Когда я заболела, я не сказала своей дочери или её мужу, что тайно продала свою компанию за восемь миллионов. Хорошо, что я держала рот на замке, потому что спустя два дня меня ждал шок на всю жизнь. Таблетки в пластиковой баночке звенели сухо, глухо, будто мелкие камешки в пустой кружке. Я поднесла её к окну, где на подоконник падал мягкий дневной свет, и посмотрела, как солнечные блики скользят по белым капсулам. Лекарство на месяц. Каждая капсула как золотая, а общая цена — как моя пенсия за полтора месяца. Вот такая ирония судьбы. Всю жизнь я занималась медицинским оборудованием, с нуля подняла бизнес, который потом оценили в огромную сумму, а теперь сама вишу на этих таблетках, как на тоненькой ниточке.
Три недели назад доктор Захаров сказал, не глядя мне в глаза: «Поджелудочная. Третья стадия. Прогноз осторожный. Полгода, максимум год, если хорошо пойдёт». Он говорил спокойно, как человек, которому такие диагнозы приходится озвучивать каждый день. Я слушала и прислушивалась к себе. Страха не было. Удивительно, но паники я не ощутила. Я просто поняла: начался последний отсчёт. А я уже столько прошла. И мужа похоронила, и бизнес через кризис вытянула, и дочь подняла. Только вот с ней-то всё и не задалось.
Я подошла к окну. Во дворе под кустом, который мы когда-то сажали с покойным мужем Ромой, всё ещё стояли алые бутоны роз. Колючие, крепкие. Зацепишься — уколешься до крови. Но красивые до боли, как и всё настоящее в жизни. Красивое, но с шипами. Телефон на столешнице коротко завибрировал. Сообщение: «Мам, надо поговорить. Можно мы с Игорем заедем вечером?».
Внутри всё сжалось. Точно не от болезни, а от предчувствия. Света с мужем живут в двадцати минутах езды, но приезжают редко. Обычно, когда что-то нужно. Последний раз просили, чтобы я выступила поручителем по автокредиту — они себе новую немецкую машину выбрали. До этого собаку их я смотрела две недели, когда они уезжали отдыхать в Грузию. Я начала было набирать ответ: «Конечно, доченька, я что-нибудь приготовлю», но потом стёрла. Вместо этого написала коротко: «В шесть часов».
Я много лет путала доброту со слабостью. Думала, что уступки — это любовь, но потом поняла: когда ты всё отдаёшь, тебя перестают ценить. Особенно свои, особенно семья.
Ровно в шесть позвонили в дверь. Как по графику. Я посмотрела в глазок. Света в своей новой сумке, той самой, что я ей подарила на день рождения, поправляла волосы перед зеркалом, а Игорь нетерпеливо смотрел на часы. Дорогие часы, если верить коробке, которую он мне как-то подсовывал на подпись под видом «выгодной инвестиции».
Я открыла дверь.
— Привет, мама.
Света обняла меня быстро, формально, как коллегу, а не как мать. Я провела их в гостиную. Всё в доме было как при Роме: тяжёлая деревянная мебель, мягкий свет торшера, фотографии на стенах — наша свадьба, рождение Светланы, дача, поездки на море. Я с внуками. Всё это теперь казалось каким-то чужим. Не потому, что прошло, а потому, что ушло безвозвратно. Они сели на самый краешек дивана, прямо как посетители в приёмной у нотариуса.
— Мам, мы тут с Игорем подумали, — начала Светлана тем тоном, который она обычно использовала, когда объясняла подчинённым на совещании, как будет «лучше для всех». — Ты ведь одна в таком большом доме. Всё на тебе: счета, уборка, продукты, теперь вот лекарства. Мы волнуемся.
— Мне семьдесят два, а не девяносто, — сказала я спокойно. — И я до сих пор сама плачу за всё и не в долгах. Чего вы волнуетесь-то?
Игорь подался вперёд, сцепив пальцы в замок. Деловито так, по-хозяйски.
— Мы всё понимаем, Алёна Ивановна. Просто с твоим нынешним состоянием, может, стоит пересмотреть образ жизни? Например, переехать к нам поближе или в хороший частный пансионат, — вставила Света. — Там и врачи на месте, и уход, и присмотр безопаснее.
Я молчала. Не потому, что не знала, что ответить. Я просто слушала их, как слушают чужих людей, чтобы точно запомнить тон, интонации, формулировки.
— А дом? — спросила я тихо. — Его вы планируете сдавать или сразу продать?
Они переглянулись. Быстро, но заметно, как пара, которая заранее проговорила каждый шаг и теперь сверяется со сценарием.
— Ну, сейчас рынок хороший, — сказал Игорь, ослабляя галстук. — Дом у тебя у моря, в престижном районе. Надо бы этим заняться, пока цены на пике. И с деньгами мы тебе поможем, всё грамотно вложим. Я всё сам проконтролирую.
— А лекарства? Химию я сейчас прохожу. Таблетки у меня не из дешёвых.
Света чуть смягчила голос, добавив в него фальшивой патоки:
— Мы знаем, мам. Поэтому и хотим взять часть забот на себя. Есть более экономичные схемы лечения, другие клиники, даже за границей есть варианты побюджетнее. Мы всё узнаем.
Я опустила глаза. Слово «экономичнее» повисло в воздухе, тяжёлое, как могильная плита. Я подумала о капсулах в баночке, о приёмах у профессора, о возможности продлить жизнь хотя бы на полгода, на год, о той сложной схеме лечения, которую мне предложил Захаров, и о том, как быстро они готовы её свернуть ради своего удобства и денег от продажи дома.
— Я подумаю, — сказала я сухо.
Они встали почти сразу, словно выполнили неприятную обязанность.
— Только не тяни, — бросил Игорь уже в прихожей, натягивая пиджак. — С этим делом чем быстрее, тем лучше. Рынок не стоит на месте.
Когда за ними закрылась дверь, я осталась одна в полутёмной комнате. Не включала свет, просто села в кресло и смотрела в окно. По стеклу стекали капли — начинался мелкий, осенний дождь. Я всё поняла. Они не пришли поговорить или поддержать. Они пришли сообщить решение. Осталось только оформить документы. И в тот момент я поняла: надо действовать. Немедленно.
Телефон на столе снова завибрировал. Номер незнакомый, длинный, явно не местный. Я чуть не сбросила, но что-то меня остановило.
— Алёна?
Голос был мягкий, тёплый, с лёгким певучим акцентом.
— Да...
— Это Михаил Сантос. Надеюсь, я не слишком поздно? Просто я узнал про болезнь, про всё...
У меня пересохло во рту. Я медленно опустилась обратно в кресло. Михаил. Тридцать лет молчания исчезли, как будто их не было вовсе.
— Михаил? — переспросила я, будто не веря своим ушам. — Ты... ты откуда?
— Я всё это время знал, где ты, Алёна. Через общих знакомых следил. Я слышал, что ты заболела, что у тебя серьёзный диагноз. А сегодня... Сегодня не выдержал. Позвонил. Надо было раньше. Но не знал, можно ли, прогонишь или нет.
Я сжала трубку так, что побелели костяшки пальцев. Тридцать лет назад мы с ним... Это была не просто интрижка. Нет, это было нечто большее. Тихое, взрослое чувство, почти невозможное в наших обстоятельствах. После смерти Романа, когда я только училась дышать заново, он появился в моей жизни. Работал у нас на складе, переехал из Грузии, жил в съёмной квартире, был скромен, но смотрел на меня так, как будто видел насквозь. Мы недолго были вместе. Потом он уехал — у него мать заболела, пришлось возвращаться на родину. Я не держала, хотя хотела закричать, чтобы остался.
— Ты правда знаешь? — тихо спросила я.
— Да. Рак. Поджелудочная. Стадия третья. Я слышал от людей, которые работают в той клинике. И ещё я знаю, что твоя дочь с мужем уже прикидывают, как тебя пристроить в какую-нибудь богадельню, а дом продать. Всё оформят красиво, как заботу о немощной матери.
Я молчала, оглушённая его прямотой.
— Скажи честно, — продолжил он настойчиво, — ты правда хочешь провести последние месяцы жизни, глядя на то, как они потирают руки и планируют, куда потратить твоё наследство?
— А ты что предлагаешь?
— Исчезни, Алёна. Исчезни так, чтобы они подумали, будто ты сдалась или пропала. А на самом деле начни всё заново. Приезжай ко мне. У меня есть дом у моря, связи в медицинской среде, хорошая клиника. Мы устроим тебе лечение — не государственное, не дешёвое, а настоящее. Я обо всём позабочусь. Как должен был тридцать лет назад.
Я смотрела на стеклянную дверь террасы, за которой мелькал дождь, и не могла вымолвить ни слова.
— Ты предлагаешь уехать? Просто так бросить всё?
— Не просто так. А с умом. Я помогу. У меня есть люди, которые знают, как всё оформить юридически, чтобы комар носа не подточил. Просто нужно твоё согласие.
— Михаил, ты не из жалости это делаешь?
— Нет, из любви. Да, вот так просто. Я тебя любил и люблю всю эту жизнь.
Даже молча я зажмурилась. И вдруг стало страшно. Но не от диагноза, не от перспективы переезда в чужую страну, а от того, что я могла отказаться.
— Мне нужно подумать, — прошептала я.
— Конечно. Но не тяни. Я знаю, как такие «детки» действуют. Как только получат доступ к твоим деньгам, ты перестанешь быть нужной. Даже нормальных обезболивающих не купят, будут экономить.
— Я тебе завтра скажу, — пообещала я.
— Буду ждать, Алёна. Но, пожалуйста, запомни: ты достойна не подушки на продавленном диване в углу у дочери. Ты достойна жизни. Последней, но своей.
После звонка я долго сидела в темноте, не шевелясь. Потом встала, решительно пошла в кухню, включила яркий свет. Открыла сейф, достала старую папку с документами, банковские выписки, завещание, бумаги по продаже бизнеса, которую я провела тайно полгода назад. Села за стол и начала думать. Я всю жизнь была человеком расчётливым. Не в плохом смысле, а в чётком. Я считала, планировала, просчитывала риски. И сейчас должна была сделать то же самое.
Открыла ноутбук, ввела в поисковик авиабилеты: «Москва — Тбилиси». Рейс с вылетом в 23:45 из Внуково. Свободное место было. Я смотрела на кнопку «Купить», как на край обрыва. Один клик — и назад дороги уже не будет.
Три часа я провела за бумагами. Всё перебрала: медицинские карты, банковские документы, письма от страховой, расписки, старые счета. Убедилась, что всё в идеальном порядке. Записала в блокнот всё, что нужно сделать: куда что переведено, кому что оставлено, какие доступы отключить. Сделала это не со страхом, а с каким-то холодным спокойствием, будто приводила дела в порядок перед долгой командировкой.
Потом набрала номер Роберта, моего юриста.
— Роберт, ты спишь?
— Алёна Ивановна? Час ночи. Что-то случилось? — голос был заспанный, но встревоженный.
— Да. Мне срочно нужно отменить генеральную доверенность на Светлану, завещание переписать и перевести остаток личных активов на зарубежный счёт. В идеале — сегодня.
— Ты в порядке? Полностью?
— Просто наконец-то очнулась. Ты сможешь быть в офисе через два часа?
— Да... только объясни, что за спешка.
— Объясню. Всё по порядку при встрече.
Встреча в ночном офисе прошла в полной деловой тишине, нарушаемой только шуршанием бумаг и стуком клавиш. Роберт слушал, не перебивал, делал пометки, потом откинулся в кресле и сказал:
— Это всё законно. Ты не прячешься от правосудия. Ты защищаешь свои интересы. Но, Алёна, ты понимаешь, что после этого всё между вами с дочерью будет кончено окончательно?
— Оно уже давно кончено, Роберт. Я просто признаю это юридически.
Мы оформили всё: отзыв доверенности, изменение наследников, новый договор с управлением фондом. Счета, которые нельзя тронуть ни при каких обстоятельствах. Всё чисто, надёжно, с гербовыми печатями.
— А как ты объяснишь исчезновение? — спросил он на прощание.
— Я оставлю ложный след, — усмехнулась я. — Справка о выезде в Швейцарию на лечение. Даже предварительная запись в онкоклинике есть, я делала запрос месяц назад. Пусть ищут меня там.
Когда я вышла из офиса, город только начинал просыпаться, небо серело на востоке. Но я уже знала: моя настоящая жизнь только начинается.
В самолёте было тихо. Кто-то спал, натянув маску на глаза, кто-то смотрел в иллюминатор. Я сидела у окна, пристёгнутая, с аккуратно поставленным на столик стаканом томатного сока, и смотрела, как под крылом исчезают огни Москвы. В голове было пусто и чисто. Ни страха, ни волнения. Просто ощущение, будто я наконец выдохнула после долгого-долгого напряжения, которое сковывало грудь годами.
Телефон лежал в кармане, всё ещё включённый. Я не выключила его специально. Хотела... не знаю, услышать, как именно Светлана отреагирует. Интерес, может быть, любопытство? Или просто хотелось получить последнее подтверждение своей правоты.
Сообщения посыпались одно за другим ещё в аэропорту пересадки.
Сначала резкое: «Мама, где ты? Что это за глупости? Ты куда пропала? Мы приехали, дома никого».
Потом уже более напряжённое: «Ты дома? Я была у тебя, никого нет. Машина тоже исчезла. Соседи не видели. Перезвони немедленно».
Затем испуганное: «Мама, я начинаю волноваться по-настоящему. Это уже перебор. Что ты делаешь? Ты в своём уме?».
И наконец, холодное, почти как официальное заявление, когда они поняли, что счета заблокированы: «Я не знаю, что ты задумала, но такие действия только подтверждают, что ты нестабильна психически. Это уже серьёзно, и мы обратимся в суд, чтобы установить опеку. Ты не можешь вот так взять и исчезнуть с деньгами семьи».
Вот и всё. Нигде не было вопроса: «Тебе плохо?», «Не нужна ли помощь?», «Прости, мы перегнули палку». Только контроль, угроза, диагноз. «Деньги семьи» — вот что их волновало. И я поняла, что сделала абсолютно правильно. Я выключила телефон, вынула сим-карту и сломала её пополам.
В Тбилиси приземлились днём. Таможенники были молчаливы и формальны. Штамп в паспорт — и всё. Никаких вопросов. Я шла по залу прилёта с небольшим чемоданом на колёсиках, как обычная туристка. Никто не знал, что у меня за плечами разорванная жизнь и смертельный диагноз.
И вдруг я увидела его. Михаил стоял у стеклянных дверей выхода. Постаревший, седой, но в той же безупречной белой рубашке, с той самой лёгкой полуулыбкой, которую я помнила по тем редким утрам тридцать лет назад, когда он варил мне кофе на складе, пока сотрудники ещё не пришли.
Он подошёл без пафоса, без театральных жестов, просто взял ручку моего чемодана.
— Алёна. Ты приехала.
— Приехала, — сказала я тихо.
Мы обнялись. Без лишних слов. Всё, что надо было сказать, мы уже сказали когда-то глазами. А всё остальное догонит.
Дом Михаила оказался именно таким, как он описывал. Белый, двухэтажный, с большими окнами, увитый плющом, с просторной террасой и видом на море где-то вдалеке. Не дворцовая роскошь, а спокойный, человеческий уют.
— Это твой дом, — сказал он, открывая дверь. — Я купил его пару лет назад и всегда думал: когда-нибудь ты приедешь. Хотя бы в гости.
Я прошлась по комнатам. Спальня с видом на старый сад. Кухня, где пахло мятой, сушёным чабрецом и лавровым листом. Ванная с пушистыми белыми полотенцами, сложенными стопкой. Всё продумано, всё аккуратно. И не потому, что надо впечатлить гостью, а потому, что ему хотелось, чтобы мне было хорошо.
Вечером мы сидели на террасе. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в лиловые тона. Я пила чай с травами, а Михаил что-то рассказывал про соседей, про местную погоду, про то, как сегодня чайки кричали громче обычного — к шторму. Я почти не вслушивалась в слова, просто впитывала интонацию и покой. Живую тишину, в которой нет ни требований, ни звонков, ни холодных голосов, уговаривающих лечь в «удобную комнату» и не отсвечивать.
— Михаил, — сказала я вдруг, прервав его рассказ. — Скажи честно, ты делаешь всё это потому, что жалеешь меня? Умирающую старуху?
Он замолчал. Поставил чашку на стол. Посмотрел мне прямо в глаза своим тёмным, глубоким взглядом.
— Нет, Алёна. Я делаю это потому, что всё ещё люблю тебя. Потому что тридцать лет назад ушёл и всю жизнь жалел об этом. Потому что сейчас, когда я узнал, что ты одна, что тебя хотят превратить в объект наследства, я понял, что у меня есть последний шанс исправить свою ошибку.
— Ты не обязан. Это тяжело — быть рядом с онкобольной.
— Я и не должен. Я просто хочу. Не как спасатель, а как мужчина, который рядом.
Я тяжело вздохнула:
— Я больна. Я умру, Миша. Скоро.
Он кивнул, не отводя взгляда.
— Мы все умрём, Алёна. Но ты впервые за долгие годы живёшь, понимаешь? Ты здесь, ты выбираешь, что есть на завтрак и с кем говорить. И если это последние месяцы, пусть они будут твоими. А не их.
Я заплакала. Без истерики, тихо. Слёзы просто текли по щекам, смывая грим многолетней «железной леди».
Утро началось не с резкого звонка будильника и не с просьбы «Мам, перекинь денег», а с одуряющего запаха кофе. Михаил уже был на кухне, в домашнем халате, босиком, ставил на плиту медную турку, насвистывая какую-то старую грузинскую мелодию. А я стояла в дверях спальни и смотрела на эту картину, на жизнь, которая вдруг перестала быть залом ожидания смерти.
— Проснулась? — спросил он, не поворачиваясь, словно почувствовал мой взгляд спиной.
— Как будто в первый раз в жизни, — усмехнулась я.
Мы позавтракали. Потом он отвёз меня в клинику. Частная, небольшая, сияющая чистотой. Доктор Карпов, высокий, сухощавый мужчина в очках, встретил нас у входа лично.
— Алёна Ивановна, Михаил много о вас рассказывал. Мы готовы принять вас на полное сопровождение. Никаких потоковых пациентов, всё индивидуально.
Обследования заняли два дня. Анализы, снимки, консультации. Меня слушали. Не жалели, не перебивали на полуслове, а слушали как взрослого, разумного человека, который имеет право знать всю правду и делать свой выбор.
— Мы видим прогрессирующее течение, — честно сказал доктор Карпов, разглядывая снимки МРТ. — Но вы в ясном уме, организм крепкий. Есть шансы затормозить процесс. Я не обещаю чудо исцеления, но обещаю бороться за качество вашей жизни.
— Этого я и хочу, — ответила я твёрдо.
Когда мы вернулись домой, Михаил снова заварил чай на террасе. Я рассказала ему всё без прикрас. Как отказывала себе в качественной еде, чтобы отложить на дорогие лекарства и не просить у дочери. Как случайно услышала разговор Игоря со Светой на кухне: «Если продать её дом сейчас, можно сразу закрыть ипотеку за квартиру и взять ту дачу в Подмосковье». Как мне говорили в лицо: «Мам, но ты же не обидишься, если мы временно поживём у тебя, пока нашу квартиру будем сдавать? Нам так удобнее».
— У тебя сердце как камень стало, — сказал Михаил с грустью.
— Снаружи камень, — согласилась я. — А внутри оно всё в шрамах. Зато теперь каждый шрам как метка. Я помню, кто, где и когда сделал больно.
На следующий день я позвонила Роберту в Москву.
— Ты можешь мне помочь с оформлением благотворительного фонда?
— Фонда? — удивился он. — Какого рода?
— Я хочу, чтобы часть денег от продажи компании ушла на помощь таким же женщинам, как я. Тем, кто в старости оказался неудобен, лишним для своих детей. Кого выживают из собственных квартир.
— У тебя есть чёткая концепция?
— Пока только моя боль и опыт. Но я её оформлю.
— Хорошо. Я подключу специалистов. Сделаем всё чисто.
Через неделю фонд был зарегистрирован. Я назвала его просто: «Вторая ветвь». Потому что именно в старости, как ни странно, у многих может появиться вторая жизнь, если только дать ей шанс вырасти и не обрубить корни.
Но на третий день раздался звонок. Номер московский, городской. Я взяла трубку.
— Алёна Ивановна? Вас беспокоит администратор клиники «Святой Лука» в Подмосковье.
— Слушаю.
— К нам приходила ваша дочь, Светлана. Требовала информацию, пыталась прорваться в реанимацию, утверждала, что вы у нас на лечении и мы вас прячем. Устроила скандал в холле.
— Я никогда не лежала в вашей клинике.
— Мы так и сказали. Но она не верила. Кричала, что мы в сговоре, что вы невменяемы. Мы вынуждены были вызвать охрану и полицию. Хотим вас предупредить и зафиксировать случай, чтобы не повторялось.
— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как холодеют руки. — Это важно.
После звонка я стояла в гостиной, глядя в никуда. Михаил зашёл с улицы, увидел моё лицо и сразу всё понял.
— Они ищут тебя?
— Да. И думают, что я где-то в России, прячусь по больницам.
Он прислонился плечом к дверному косяку.
— Ты готова к тому, что они не остановятся?
— Да. Но теперь у меня есть план. И если они попробуют доказать, что я сумасшедшая, я встречу их в здравом уме, с лучшим адвокатом, документами и голосом, который больше не дрожит от страха их обидеть.
Михаил подошёл ближе, взял мои ледяные руки в свои.
— Знаешь, что я понял, Алёна? Ты не жертва. Ты генерал.
Я усмехнулась криво:
— Просто у меня слишком долго забирали право голоса. А теперь я его вернула.
Через два дня снова позвонил Роберт. Голос у него был предельно серьёзный.
— Алёна Ивановна, плохие новости. К нам в фирму приходил следователь с запросом.
— На каком основании?
— Ваша дочь и зять подали заявление. Якобы вы могли быть недееспособны в момент отмены доверенности и перевода средств. Принесли заключение «независимого» специалиста. Не официальное, конечно, филькина грамота, но составлено хитро. Там написано, что на фоне онкологии и химиотерапии у вас развилось когнитивное расстройство, паранойя.
— Кто заказывал эту бумажку?
— Не написано. Но понятно кто. Светлана. Она и муж указаны как заинтересованные лица. Алёна, они хотят через суд признать вас частично недееспособной, аннулировать ваши последние сделки и назначить Светлану опекуном. Это позволит им вернуть контроль над счетами.
— Значит, суд?
— Да. Вы готовы прилететь? Ваше личное присутствие разбило бы все их аргументы в пух и прах.
Я выдохнула.
— Я не боюсь. Готовь защиту.
Я положила трубку и сказала Михаилу:
— Мы летим в Москву.
В здание суда мы с Михаилом вошли спокойно. Я — в строгом элегантном костюме, он — рядом, поддерживая меня под локоть. Роберт встретил нас у входа с толстой папкой.
— У нас железобетонная позиция, — шепнул он. — Заключение от доктора Карпова, заверенное международными экспертами. Записи телефонных разговоров, где они давят на вас. И ваше полное медицинское досье, подтверждающее абсолютную ментальную ясность.
Мы вошли в зал заседаний. Светлана и Игорь уже сидели там. В дорогих траурных костюмах, с уверенными лицами, будто пришли уже делить шкуру неубитого медведя. Когда я вошла, Светлана поперхнулась воздухом. Она побледнела, глаза расширились. Она явно не ожидала увидеть меня — живую, ухоженную, с прямой спиной.
Я села напротив. Спокойно. С достоинством.
Судья, пожилая женщина с усталым лицом, перебирала бумаги. Она посмотрела на заключение «эксперта» со стороны истцов, потом на объёмную папку документов из Грузии, потом на меня.
— Алёна Ивановна, вы понимаете суть иска? Ваша дочь и зять утверждают, что ваши действия по распоряжению имуществом были продиктованы болезнью и помутнением рассудка.
— Я прекрасно понимаю суть, ваша честь. И у меня есть встречный вопрос: с каких пор отказ быть удобной жертвой и желание распоряжаться своими заработанными деньгами называется безумием?
Зал замер. Даже секретарь перестала печатать.
— Продолжайте, — кивнула судья.
И я рассказала всё. Без истерик, без слёз. Только сухие факты. Как мне предлагали отказаться от дорогого лечения ради «экономии бюджета семьи». Как убеждали продать дом, пока «цены на пике». Как ограничивали в тратах. Как внушали, что я старая и ничего не понимаю в современной жизни.
— Я не сошла с ума, ваша честь. Я просто начала говорить «нет». А для них это оказалось равносильно безумию.
Светлана вскочила с места, лицо её пошло красными пятнами:
— Она врёт! Она манипулирует! Она сбежала с любовником в другую страну, бросила семью! Какой нормальный человек так поступит в семьдесят лет?!
Я медленно повернулась к ней и сказала чётко, чтобы слышал каждый в зале:
— Тот, кто устал быть дойной коровой. Тот, кому надоело, что сыновнюю любовь заменили циничным расчётом. Тот, кто хочет умереть человеком, а не забытой вещью на вашем диване.
Судья ударила молотком.
— Довольно. Суд удаляется для принятия решения.
Решение огласили через час. В иске о признании частичной недееспособности отказать полностью. Основания отсутствуют. Более того, судья постановила направить материалы дела в прокуратуру для проверки фактов возможного психологического давления на пожилого человека с корыстными целями.
Игорь сидел, опустив голову в руки. Светлана смотрела в одну точку невидящим взглядом. Их идеальный план рухнул.
Я встала и вышла из зала, не глядя на них. Не потому, что презирала, а просто потому, что мне больше нечего было им сказать. Всё закончилось.
Михаил ждал в коридоре с моим пальто.
— Как ты? — спросил он тревожно.
— Свободна, — ответила я.
Мы вернулись в Тбилиси следующим же рейсом.
Апрель в Грузии стоял чудесный. Воздух пах цветами, морем и свободой. Я вернулась в дом, который стал моим настоящим домом. Лечение шло своим чередом. Доктор Карпов был осторожен, но доволен: «Ремиссия стойкая. Мы выиграли время, Алёна Ивановна. Живите».
Фонд «Вторая ветвь» заработал в полную силу. Мы наняли юристов и психологов. Письма шли пачками со всей страны. Истории были страшные, как под копирку. «Дочь требует переписать квартиру», «Сын сдал меня в дом престарелых, а сам живёт в моей двушке», «Внуки отобрали пенсию».
Я читала эти письма и понимала: это эпидемия. Эпидемия равнодушия и алчности.
Однажды мне на почту, на тот самый старый адрес, пришло письмо от Светланы. Короткое.
«Мама, я знаю, ты не хочешь меня слышать. Я не оправдываюсь. Просто... после того суда Игорь ушёл. Мы разводимся. У нас долги, кредиты за машину и квартиру, всё рухнуло. Я осталась одна. И я поняла: ты была права. Ты всегда была сильнее. Если ты сможешь когда-нибудь меня простить... я просто хотела бы тебя увидеть. Без денег, без условий. Просто увидеть».
Я перечитала письмо дважды. Долго сидела на террасе, глядя на закат. В этом письме было сожаление, да. Но была ли там любовь? Или просто страх одиночества и бедности?
Я не ответила. Пока не ответила. Раны заживают долго, а доверие — это такая вещь, которую нельзя склеить, как разбитую чашку.
В тот же вечер ко мне подошла Марина, одна из первых женщин, которой помог наш фонд. Мы вытащили её из подвала, где её держал собственный племянник ради пенсии. Теперь она жила в нашем центре, завела кота, начала снова рисовать.
— Алёна Ивановна, вы спасли мне жизнь, — сказала она, ставя передо мной корзинку с фруктами.
— Вы сами её спасли, Марина, — улыбнулась я. — Я просто дала вам руку, чтобы опереться.
Вечером мы с Михаилом сидели в саду. В бокалах плескалось красное вино.
— Жалеешь о чём-нибудь? — спросил он, глядя на звёзды.
Я задумалась. Можно было бы жалеть о том, что дочь выросла такой. Что столько лет я была слепа. Но я покачала головой.
— Нет. Я выбрала себя. Наконец-то.
Он поднял бокал.
— За выбор.
— За выбор, — эхом отозвалась я.
И мы чокнулись тихо, под шум далёкого прибоя. Иногда истории заканчиваются прощением всех и вся. Моя закончилась справедливостью и покоем. И это, пожалуй, лучший финал, который я могла себе пожелать.
Если вам понравилась история просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!