— Не изменяй, — сказал однажды дедушка своему внуку. — Жену люби и береги, а если предашь — беда страшная в дом придет, как незваный гость...
Михаилу тогда было тридцать два. Сильный, шумный, с руками, которые привыкли всё решать быстро и навсегда.
Работа, друзья, вино по пятницам, новая шуба жене к Новому году — жизнь казалась прочной, как хороший кирпичный дом.
Звали её Нина. Маленькая, с тонкими запястьями и привычкой кусать нижнюю губу, когда нервничала. Они поженились по любви, быстро и без долгих раздумий.
Первое время всё было правильно: смех до слёз, общие планы, запах её волос на подушке. Михаил думал, что так и будет всегда.
А потом появилась та женщина. Не совсем красавица даже, просто удобная. С ней можно было поговорить о работе, о машинах, о том, как всё достало, и она понимала. Нина такого не умела — а затем начала молчать или плакать, когда он приходил за полночь в чужом запахе.
— Один раз, — думал он. — Просто разрядка. Никто не узнает.
Думал: — Я же всё равно её люблю. Это разные вещи.
Первое время правда никто не знал. Только Нина стала тише... Готовила, стирала, спрашивала «Как дела?» ровным голосом, в котором уже не было месту тепла и искренности.
Михаилу поначалу это даже нравилось — меньше вопросов, меньше сцен и разборок.
Потом Нина забеременела. Он обрадовался по-настоящему, впервые за год почувствовал что-то похожее на стыд. Решил: завяжу! Совсем!
Та женщина обиделась, наговорила гадостей, исчезла из его жизни почти без следов.
Но не так получилось, как Михаил думал. Судьба уже всё решилапо-другому.
Ребёнок не родился. На пятом месяце Нина потеряла его прямо дома, ночью. Ее белое, встревоженное лицо, скорая, врачи, голос которых звучит быстро и безжалостно, все это Михаил не забудет никогда.
Он сстоял в коридоре, держал в руках её мокрую ночнушку и впервые в жизни не знал, что делать с руками.
После этого она долго молчала. Совсем. Иногда смотрела на него — долго, внимательно, как будто запоминала. Потом отводила взгляд.
А потом началось...
Сначала мелочь: в доме запахло гарью, хотя ничего не горело. Потом замыкало проводку, хотя электрик, проверявший всё, только руками разводил. Потом лопнула труба в подвале, затопило станки — половина заказов сорвалась.
Михаил злился, матерился, ремонтировал, брал кредиты. Думал — невезение.
Потом сгорел дом.
Ночью, быстро, как будто кто-то специально поджёг. Пожарные сказали — короткое замыкание.
Михаил стоял в трусах и тапках на снегу, смотрел, как горит крыша, на которой он сам когда-то черепицу укладывал. Нина сидела в машине скорой, завёрнутая в одеяло, и не плакала. Просто смотрела на огонь пустыми глазами.
Бизнес ушел не сразу. Он уходил долго, мучительно. Заказчики уходили, поставщики требовали предоплату, кредиты накапливались.
Михаил продал гараж, потом машину, потом станки по кускам. Остался только старый «Москвич», на котором возил Нину в больницу, когда у неё начались какие-то непонятные приступы.
Она болела всё сильнее. Сначала суставы, потом сердце, потом вообще непонятно что — врачи разводили руками. Она почти не вставала. Говорить перестала где-то на четвёртый год после пожара. Просто лежала, смотрела в потолок или на него — когда он рядом сидел.
Он ухаживал. Кормил с ложки, мыл, переворачивал, любил. Руки стали грубыми, спина болела постоянно. Иногда он плакал — тихо, в ванной, когда она спала. Никто не видел.
Девятнадцать лет. Целых девятнадцать лет.
Он не считал. Просто знал: девятнадцатая зима, девятнадцатое лето, девятнадцатая весна, когда она не вставала и не говорила.
В последнюю свою ночь она вдруг повернула голову.
Глаза были ясные, как будто кто-то внутри на мгновение открыл окно и впустил свет разума.
Она долго смотрела на него. Он замер, боялся дышать.
Потом тихо, с трудом, но очень чётко сказала:
— Я давно тебя простила, Миша…
Голос был слабый, но чистый, как будто она всю жизнь держала эту фразу внутри себя, и наконец смогла отпустить.
Он хотел что-то ответить, но горло сжалось. Только кивнул — резко, много раз.
Она улыбнулась — чуть-чуть, уголком губ.
И закрыла глаза.
Утром он продолжал сидеть возле кровати. В руках держал её ладонь — уже холодную. За окном шёл снег. Обычный, спокойный, январский.
Он не знал, что теперь ему делать.
А в коридоре на вешалке всё ещё висела её старая синяя куртка, в которой она когда-то встречала его с работы...
Он не решался её снять.
Боялся, что тогда всё окончательно кончится.
А ведь предепреждал дедушка, вспоминал Михаил: — Не изменяй жене. Если взял в жены, тогда береги и люби, а если предашь — беда в дом придет, как незваный гость.
Так и случилось...