— Мама, а почему ты не плачешь?
Вопрос прозвучал неожиданно звонко в вязкой тишине кухни. Лена замерла с туркой в руке. Запах подгоревшего хлеба смешивался с ароматом кофе, создавая тошную, удушливую смесь. За окном серое осеннее утро размазывало город по стеклу, превращая дома и деревья в грязные акварельные пятна.
Лена медленно поставила турку на плиту. Спина напряглась.
— Потому что не надо, Саш, — ответила она ровно, не оборачиваясь.
Но Саша не отставал. Он сидел за столом, болтая ногами, и смотрел на неё тем тяжелым, пронзительным взглядом, на который способны только дети, чувствующие ложь.
— Бабушка умерла, а ты совсем не плачешь. Даже папа плакал. А ты — нет. Ты её больше не любишь?
Чашка в руке Лены дрогнула, и горячая капля плеснула на запястье. Боль была резкой, отрезвляющей. Она нужна была ей сейчас, чтобы не рассыпаться.
— Люблю, — выдохнула она. — Просто взрослые иногда... устают плакать.
Муж, сидевший напротив сына, с шумом отложил телефон. Он выглядел растерянным и виноватым, как человек, который хочет помочь, но боится сделать хуже.
— Лена сильная, — сказал он, но в его голосе звучала не гордость, а мольба. — Она у нас кремень. Правда, Лен?
«Кремень». Это слово царапнуло горло. Лена кивнула, натягивая на лицо привычную маску спокойствия. Но внутри неё была не сила. Внутри была выжженная пустыня.
Три дня прошли как в тумане. Звонки, организация, выбор гроба, похороны. Люди подходили, обнимали, шептали дежурные слова, заглядывали в глаза, ища там влагу. А Лена стояла сухая и прямая, как телеграфный столб.
Мама была всем. Она вытащила Лену из тяжелого развода, сидела с маленьким Сашкой, когда Лена работала в две смены, и никогда не жаловалась, даже когда рак начал пожирать её изнутри.
Лена помнила последний разговор. Мама сжала её руку сухой, горячей ладонью и прошептала: «Только не раскисай. Живи». И Лена восприняла это как приказ. Если она заплачет — значит, она сдалась. Значит, мамы действительно больше нет. А пока она держится, пока она «кремень» — всё это кажется дурным сном, от которого можно отмахнуться.
Вечером Саша снова подошел к ней. Лена складывала белье, механически расправляя складки на пододеяльнике.
— Мам, — он дернул её за край домашней футболки. — А бабушка теперь нас видит?
— Видит, — Лена разгладила ткань так сильно, что побелели костяшки.
— А если она видит, что ты такая... каменная, она не подумает, что ты злая?
Лена замерла. Воздух в комнате сгустился.
— Я не злая, Саша. Я просто держу всё внутри.
— Как банка с вареньем? — спросил он серьезно.
— Что?
— Ну, бабушка говорила: если банку переполнить и закрыть крышкой, она может лопнуть.
Лена посмотрела на сына. В его глазах не было упрека, только страх. Страх, что мама превратилась в робота. Что та живая, теплая мама исчезла вместе с бабушкой.
Она уложила его спать, поцеловала в лоб, пахнущий молоком и шампунем, и вышла в гостиную. Муж уже спал. Квартира погрузилась в тишину, нарушаемую лишь гудением холодильника.
Лена подошла к окну. В отражении она увидела своё лицо — бледное, с темными кругами под глазами. Чужое.
Она вспомнила, как в детстве разбила любимую мамину вазу. Она тогда так испугалась, что спрятала осколки под диван и делала вид, что ничего не случилось. Сейчас она делала то же самое. Спрятала свою боль под диван, надеясь, что никто не заметит.
Взгляд упал на телефон. В голосовых сообщениях сохранилась запись. Двухнедельной давности.
Дрожащим пальцем она нажала на «Play».
«Ленуся, привет. Это я. Ты там шапку Сашке надела? Холодно сегодня... И купи себе то пальто, не жалей денег. Ты у меня красавица...»
Голос был слабым, с одышкой, но таким родным, таким живым.
«Ты у меня красавица...»
Плотина рухнула.
Это был не красивый киношный плач. Это был вопль, который Лена зажала ладонью, чтобы не разбудить домашних. Она сползла по стене на пол, сжимая телефон как спасательный круг. Её трясло. Тело, которое три дня было деревянным, вдруг стало мягким, уязвимым, настоящим. Слёзы текли по шее, за шиворот, капали на колени. Она выла от боли, от невозможности позвонить в ответ, от того, что мир продолжает вращаться без мамы.
Утром Лена проснулась на диване в гостиной. Голова гудела, веки опухли так, что было трудно открыть глаза. Но в груди, там, где раньше был бетонный блок, появилась звенящая, болезненная пустота. Но это была живая пустота. Место для памяти.
Она услышала шлепанье босых ног. Саша стоял в дверях, прижимая к груди плюшевого медведя. Он внимательно посмотрел на её распухшее, красное лицо.
— Мам? — тихо позвал он.
Лена попыталась улыбнуться, но губы дрожали.
— Иди сюда.
Саша подбежал и забрался к ней на диван. Он не стал задавать вопросов. Он просто протянул маленькую ладошку и провел по её мокрой щеке.
— Ты плакала, — утвердительно сказал он. Это был не вопрос.
— Да, родной. Всю ночь.
— Значит, банка лопнула?
— Лопнула, — Лена прижала его к себе, вдыхая его запах. — И знаешь что?
— Что?
— Так гораздо легче.
Саша серьезно кивнул и уткнулся носом ей в плечо.
— Бабушка теперь не подумает, что ты злая. Теперь она знает, что ты просто сильно скучаешь.
Лена закрыла глаза. Слёзы снова подступили, но теперь они были теплыми.
— Да, сынок. Я очень скучаю.
Через неделю они поехали в мамину квартиру. Лена впервые зашла туда без страха задохнуться. Она открыла шторы, впуская солнце. На комоде стояла их общая фотография у моря.
Саша подошел к рамке, провел пальцем по стеклу и обернулся к Лене.
— Мама, а можно мы сегодня купим торт? Тот, который бабушка любила.
— «Наполеон»? — улыбнулась Лена, чувствуя, как уголки губ наконец-то слушаются её.
— Ага. И будем пить чай и плакать, если захочется.
— Договорились, — сказала Лена. — Плакать, если захочется, и смеяться, если вспомнится что-то хорошее. Это нормально.
Она взяла фотографию в руки. Боль никуда не делась, она навсегда останется с ней, как шрам. Но шрамы не мешают жить. Они лишь напоминают о том, что рана была настоящей. И любовь была настоящей.