Пятьдесят тысяч за куртку. Я смотрела на фотографию в соцсетях Олеси и не могла оторваться. Та самая куртка, которую я видела в витрине дорогого магазина в центре. Ботинки. Сумка. Рестораны с ценником выше среднего.
Двести тысяч рублей, которые я дала ей три месяца назад "на срочную операцию маме", превратились в её шопинг.
А меня подруга заблокировала.
А три месяца назад она сидела у меня на кухне и плакала.
Настоящие слёзы, я же видела. Руки тряслись, когда она брала чашку с чаем.
— Катюш, мне так стыдно просить, но выбора нет, — говорила она тогда. — Маме нужна операция, врач сказал — срочно, иначе могут быть осложнения. А у меня денег нет, зарплату только через две недели дадут, но там копейки, ты же знаешь.
Знала. Олеся работала HR-специалистом в небольшой компании по производству упаковки, получала немного. Мы дружили восемь лет — со студенчества. Вместе снимали комнату, вместе праздновали дни рождения, вместе переживали расставания.
Она была той, кто сидел со мной ночами, когда я разводилась с мужем. Той, кто помог вывезти вещи из квартиры, которую мы делили с бывшим. Квартира была его, записана на родителей, мне после развода ничего не полагалось. Пришлось искать съёмное жильё, начинать заново.
Олеся тогда была рядом.
Поэтому когда она попросила денег, я даже не задумалась.
— Сколько нужно?
— Двести тысяч, — выдохнула она. — Я верну, честное слово. Через три месяца у меня квартальная премия будет, сразу всё отдам.
Я работала аудитором в фирме, получала прилично. Привыкла проверять цифры, искать несоответствия в отчётах. Но в дружбе ничего не проверяла — верила на слово.
Двести тысяч — это была почти вся моя заначка, которую я копила на первоначальный взнос по ипотеке. Но ведь это Олеся. Подруга. Почти сестра.
— Давай завтра дам, — сказала я.
— Спасибо, — она обняла меня так крепко, что её сердце колотилось у меня под ухом. — Ты спасаешь нас. Мама даже не знает, как я переживаю.
На следующий день я дала ей деньги. Расписку не взяла — показалось неловким. Это же не чужой человек, это Олеся.
Первые два месяца всё было нормально. Мы переписывались, созванивались. Олеся говорила, что операция прошла хорошо, мама восстанавливается. Я радовалась за неё.
В начале третьего месяца что-то изменилось.
Сообщения стали короче. Звонки — реже. А в соцсетях начали появляться странные фотографии.
Сначала я подумала, что мне показалось. Ну купила она себе новую вещь, с кем не бывает. Может, в рассрочку взяла.
Но когда я увидела фотографию с подписью "наконец-то в моём любимом ресторане" — а это место было дорогим, я там один раз была на дне рождения коллеги — начала сомневаться.
Я написала ей.
— Привет! Как мама? Как дела с деньгами, когда сможешь вернуть?
Ответа не было два дня.
Потом пришло короткое:
— Всё нормально, не переживай. Скоро верну.
Я позвонила через день — не взяла трубку. Написала — она прочитала и не ответила.
Я начала злиться. Не из-за денег даже — из-за того, что она меня игнорирует. Будто я стала неудобной. Будто я теперь не подруга, а кредитор, от которого нужно прятаться.
А в соцсетях появились новые фотографии. Куртка. Ботинки. Рестораны.
Я знала ту марку куртки — там вещи стоили от пятидесяти тысяч. Пятьдесят тысяч.
А мне она не могла вернуть деньги. Я позвонила снова. И снова. И снова. А потом она заблокировала мой номер.
Тогда я написала ей из рабочего мессенджера.
— Олеся, что происходит? Ты меня игнорируешь. Мне нужны деньги, я планировала их потратить, у меня тоже планы есть.
Она прочитала. И не ответила.
Я открыла её профиль в соцсетях — и увидела, что меня там тоже заблокировали.
ВСЕ контакты. Полностью.
***
И вот я стою у подъезда на Беговой. Суббота, десять утра.
Поднялась на четвёртый этаж, позвонила. Дверь открыла женщина лет пятидесяти пяти — худенькая, с короткой стрижкой.
— Катенька! — она обрадовалась. — Какая встреча! Заходи, заходи. Олеси сейчас нет, она в магазин ушла.
— Здравствуйте, — я вошла в квартиру. — Я ненадолго, хотела спросить...
— Да проходи, проходи! Чаю налью.
Мы прошли на кухню. Мама заварила чай, усадила меня за стол.
— Давно не виделись, — говорила она. — Олеся рассказывала, что ты развелась. Как сама?
— Нормально, — я сделала глоток чая, собираясь с духом. — Скажите, как ваше самочувствие? Как прошло лечение?
Она посмотрела на меня удивлённо:
— Какое лечение? Я здорова. Вот уже полгода даже к терапевту не ходила. А что случилось?
Пальцы онемели.
— То есть... вам не делали операцию три месяца назад?
— Нет, конечно. А что, Олеся что-то говорила?
Я молчала. Пыталась сообразить, что сказать. Как объяснить, что её дочь взяла у меня двести тысяч рублей под предлогом операции, которой не было?
— Извините, — пробормотала я. — Наверное, я что-то перепутала. Спасибо за чай, мне пора.
Я выскочила из квартиры и еле дождалась лифта. Руки тряслись, когда нажимала кнопку первого этажа.
Она меня обманула. Просто взяла и обманула.
Придумала операцию. Сыграла спектакль со слезами. Выманила двести тысяч. И теперь тратит их на шопинг, блокируя меня везде.
Я достала телефон и стала искать информацию о компании, где работает Олеся. Нашла адрес — офис находился на Павелецкой. Режим работы: с девяти до шести.
В понедельник я взяла отгул.
Собрала папку с какими-то бумагами из дома — для вида. Так легче пройти охрану.
Приехала к их офису в одиннадцать утра. Вошла в здание — охрана сидела у стойки, проверяла пропуска.
— Здравствуйте, я к Олесе Соколовой. У меня документы для неё.
— У вас назначена встреча?
— Да, она просила привезти, — я показала папку с бумагами.
Охранник кивнул, дал мне временный пропуск. Указал на лифт.
Офис был на втором этаже. Я поднялась, толкнула стеклянную дверь с логотипом компании.
За ресепшеном сидела девушка лет двадцати пяти.
— Здравствуйте, мне нужна Олеся Соколова.
— Сейчас позову.
Через минуту из коридора вышла Олеся. Увидела меня — и замерла на месте.
— Катя? Что ты тут делаешь?
— Пришла поговорить, — я шагнула к ней. — Раз ты не отвечаешь на звонки.
— Давай не здесь, — зашептала она. — Пойдём в переговорку.
— НЕТ, — сказала я громко. — Здесь.
Девушка за ресепшеном подняла голову. Из соседнего кабинета выглянули двое сотрудников.
— Катя, не устраивай сцен, — Олеся нервно оглянулась. — Я же обещала вернуть.
— Когда? — спросила я. — Когда ты вернёшь мне двести тысяч, которые я дала тебе три месяца назад на операцию твоей мамы? На операцию, которой, как выяснилось, НЕ БЫЛО?
Тишина.
Сотрудники застыли в дверях кабинета. Девушка за ресепшеном открыла рот.
Олеся покраснела.
— Ты не понимаешь...
— Что я не понимаю? — перебила я. — Что ты соврала? Что выманила деньги? Что потом купила себе куртку за пятьдесят тысяч и заблокировала меня везде?
— Деньги мне были нужны! — огрызнулась она. — На мою зарплату не разгуляешься! Я устала ходить в старой одежде! Устала отказывать себе во всём!
— Так попроси нормально! — я не верила своим ушам. — Скажи: "Дай мне в долг на обновление гардероба". Я бы отказала, но хотя бы честно!
— Ты бы отказала, — Олеся скрестила руки на груди. — Вот именно. А так я получила то, что мне нужно.
— Это называется мошенничество.
— Это называется дружеская помощь, — она усмехнулась. — И вообще, меркантильная ты. Настоящие подруги не считают деньги.
Я онемела. Меркантильная?
— Я тебе дала двести тысяч без расписки! — выдохнула я. — Я верила тебе! Я думала, ты вернёшь!
— Верну, — отмахнулась она. — Когда-нибудь. Не дави на меня.
— Олесь, там клиент пришёл, — в коридор высунулась женщина постарше, явно начальница. — Можешь подойти?
Олеся посмотрела на меня.
— Мне работать надо. Проблемы свои забери отсюда.
Она развернулась и ушла. Я стояла посреди офиса и не могла пошевелиться.
Проблемы. Меркантильная. Не считают деньги. Девушка за ресепшеном неловко кашлянула:
— Извините, но вам лучше уйти.
Я кивнула и вышла. Спустилась на лифте. Вышла на улицу. Села на лавочку возле бизнес-центра.
Достала телефон и написала Олесе из рабочего мессенджера — единственного места, где она меня ещё не заблокировала:
— У тебя неделя. Если не вернёшь деньги, подам на тебя в суд.
Она прочитала. И заблокировала меня и там.
Я рассмеялась. Горько. Глупо. Восемь лет дружбы — и всё рухнуло в один момент.
Подать в суд я, конечно, не могла. Расписки не было. Переводы можно было объяснить чем угодно — подарком, например. Доказать факт займа без документов почти невозможно.
Олеся это прекрасно знала.Поэтому просила именно так. Я встала с лавочки и пошла к метро.
Деньги я так и не вернула. Олеся исчезла из моей жизни — удалила меня отовсюду, где могла.
Прошло полгода с того разговора в офисе. Я всё ещё живу в съёмной однушке на окраине. Первоначальный взнос на ипотеку откладываю заново — медленно, по чуть-чуть.
На днях коллега попросила занять пятьдесят тысяч до зарплаты.
— Конечно, — сказала я. — Только давай оформим расписку.
Она удивилась:
— Зачем? Мы же коллеги.
— Именно поэтому, — ответила я. — Чтобы остаться коллегами.
Она посмеялась, но расписку написала. Теперь я даю в долг только так. Под расписку. С указанием суммы, срока возврата и подписями.
Пусть считают меня меркантильной. Зато дружбу я больше не путаю с наивностью.
***
Просыпаешься — и сразу тысяча мыслей: “успеть, не забыть, сделать лучше”.
А ведь можно начать день иначе.
Канал Будни без стресса — маленькие практики, которые учат не торопиться жить.Минута, и внутри становится чуть теплее.