Майское солнце в 2025 году жарило так, словно решило испечь всех жителей пригорода еще до начала лета. Елена Сергеевна поправила бейдж «Организатор» на лацкане жакета и сверилась с чек-листом в планшете. Всё шло как по маслу, точнее, как по уставу.
Елена была учительницей истории, но в прошлой жизни (или в глубине души) она явно командовала танковой дивизией. В школе её побаивались даже физруки, а родители ходили по струнке, зная: если Елена Сергеевна сказала сдать деньги на шторы, значит, шторы будут висеть, причем лучшие, и чек будет приложен до копейки.
Сегодня был её «дембельский аккорд» перед каникулами — большая благотворительная ярмарка. Дети неделю пекли печенье, мастерили какие-то жутковатые, но милые поделки из шишек, а родители, скрипя зубами, скидывались на аренду площадки, кейтеринг и аниматоров.
С площадкой Елена договорилась гениально. Соседка Людмила, дама с габаритами баржи и хватательными рефлексами пираньи, согласилась сдать свой огромный ухоженный газон.
— Леночка, для деток ничего не жалко! — пела Людмила неделю назад, пересчитывая пухлую пачку наличных (общий взнос двух классов). — Пусть резвятся! У меня там и беседка, и розетки под музыку, и туалет теплый. Всё будет по высшему разряду!
Час икс. 10:00 утра.
К воротам Людмилы уже начали подтягиваться первые «Газели» с коробками. В машинах таяли торты, в автобусе прели дети в костюмах скоморохов. Елена подошла к кованой калитке и дернула ручку.
Заперто.
На воротах висела цепь толщиной с руку, скрепленная амбарным замком, который выглядел так, будто охранял вход в преисподнюю.
— Что за новости? — Елена нахмурилась.
Она достала телефон. Гудки шли, но трубку никто не брал.
Вокруг начиналась суета.
— Елена Сергеевна, у нас мороженое течет! — крикнула мамаша из родительского комитета.
— Елена Сергеевна, а куда колонки выгружать? — басил папа-диджей.
— Спокойно, — Елена подняла руку, останавливая панику. — Сейчас разберемся.
Телефон пискнул. Пришло сообщение в мессенджере. Елена открыла чат с Людмилой и почувствовала, как у неё холодеет затылок. Текст был длинным и пропитанным ядом:
«Лена, всё отменяется. Я смертельно заболела. Давление двести, встать не могу, скорую жду, может, инсульт. Не до ваших плясок мне сейчас. Участок закрыт, я не в состоянии слушать этот ор. Деньги я вам не верну — считай это компенсацией за то, что ты мне все нервы истрепала своими звонками и требованиями. И газон вы мне точно вытопчете, а восстановление стоит космос. Так что мы в расчете. Лечитесь сами, выкручивайся как хочешь, и не звони мне, а то я полицию вызову, что вы больную женщину добиваете».
Елена медленно опустила телефон.
Вот оно как. «Давление двести». «Компенсация».
Она подняла глаза на второй этаж кирпичного особняка Людмилы. Окна были плотно зашторены. Но Елена, с её зрением снайпера, заметила, как дрогнула тяжелая бархатная портьера. Там, в щелочке, мелькнуло знакомое одутловатое лицо. Людмила наблюдала.
Она не болела. Она просто посчитала: деньги уже в кармане, договор был устный (кто же с соседками бумаги подписывает?), а скандалить с «умирающей» школьная училка не станет. Постесняется. Уведет детей в душный спортзал, поплачет и утрется. А Людмила на эти деньги купит себе, наконец, ту самую садовую качель и, может быть, новый гриль.
К Елене подбежал глава родительского комитета, Олег Петрович — мужчина шкафообразной наружности с лопатой в руках (он должен был торжественно сажать памятное дерево).
— Сергеевна, ну что там? Открывают? У меня дети изнывают, народ нервничает.
Елена посмотрела на него. Потом на толпу нарядных первоклашек. Потом на закрытые ворота и дрожащую занавеску.
Внутри неё не было истерики. Там щелкнул затвор. Режим «Педагог» выключился. Включился режим «Возмездие».
— Олег Петрович, — тихо сказала Елена. — Ситуация изменилась. У нас ЧП.
— Какое?
— Трагическое.
Елена подошла к коробкам с реквизитом театрального кружка. Порылась там и выудила черный платок, который использовали для постановки «Муму».
— Людмила... нас покинула, — громко, чтобы слышали ближайшие родители, произнесла Елена, повязывая платок на голову.
— В смысле? — Олег Петрович выронил лопату. — Умерла, что ли?
— Скоропостижно. Только что написала. Сердце. Смертельная болезнь.
Елена повернулась к толпе. Лицо её выражало скорбь библейского масштаба.
— Граждане! Родители! Дети! — её голос, поставленный годами работы в шумных классах, перекрыл гул улицы. — Внимание всем! Ярмарка... меняет формат.