машину купим. Или часть отложим на путешествия. Хочу свозить Анну Фёдоровну в Италию. В Рим. Она так мечтает увидеть Колизей.
Анна Фёдоровна покраснела от удовольствия. Она и правда как-то обмолвилась при нём, что всегда мечтала о Риме.
— Это очень щедро с вашей стороны, — сказала София, и в её голосе зазвучали стальные нотки. — Но, знаете, я бы рекомендовала составить брачный договор. Чисто формально. Чтобы всё было прозрачно. И с продажей квартиры тоже не торопиться. Рынок сейчас нестабильный.
Наступила короткая, но очень густая пауза. Анатолий Петрович перестал жевать. Его лицо на мгновение стало каменным. Потом он снова улыбнулся, но улыбка не дотянула до глаз.
— Брачный договор? — мягко рассмеялся он. — София Владимировна, мы же не олигархи какие-то. Мы — две одинокие души, нашедшие друг друга на склоне лет. Какие могут быть договоры? Это же не романтично. И не по-человечески. Я предлагаю Анне Фёдоровне своё сердце и свою заботу. А вы мне — калькулятор.
— София! — воскликнула Анна Фёдоровна, сгорая от стыда. — Что ты говоришь! Извинись!
— Ничего извиняться, мама, — холодно сказала София, не отрывая взгляда от Анатолия Петровича. — Я забочусь о тебе. И о твоём благополучии. Финансовом в том числе. Папа оставил тебе эту квартиру. Это твоя крепость.
— И я не собираюсь её штурмовать, — тихо, но твёрдо сказал Анатолий Петрович. Он положил свою руку на руку Анны Фёдоровны. — Дорогая, я понимаю тревогу твоей дочери. Она любит тебя. Но, поверь, мои намерения чисты. Я просто хочу быть с тобой. А всё остальное — суета.
Его тон, полный достоинства и лёгкой укоризны, сработал безотказно. Анна Фёдоровна почувствовала себя виноватой за дочь и ещё больше привязалась к жениху. Он такой благородный! Её так защищает!
После его ухода разразилась ссора. Самая крупная за последние годы.
— Как ты могла! — плакала Анна Фёдоровна. — Унизить его так! Брачный договор! Да он теперь думает, что мы его за жулика принимаем!
— А ты уверена, что он не жулик? — жёстко спросила София. — Мама, включи голову! Вы знаете друг друга пять минут! Он лезет в твой дом, собирается продавать свою квартиру (если она у него вообще есть!), и всё это — без каких-либо гарантий! Это классическая схема, мама! Мошенничество на доверии одиноких пожилых женщин! Я читала статьи!
— Ты читала статьи! — закричала Анна Фёдоровна, топая ногой. Для неё это было неслыханно. — А я чувствую сердцем! Он хороший человек! Он не такой, как все! Он ценит меня! А ты… ты просто завидуешь! У тебя самой личная жизнь не складывается, вот ты и злишься, что у меня получилось!
Это было жестоко и несправедливо. София отшатнулась, словно её ударили. Да, у неё не было постоянного мужчины. Она была поглощена работой, наукой. Но она не завидовала матери. Она боялась за неё.
— Мама… — голос её дрогнул. — Я люблю тебя. Я не хочу, чтобы тебе было больно.
— Тогда поддержи меня! — умоляюще сказала Анна Фёдоровна. — Пожалуйста. Я так хочу быть счастливой. Хотя бы ещё раз.
София увидела в её глазах ту самую «царственную грусть», о которой говорил Анатолий. Грусть одиночества. Отчаяние человека, который уже смирился с тем, что лучшие годы позади, и вдруг увидел шанс. Шанс, который слишком хорош, чтобы быть правдой.
Она не сдалась. Но изменила тактику. Крики и обвинения не работали. Нужны были факты.
София пошла в наступление тихо, как настоящий исследователь. Она начала с малого. Попросила коллегу-юриста сделать запрос в Росреестр о квартире в Черемушках по тому адресу, который назвал Анатолий. Ответ пришёл через три дня. Квартира действительно была зарегистрирована на Анатолия Петровича Зайцева. Однокомнатная, 32 кв. м. Но… была обременена. На ней висел ипотечный кредит, взятый два года назад. И сумма долга была почти равна стоимости квартиры. Продать её и что-то выручить было практически невозможно.
Следующий шаг. Она залезла в открытые базы данных, нашла упоминания о «историке-краеведе Анатолии Зайцеве». Их было немного. Парочка статей в малотиражных газетах десятилетней давности. Никаких упоминаний о книге, о серьёзной научной работе. Зато в одной из баз данных по арбитражным делам она нашла его имя. Анатолий Петрович Зайцев фигурировал как ответчик в деле о невыполнении договорных обязательств пять лет назад. Он числился индивидуальным предпринимателем, занимавшимся «консультационными услугами». Дело было проиграно, с него взыскали крупную сумму.
София почувствовала, как холодок в спине превращается в ледяную глыбу. Она позвонила своему другу, работавшему в одном из банков.
— Сережа, есть возможность проверить кредитную историю человека?
— Нелегально — нет. Но если есть его паспортные данные и веская причина…
У Софии не было паспортных данных. Но она знала, что мать, оформляя приглашение для регистрации брака, скорее всего, их записала. Она приехала к матери под предлогом помочь с выбором платья для загса. Пока Анна Фёдоровна копалась в шкафу, София быстро нашла на столе в гостиной блокнот, где мать делала пометки по поводу свадьбы. Там, между списком гостей и меню для кафе, были аккуратно выписаны серия и номер паспорта Анатолия Петровича, ИНН. София сфотографировала страницу на телефон.
Через два дня Сережа прислал краткий, но убийственный ответ: «КИ испорчена полностью. Несколько просрочек по кредитам, в том числе крупным. Текущие долги. Банкротом не признавался, но близко к тому. Не клиент, а головная боль».
Теперь у неё было достаточно, чтобы посеять серьёзные сомнения. Но не достаточно для неопровержимого доказательства злого умысла. Он мог быть просто неудачником, бедствующим интеллигентом, который влюбился по-настоящему. Но инстинкты Софии кричали, что нет. Всё было слишком гладко, слишком подстроено.
Она устроила ещё одну встречу. На нейтральной территории, в кафе. Только она и Анатолий Петрович.
— Я знаю про вашу квартиру, — начала она без предисловий, глядя ему прямо в глаза. — Про ипотеку. Знаю про ваши долги и испорченную кредитную историю.
Он не ожидал такого. Сначала он просто остолбенел. Потом его лицо исказила гримаса — то ли злости, то ли страха. Но он быстро взял себя в руки.
— София Владимировна… это… это недоразумение. Да, у меня были финансовые трудности. После смерти жены… лечение было дорогое. Я вложился в один проект, он прогорел. Жизнь, знаете ли. Но сейчас всё налаживается. Книгу вот почти дописал, издательство заинтересовалось…
— Какое издательство? — резко спросила София.
— «Московский летописец», — выпалил он, но глаза его бегали.
София тут же загуглила. Такого издательства не существовало.
— Ипотека на квартире почти равна её стоимости, — продолжила она, не отрывая взгляда. — Продать вы её не сможете. А переехать в мамину квартиру — сможете. И что потом? Оформите её в совместную собственность? А потом, в случае чего, отсудите половину? Или убедите маму взять кредит под залог квартиры, чтобы «вложить в общее дело»? Классика жанра, Анатолий Петрович.
Он побледнел. Пальцы, державшие чашку кофе, побелели.
— Вы… вы оскорбляете меня, — прошипел он. — И оскорбляете вашу мать, предполагая, что она настолько глупа. Она умная, тонкая женщина. Она чувствует фальшь. А вы… вы просто не хотите отпускать её. Боитесь остаться одна. Это ваши проблемы, а не наши.
Он встал, откинув стул.
— Передайте Анне Фёдоровне, что я её люблю. И что наша свадьба состоится. С вашего благословения или без. А ваши инсинуации я ей передам. Посмотрим, кому она поверит: любимой дочери, которая видит во всём подвох, или мужчине, который дарит ей радость.
Он ушёл, оставив недопитый кофе и Софию с трясущимися от ярости руками. Он был хорош. Очень хорош. Он играл на чувстве вины матери, на её желании быть нужной, любимой.
София поехала к матери. Выложила всё. Распечатки из Росреестра, информацию о долгах, о несуществующем издательстве. Анна Фёдоровна слушала молча, сидя на краю дивана. Лицо её было каменным.
— Ты следила за ним? — тихо спросила она.
— Мама, я пыталась защитить тебя!
— Ты вторгалась в его частную жизнь! Это низко! У каждого могут быть трудности! Он мне сам всё рассказывал! Про неудачный бизнес, про больную жену! Он не скрывал!
— Но скрыл масштабы! И скрыл, что от твоей квартиры он хочет сделать свою кормушку!
— Хватит! — крикнула Анна Фёдоровна. — Я всё решила. Я выхожу за него замуж. И если ты не можешь быть счастлива за меня, то… то не приходи на свадьбу.
Это был ультиматум. Нож в сердце. София поняла, что проиграла. Разум проиграл чувствам. Факты — красивой сказке. Она ушла, хлопнув дверью. Но не сдалась. Она знала, что свадьба назначена через три недели. У неё ещё было время найти что-то такое, что не позволит матери закрыть глаза. Что-то неопровержимое.
Свадьба была скромной, по меркам молодых, но роскошной для их круга. Анна Фёдоровна настояла на небольшом банкете в кафе недалеко от загса. Пригласила двадцать человек: своих подруг по хору и скандинавской ходьбе, пару родственников, коллег Анатолия Петровича (двух таких же немолодых, подтянутых мужчин, которые представились «соратниками по краеведению»). Софии она, конечно, позвонила в последний момент, сказала, что та всё ещё желанный гость. Гордость не позволила Софии отказаться. Она пришла. Одна. В строгом чёрном платье, которое больше походило на траурное.
Анна Фёдоровна сияла. Она была в кремовом кружевном костюме, с небольшой шляпкой с вуалью. Выглядела на десять лет моложе. Анатолий Петрович рядом с ней был воплощением элегантности и благородства. Он не сводил с неё влюблённых глаз, всё время держал за руку. Гости умилялись. «Какая пара!», «Поздравляем, Анечка, нашла своё счастье!», «Молодцы, не сдались!».
София сидела в углу зала, пила тёплое шампанское и наблюдала. Её взгляд был холодным и острым, как скальпель. Она заметила, как «соратники» Анатолия, выпив, стали громче смеяться, шутить похабные шутки, не совсем уместные для такого события. Заметила, как один из них, толстый, лысый, всё время поглядывал на часы, будто куда-то торопился. Заметила, как Анатолий Петрович, отойдя в сторонку поговорить с ними, перестал изображать влюблённого жениха, лицо его стало озабоченным и суровым. Они о ч-то спорили, жестикулировали.
Что-то было не так. Очень не так.
После того как молодожёнов обсыпали монетками и конфетти, начался банкет. Анатолий Петрович произнёс красивый тост о поздней любви, о втором шансе, который даёт жизнь. Все плакали. Даже скептически настроенные подруги Анны Фёдоровна утирали слёзы. София сидела, как изваяние.
Потом Анатолий Петрович объявил, что у них с Аней есть сюрприз для гостей. Они подготовили небольшой фильм-презентацию о том, как познакомились. На экране телевизора, стоявшего в углу зала, пошли фотографии: Анна в библиотеке, они вместе в парке, у памятника, в кафе. Под тихую, сентиментальную музыку.
И тут случилось то, что позже гости назовут «роковой ошибкой оператора», а София — провидением.
Презентация закончилась, но экран не погас. На нём на секунду мелькнул рабочий стол ноутбука, к которому был подключён телевизор. А потом автоматически запустился видеоплеер, открыв последний просматриваемый файл. Видимо, тот самый «оператор», один из друзей Анатолия, забыл закрыть программу.
На экране появилось лицо Анатолия Петровича. Но не то, умиротворённое и влюблённое, что было сейчас за столом. А другое — озабоченное, серьёзное. Он сидел в каком-то кабинете (позже София узнает, что это был кабинет нотариуса) и разговаривал с тем самым лысым «соратником». Камера, видимо, стояла скрытно, угол был странный, но звук был отличным.
— …главное — не торопиться, — говорил лысый. — После свадьбы обожди месяц-два. Освойся. Пусть она привыкнет, расслабится. Потом начинай потихоньку.
— Я знаю, знаю, — нетерпеливо сказал Анатолий. — Сначала — мелкие просьбы. «Аня, давай переоформим квартиру на двоих, чтобы мне не было обидно, что я чужак в твоём доме». Потом — «давай возьмём небольшой кредит под залог, я тут перспективный проект увидел». Она согласится. Она уже на крючке.
— А дочка? — спросил лысый. — Она, кажется, не лыком шита.
— Дочку я нейтрализую, — уверенно сказал Анатолий. — Мать на моей стороне. Она будет думать, что дочь ревнует, не хочет её счастья. А когда мы всё переоформим и получим кредит… ну, можно будет и «разочароваться» в семейной жизни. Развод, раздел имущества. Моя половина квартиры или половина от вырученного по кредиту — мне хватит, чтобы расплатиться с долгами и начать новую жизнь. Без этой стареющей дуры.
В зале повисла мёртвая тишина. Музыка, которая играла фоном, заглушала часть слов, но ключевые фразы — «переоформим квартиру», «кредит под залог», «стареющая дура» — прозвучали настолько чётко, что их невозможно было не расслышать.
Анна Фёдоровна сидела, превратившись в статую из соли. Её лицо было белым, как скатерть. Глаза, широко раскрытые, смотрели на экран, потом на Анатолия Петровича. В них не было ни слёз, ни гнева. Был шок. Полное, абсолютное непонимание.
Анатолий Петрович вскочил. Он был багровым от ярости и ужаса.
— Выключите! Это провокация! Монтаж! София! Это ты! — он закричал, тыча пальцем в Софию.
Но было поздно. Все всё поняли. Подруги Анны Фёдоровны смотрели на него с омерзением. Лысый «соратник» пытался выдернуть шнур из телевизора, но запутался.
София медленно поднялась. Она не планировала такого. Это был случайный подарок судьбы. Но она не стала его отвергать.
— Это не монтаж, Анатолий Петрович, — сказала она громко, чётко, чтобы слышали все. — Это ваши планы на мою мать. На её квартиру. На её доверие. Вы не историк. Вы — мошенник. И ваш «сын-архитектор», и «дочь в Германии», и «книга» — всё это ложь. У вас только долги и желание нажиться на одинокой женщине.
В зале поднялся шум. Возмущённые возгласы, крики. Кто-то из мужчин, родственник Анны Фёдоровны, встал и двинулся к Анатолию.
Анатолий Петрович понял, что игра проиграна. Полностью и бесповоротно. Он даже не посмотрел на Анну Фёдоровну. Он схватил со стола свою куртку и бросился к выходу, расталкивая гостей. За ним, пятясь и что-то бормоча, побежали его «соратники». Дверь захлопнулась.
В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипываниями одной из подруг. Все смотрели на Анну Фёдоровну.
Она сидела неподвижно. Потом медленно, очень медленно подняла руки и сняла с головы шляпку с вуалью. Положила её на стол. Потом сняла обручальное кольцо, которое ей надели час назад в загсе. Положила его рядом со шляпкой. Потом подняла на дочь глаза. В них была такая бездонная, вселенская боль, что София едва не расплакалась
