Катер ушёл, и я осталась одна.
Три месяца. Девяносто дней тишины. Именно за этим я сюда и приехала.
Маяк стоял на скалистом мысе – белая башня с красной полосой, рядом приземистый домик смотрителя. Ветер с моря пах солью и водорослями. Я подняла сумку и пошла к двери.
Внутри было чисто. Предыдущий смотритель съехал неделю назад, но всё выглядело так, будто он ушёл только утром. На столе – чашка, перевёрнутая вверх дном. На подоконнике – три засохших кактуса в глиняных горшках. В углу – печка-буржуйка с запасом дров.
Я поставила сумку на кровать и села.
Тишина.
Не та тишина, что бывает в московской квартире, когда выключаешь телевизор. Настоящая. Густая. Только ветер снаружи и далёкий крик чаек.
Два года я не могла написать ни строчки. Два года после развода, после того как Костя ушёл к своей аспирантке, после того как сын уехал в Питер и стал звонить раз в месяц. Три книги за десять лет. Последнюю дописала два года назад, и с тех пор – ничего. Пустой файл на экране, мигающий курсор и никаких слов.
Редактор сказала: «Нина, тебе нужно сменить обстановку. Радикально».
И я нашла это место. Остров в Белом море, маяк, который ещё работает. Контракт на три месяца – сентябрь, октябрь, ноябрь. Обязанности простые: следить за оборудованием, вести журнал, раз в неделю выходить на связь с береговой службой.
Мне было сорок четыре года, и я приехала сюда за тишиной.
Или убежать от неё. Я ещё не решила.
***
Вечером погас свет.
Генератор работал, лампа маяка крутилась как положено, но в домике стало темно. Я пошарила по стенам в поисках выключателя, потом вспомнила: в инструкции что-то было про запасные предохранители.
Свечи. Должны быть свечи.
Я открыла ящик стола и нашла их – толстые, хозяйственные, пахнущие парафином. А под ними лежала тетрадь. Обычная, в клетку, с потрёпанными краями.
На обложке – ничего. Я открыла первую страницу.
«День 1. Заступил на вахту. Тихо. Хорошо».
Почерк крупный, с сильным наклоном вправо. Буквы неровные, будто писал человек, который редко брал в руки ручку.
Я зажгла свечу и села читать.
Записи были короткими. «День 3. Проверил генератор. Чайки орут с утра». «День 7. Дождь. Не выходил». «День 12. Видел нерпу у восточных скал».
Обычный дневник смотрителя. Ничего особенного.
А потом – день пятнадцатый.
«День 15. Она снова приплыла».
Я перечитала. Она. Кто – она?
«День 18. Сидела на камнях до полудня. Смотрела на маяк».
«День 23. Оставил ей хлеб на камнях. Утром – забрала».
«День 27. Не приплывала три дня. Волновался».
«День 31. Вернулась. Лежала на том же месте. Кажется, узнаёт меня».
Я листала страницы. Записи про погоду, про генератор, про запасы продуктов – и между ними, как стежки на ткани, – про неё.
«День 45. Она ждала меня на берегу. Хлеб взяла из рук».
«День 78. Назвал её Марфой. Глупо, наверное. Но она откликается».
«День 134. Марфа болела. Лежала на боку, не двигалась. Я просидел рядом два часа. К вечеру уплыла».
Кто эта женщина? Почему приплывает? Откуда берёт хлеб из рук?
Я дочитала до конца тетради. Последняя запись – неделю назад.
«День 1095. Три года. Завтра уезжаю. Марфа была сегодня. Долго смотрела. Как будто знает».
Дальше – чистые страницы.
Я закрыла тетрадь. За окном выл ветер, свеча оплывала на блюдце. Кто такая Марфа? И почему человек, проживший здесь три года один, писал о ней с такой нежностью?
Я легла, но долго не могла уснуть. Всё думала про хлеб на камнях и женщину, которая приплывает.
***
Утром я вышла на скалы.
Было холодно, небо серое, море – тоже серое, только с белыми барашками волн. Я обошла маяк, спустилась по тропинке к воде. Берег здесь был пологий, валуны плоские, отполированные прибоем.
И тогда я её увидела.
На камнях, метрах в двадцати от воды, лежало что-то тёмное. Сначала я приняла это за обломок скалы. Потом заметила движение – голова повернулась в мою сторону.
Тюлениха.
Старая, в бурой шкуре, кое-где тронутой серыми пятнами. Она смотрела на меня круглыми чёрными глазами и не шевелилась.
Марфа.
Я стояла и смотрела на неё, а она – на меня. Не боялась. Не уплывала. Просто лежала и ждала.
«Она ждала меня на берегу».
Три года. Человек по имени Геннадий Рудов – я нашла его подпись в журнале оборудования – три года жил здесь один. И три года к нему приплывала эта тюлениха. Он кормил её хлебом, давал имя, сидел рядом, когда она болела.
Она единственная, кто был рядом.
Я вернулась в дом. Нашла в шкафу хлеб – чёрствую буханку, привезённую с материка. Отломила кусок. Вышла обратно к скалам.
Тюлениха по-прежнему лежала на камне. Я положила хлеб на плоский валун у кромки воды. Отступила на несколько шагов.
Марфа смотрела.
Я ушла в дом.
Вечером, когда стемнело, я снова вышла к скалам. Хлеба на камне не было.
***
Так началась моя жизнь на маяке.
Каждое утро я проверяла оборудование, записывала показания приборов, выходила на связь по вторникам. Готовила себе нехитрую еду, читала книги, которые привезла с собой. Пыталась писать – открывала ноутбук, смотрела на пустой экран, закрывала.
И каждое утро выходила на скалы.
Марфа приплывала не всегда. Иногда её не было по два-три дня. Но потом она появлялась – тёмное тело на камнях, голова, повёрнутая к маяку. Ждала.
Я оставляла хлеб. Сначала – чёрствый, потом стала специально сушить. Читала в журнале Геннадия: «Свежий не берёт. Любит, когда подсохнет».
На пятый день Марфа подплыла ближе. Я сидела на камне, хлеб лежал рядом. Она вынырнула в трёх метрах, посмотрела на меня своими чёрными глазами. Я не шевелилась. Она ткнулась носом в хлеб, схватила и уплыла.
Я улыбнулась. Впервые за много дней.
По вечерам я читала журнал Геннадия. Не с начала, а вразброс – открывала на случайной странице, читала несколько записей. Он писал мало, но в этих коротких строчках проступала жизнь. Одинокая, тихая, размеренная.
«День 203. Шторм. Сижу у окна, смотрю на волны. Марфа не приплывала. Надеюсь, укрылась где-то».
«День 287. Сегодня пять лет, как Лида умерла. Вышел к морю. Марфа была рядом. Молчали вместе».
«День 412. Думал уехать. Потом вышел на скалы. Она ждала. Остался».
Пять лет, как Лида умерла. Значит, он приехал сюда вдовцом. Через два года после смерти жены – на маяк, в тишину, к морю. Как я после развода. Только я сбежала на три месяца, а он – на три года.
И нашёл здесь Марфу. Или она нашла его.
***
На четырнадцатый день я дочитала журнал до конца.
Последние страницы были пустыми. Но между ними, вложенный как закладка, лежал листок. Я развернула его.
«Тому, кто придёт после меня.
Меня зовут Геннадий. Три года я жил на этом маяке. Один – если не считать Марфу.
Ей лет пятнадцать, может больше. Старая уже. Приплывает к восточным скалам – там, где плоские камни. Любит хлеб. Подсушенный, не свежий.
Я уезжаю не потому, что надоело. Просто пора. Дочка Лиды от первого брака написала – болеет, нужна помощь. Я не мог отказать.
Но Марфа останется.
Она привыкла, что её ждут. Привыкла к хлебу на камнях. Если ты будешь выходить к ней – она вернётся. Если нет – уплывёт навсегда.
Позаботься о ней. Она единственная, кто ждал меня на берегу.
Г. Рудов».
Я сложила листок. Руки дрожали, хотя в комнате было тепло.
«Она единственная, кто ждал меня на берегу».
Эти слова были о тюленихе. Но звучали – о человеке.
Три года он жил здесь. Три года выходил к скалам, оставлял хлеб, сидел рядом с диким зверем. Не потому что нечем было заняться. Потому что ему нужен был кто-то, кто ждёт. Кто-то, ради кого вставать по утрам.
А ей нужен был кто-то, кто выходит к ней. Кто помнит. Кто оставляет хлеб.
Два одиночества нашли друг друга.
***
Я стала выходить к скалам каждый день. Даже в дождь, даже когда ветер валил с ног.
Марфа приплывала. Не всегда – иногда пропадала на неделю, и я ловила себя на том, что волнуюсь. Выходила на мыс, вглядывалась в серое море. А потом видела тёмную точку, плывущую к берегу, и что-то отпускало внутри.
Она узнавала меня. Я была в этом уверена. Подплывала ближе, чем в первые дни. Однажды взяла хлеб почти из рук – я положила кусок на край камня, а она схватила его, едва я убрала пальцы.
Я разговаривала с ней. Вслух. Рассказывала про Москву, про сына, который не звонит, про книгу, которую не могу написать. Марфа слушала. Или не слушала – просто лежала рядом, грела бока на скупом северном солнце.
Мне было хорошо.
На двадцать первый день я поняла.
Сидела на скалах, смотрела, как Марфа жуёт хлеб, и вдруг подумалось: это не про тюленя. Это про одиночество, которое кормишь хлебом.
Геннадий кормил своё одиночество три года. Давал ему имя, заботился, ждал, когда оно вернётся. И оно – возвращалось. Каждый раз, когда он выходил на скалы.
А теперь кормлю я.
И может быть – в этом нет ничего плохого. Может быть, так и нужно. Не бороться с одиночеством, не бежать от него. А выходить к нему каждое утро, оставлять хлеб на камнях и ждать.
Оно вернётся. Привыкнет. Станет своим.
Марфа подняла голову и посмотрела на меня. Чёрные глаза, влажные и круглые. Немолодой зверь на древних скалах.
– Спасибо, – сказала я.
Она моргнула. Может, поняла. А может, просто попала соль в глаза.
***
На тридцатый день я открыла ноутбук.
Экран засветился. Пустой документ, мигающий курсор. Как и раньше. Но теперь я знала, что написать.
«На этом маяке жил человек, который кормил хлебом одиночество».
Первая строчка. За два года – первая строчка.
Я писала до вечера. Потом вышла на скалы.
Марфа лежала на своём камне. Ждала. Я положила хлеб, села рядом.
– Получится, – сказала я ей. Или себе. – Теперь – получится.
Ветер нёс запах соли. Маяк за спиной горел ровным светом. Где-то далеко, на материке, была моя прежняя жизнь – пустая квартира, молчащий телефон, непозвонивший сын.
А здесь были скалы, море и старая тюлениха, которая ждала.
Этого было достаточно.
***
Я дописала книгу в конце ноября.
Последнюю страницу – в день, когда пришёл катер, чтобы забрать меня на материк.
Сборы были недолгими. Вещи, ноутбук, несколько книг. Я обошла домик, проверила всё по списку для следующего смотрителя.
Журнал Геннадия оставила в ящике стола. Туда же положила свою тетрадь – я начала вести записи на второй неделе. И записку.
«Тому, кто придёт после меня.
Её зовут Марфа. Любит подсушенный хлеб. Приплывает к восточным скалам.
Позаботься о ней. Это важно».
Перед тем как уйти к катеру, я спустилась к воде.
Марфа лежала на камнях. Смотрела на меня.
Я положила последний кусок хлеба. Присела на корточки.
– Я вернусь, – сказала я. – Весной. На следующий сезон.
Она моргнула.
Я поднялась. Пошла к катеру. На полпути обернулась.
Тёмное тело на скалах. Голова, повёрнутая к маяку. Одиночество, которое ждёт.
Моё одиночество. Теперь – моё.
И – его. Человека по имени Геннадий, который три года выходил на эти скалы.
И того, кто придёт после меня.
Мы передаём друг другу не маяк. Мы передаём заботу о живом существе, которое ждёт.
Я улыбнулась. Подняла руку. Марфа, конечно, не могла помахать в ответ.
Но мне показалось – она кивнула.
Катер отчалил. Маяк уменьшался за кормой – белая башня с красной полосой. Потом превратился в точку. Потом исчез.
Но я знала: Марфа всё ещё лежит на камнях.
Ждёт.