— Сыночек, да куда ж мы едем-то? — в который раз робко спросила Софья Михайловна, вглядываясь в мелькающие за окном черные стволы деревьев. — Лес кругом, глухомань…
— Немного осталось, мам, потерпи, — буркнул Стас, не поворачивая головы. Руки его нервно сжимали руль, костяшки пальцев побелели.
— А что ты разнылась-то? — вдруг раздраженно добавил он, когда машину подбросило на очередной кочке. — Скоро уже. Говорю же, сюрприз. Подарок тебе приготовил.
Софья Михайловна поморщилась и отвернулась к холодному стеклу. Подарки таким тоном не преподносят, уж она-то знала. Сердце тревожно сжималось, предчувствуя недоброе. Сын очень изменился, страшно изменился с того самого дня, как она, по глупости своей материнской, вручила ему дарственную на квартиру.
Она ведь как рассуждала тогда? Говорила соседкам: «Мне все равно помирать скоро, здоровье ни к черту, а он потом замучается по инстанциям бегать, в наследство вступать, налоги платить». Стасик сначала растерялся, глазами захлопал, а потом так обрадовался, что чуть не задушил мать в объятиях. Еще бы — четырехкомнатная квартира в самом центре города, «сталинка», потолки высокие. Да он уже лет пять матери намекал, что пора бы, мол, жилье на него переписать, чего тянуть.
Софья так рада была тогда, что сыну угодила. Думала, спокойная старость ей обеспечена, забота. Правда, радость оказалась короткой, как осенний день. Стасика будто подменили. Если раньше его не дозваться было, вечно занят, вечно дела, то теперь он каждый день у матери торчал. И ладно бы один — стал приводить компании. Смех, дым коромыслом, бутылки звенят.
Она как-то не выдержала, вышла из своей комнаты в халатике, попросила тихонько:
— Сынок, не таскал бы ты сюда чужих людей. Я уже старая, голова болит, тишины хочу.
Он тогда посмотрел на нее с таким искренним удивлением, будто она на китайском заговорила.
— Мать, ты ничего не путаешь? Это же моя квартира. По документам — моя. Скажи спасибо, что вообще тут ходишь, где хочешь, и я тебя в одну комнату не запер.
У нее тогда сердце так прихватило, что в глазах потемнело. Думала, не оклемается уже, скорую вызывать не стала, отлежалась. Успокаивала себя потом: «Ляпнул, не подумав, молодой еще, горячий. Своя же кровь, не выгонит».
А сегодня у нее день рождения. Шестьдесят пять лет. С самого утра Стасик объявился, даже не поздравил толком, начал суетиться. Покидал ее вещички в старую спортивную сумку, саму в машину посадил, ничего не объясняя. И вот уже несколько часов они ехали. Куда, зачем — непонятно. У сына что ни спросишь — рычит в ответ, как цепной пес. А ее уж укачало, сил нет.
Стасик-то потому и рычал, что нервничал сильно. Путь оказался сложнее, чем он думал. Навигатор в телефоне то работал, то терял сеть в этой глуши, два раза приходилось возвращаться к пропущенным поворотам. Он хотел как можно скорее все это закончить, чтобы не видеть испуганных глаз матери в зеркале заднего вида.
Этот домик ему «продал» его дружок. Хотя какой он друг? Так, партнер по картам и мутным делам. И не продал, а отдал за карточный долг. Стасику нечасто везло в игре, а тут подфартило крупно. Сначала он отнекивался — зачем ему развалюха у черта на куличках? А потом сообразил, как можно двух зайцев убить.
Оформил бумаги наспех и рванул домой. «Вот он, сюрприз-то матери будет», — думал он, заглушая совесть громкой музыкой. Жалеть он ее не собирался. Ей все равно не сегодня-завтра помирать, а ему жить да жить. Одно дело, когда по его законной хате мать как привидение ползает, шаркает тапками, ворчит. А другое — когда там только он полный хозяин. Можно пару комнат оборудовать под игорный клуб, давно мечтал. Вот тогда денежки рекой потекут.
Машина наконец дернулась и остановилась у покосившегося забора.
— Сынок, а где это мы? — Софья Михайловна с трудом разлепила глаза.
Вокруг была заброшенная деревня. Бурьян по пояс, черные глазницы окон соседних домов, тишина, от которой звенело в ушах.
Стасик молча вышел, достал из багажника сумку, швырнул ее в траву. Обошел машину, распахнул дверцу и помог выбраться матери. Посадил ее на ветхую, почерневшую от дождей лавочку у ворот.
— Ну, с днем рождения, мамуля, — сказал он, стараясь не смотреть ей в лицо. — Теперь это твой дом. Будешь здесь жить. Свежий воздух, природа. Все, как ты любишь.
Софья Михайловна в страхе посмотрела на старое, перекошенное сооружение, которое и домом-то назвать было сложно. Крыша местами провалилась, крыльцо сгнило.
— Ты шутишь, Стасик? — прошептала она, чувствуя, как холодеют руки. — Разыграть меня решил?
Стасик наклонился над ней, и она почувствовала запах перегара.
— Никто не шутит. Достала уже. Ползаешь и ползаешь по квартире, жить мешаешь. А она моя, если ты не забыла. Тебе же немного осталось, врачи говорили. Так какая разница, где доживать?
Каждое слово сына будто хлестало по щекам, больнее пощечин.
— Стасик, нет… нет, ты так не поступишь… — лепетала она, хватая его за рукав куртки. — Я же мама твоя…
Но сын брезгливо стряхнул ее руку и быстро сел в машину. Взревел мотор.
— Стасик! — закричала она не своим голосом.
Машина тронулась, вздымая клубы пыли, а Софья Михайловна, забыв про больные суставы, побежала следом. Что только сил было в ее старых ногах.
— Сыночек! Не оставляй меня здесь! Пропаду я!
Высокая жесткая трава запутала ноги, и Софья Михайловна с размаху упала прямо лицом в мокрую после недавнего дождя грязь. Упала и завыла, заплакала в голос. Не хуже, чем волчицы в темном лесу плачут по убитым волчатам.
Сколько она так пролежала, сама не знала. Холод пропитал одежду, грязь набилась в рот. Точно знала одно: вставать ей незачем. Так и помрет здесь, в грязи, под забором. И пусть.
— Эй, гражданочка… Вы живая? — послышалось рядом деликатное покашливание. — Пьяная, что ли?
Софья Михайловна с трудом подняла голову и села. Рядом стоял пожилой мужчина, примерно ее лет, может, чуть старше. Одет чисто, даже интеллигентно — старый, но опрятный пиджак, соломенная шляпа.
— Разрешите помочь вам подняться? — он протянул руку.
— Не надо… не хочу я… — всхлипнула она, размазывая грязь по лицу. — Вы же испачкаетесь. Оставьте меня помирать.
— Ну, помирать нам всем рано или поздно придется, но зачем же в луже? Негигиенично, — мягко возразил мужчина. — Давайте хотя бы до лавочки дойдем.
Софья, тяжело опираясь на его крепкую руку, доковыляла до лавочки, присела, пытаясь отдышаться. Он посмотрел на ее брошенную в траве сумку, на следы колес, вздохнул тяжело и понимающе.
— Детки, что ли, в ссылку отправили? — тихо спросил он.
Женщина подняла на него заплаканные глаза, полные ужаса и стыда.
— Вас тоже, что ли?..
— Нет, я сам уехал, — грустно улыбнулся он. — Не смог смотреть на то, как мои родные от меня избавиться мечтают, метры квадратные делят при живом отце. Продал все, что мог, купил тут домик по соседству, остаток денег им отдал. Пусть подавятся. Меня, кстати, Андрей Иванович зовут. А вас?
— Софья Михайловна…
— Очень приятно, Софья Михайловна. Хотя обстоятельства знакомства, прямо скажем, не светские.
— Как же? Как же так можно-то, Андрей Иванович? — снова зарыдала она. — Я же ему все… Всю жизнь положила!
— Сейчас, Софья Михайловна, совсем другое поколение пошло, — философски заметил сосед, присаживаясь рядом на краешек скамьи. — И мы, если честно, сами отчасти виноваты, что оно такое выросло. Нам ведь ничего само по себе не доставалось, горбом зарабатывали, а им все готовенькое, на блюдечке с голубой каемочкой несем. Вот они и не ценят. Думают, что так и надо. А вы, значит, в этот дом?
— Да… — она безнадежно махнула рукой в сторону развалюхи.
— Понимаю вас. Вид удручающий. Но если продолжите плакать, то и до темноты не узнаете, что там внутри. Как бы то ни было, а руки на себя накладывать — большой грех, значит, придется жить. Знаете, здесь, вообще-то, не так уж и плохо. Воздух какой, слышите? Только рассмотреть ее нужно, красоту эту. Пойдемте, я вам замок помогу открыть, у меня и инструмент с собой есть.
***
Первую неделю Софья рыдала каждую ночь. Рыдала от обиды, от страха, от каждого звука. Старый дом жил своей жизнью: половицы скрипели, ветер гудел в трубе, мыши шуршали за обоями. Ей казалось, что каждый шорох — это шаги смерти.
Но потом, глядя на Андрея Ивановича, который каждое утро заходил проведать, приносил то ведро картошки, то банку парного молока (договорился с кем-то в соседнем селе), ей стало стыдно раскисать. Понемногу стала осматриваться. Там помоет, там паутину сметет, тут половик вытряхнет. То, что в силу сделает.
Почернела вся лицом от горя, осунулась, но руки делали. А все-таки прав был Андрей Иванович: жить-то все равно придется.
Незаметно прошел месяц. Жизнь вошла в какую-то странную, тихую колею. Андрей Иванович на своих стареньких, но бодрых «Жигулях» свозил ее в райцентр. Она там прописалась в этом доме (документы-то сын оставил в сумке), пенсию перевела на местную почту. По магазинам походила, купила самое необходимое: крупы, мыло, свечи. Даже цветок в горшочке — герань — купила, чтобы на подоконник поставить. Все повеселее будет.
В тот вечер с самого заката небо затянуло свинцовыми тучами. С вечера Софья никак уснуть не могла. Вроде и привыкла уже к местным звукам, а такая гроза, как сегодня, впервые тут разыгралась. Грохотало так, что казалось, весь дом содрогается до самого фундамента. Молнии полосовали небо, освещая комнату мертвенно-бледным светом.
А потом сквозь шум дождя она услышала другой звук. Как будто в дверь кто кулаком загрохотал. Тяжело, требовательно.
— О Господи, ну когда же все это закончится? — прошептала Софья Михайловна и перекрестилась дрожащей рукой.
Стук повторился — громкий, настойчивый, нетерпеливый.
Женщина накинула шаль и, шаркая тапками, выглянула в темный коридор.
— Кто там? — крикнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Это я, Настя! Открывай, мать!
— Какая Настя? — удивилась Софья. — Я никого не знаю!
— Откройте! Я хозяйка дома! — рявкнули из-за двери.
У Софьи Михайловны руки-ноги отнялись. Как хозяйка? А она тогда кто? А сын что же, обманул? Или перепутал чего? Но дверь открыла — страшно было человека в такую бурю на улице держать.
В дом ворвался порыв сырого ветра и дождя. Быстро пройдя в комнату, незваная гостья включила верхний свет. На пороге стояла насквозь мокрая женщина лет сорока пяти. Крупная, высокая, плечистая. Одета странно: потертый бушлат не по размеру, грубые ботинки, за спиной тощий рюкзак. Взгляд у нее был тяжелый, исподлобья, будто прицеливалась.
— А что вы тут делаете? — хрипло спросила незнакомка, обводя взглядом чистую комнату, герань на окне, иконку в углу.
— Так живу… — пролепетала Софья. — Сын мне купил этот дом. Вот, месяц как…
— Что, и документы есть?
— А есть, конечно! Сейчас, я мигом!
Софья Михайловна засуетилась, забегала, достала папку с файлами.
— Вот, смотрите. Купля-продажа, все честь по чести.
Женщина, которая назвала себя Настей, схватила бумаги грубыми, обветренными пальцами, пробежала глазами текст и горько, страшно усмехнулась.
— Ну все понятно. Сынок любимый постарался. Пока я на зоне чалилась, мать выписал, дом «продал» по поддельным доверенностям. Ай да молодец… Сын, как у меня, один в один.
Настя внимательно посмотрела на замершую от слова «зона» Софью Михайловну.
— Странно. Я думала, вы про зону спросите, испугаетесь. А вы стоите, как неживая.
— А что зона-то? — тихо ответила старушка. — От сумы да от тюрьмы, как говорится… А вот дети… Это страшнее тюрьмы бывает.
Пожилая женщина вдруг всхлипнула, закрыв лицо руками. Настя вскочила, сбросила рюкзак на пол.
— А может, хотя бы чаем напоите? Замерзла я сильно, до костей пробрало. И может, где вещи мои старые тут есть, переодеться? Или выкинули все?
— Ой, да, конечно! Сейчас чайник поставлю! — опомнилась хозяйка. — А вещи… Я все пока в маленькую комнатку снесла, в чулан. Выкинуть как-то рука не поднялась, добротные вещи. А мне и тут места хватает, я одна…
Вскоре они сидели за столом. Печка была жарко натоплена, дрова весело пощелкивали, создавая уют. Даже непогода за окном казалась теперь какой-то домашней, не страшной.
— Да, не повезло с детишками нам, мать, — сказала Настя, дуя на горячий чай в блюдце. — Ну твой-то, Настенька, совсем молодой, поди? — с надеждой спросила Софья. — Образумится еще, глядишь?
— Нет, — отрезала Настя. — В папашу пошел. Вот один в один, порода гнилая. Я из-за его батяни и сыночка в тюрьму-то и попала. Раньше тут дояркой трудилась, передовиком была, жила, никому не мешала. Сын вырос, учиться в город поехал. Так и начались проблемы.
Настя помолчала, глядя на огонь в печи.
— С папашей его мы давно разошлись. Зверь, а не человек был, пил, бил. Вот они там-то, в городе, и спелись. Сын после деревни как увидел всякие развлечения городские, так с катушек и слетел. Все больше денег дай, да дай. Люди добрые просветили, кто его там развлекаться учит и на что деньги уходят — автоматы игровые, ставки. Я в город поехала, думала, спокойно поговорю с мужем бывшим. Ну должен же понимать, что это сын его, на кривую дорожку встанет — пропадет.
— И что? Не послушал?
— Какое там! Он меня и на порог пускать не хотел. А потом сын из комнаты выскочил. Глаза шальные, зрачки огромные. Он уже у отца жил тогда. Всякими словами меня, мать, начал крыть, а муж-то бывший стоит, ухмыляется и подзуживает его: «Давай, скажи ей, кто она такая!». Ну, у меня планка и упала. Я ж деревенская, сила есть. Врезала муженьку. Рука-то у меня тяжелая, от работы привыкшая.
— Убила? — в ужасе прошептала Софья Михайловна.
— Да нет, Бог миловал. Но челюсть сломала, сотрясение, пару ребер.
— Настенька, ты один раз-то ударила, а ребра-то ниже?
Настя улыбнулась, но глаза остались холодными.
— Да нет, отходила я его знатно тогда. Стулом. Но ни разу не жалею. Жалею только, что сыну тогда не навешала. Глядишь бы, мозги на место встали. Ну, муж мой сразу в суд, побои снял. А у меня и так проблемы были с законом, условное висело.
— За что условное-то?
— Я тут председателю нашему, который тогда колхозом руководил и все разворовывал, трубу железную вокруг шеи на морозе завязала. Чтоб почувствовал, каково коровам в дырявом скотнике зимой стоять. Ему потом МЧС спиливали ее. Тоже сильно обидчивым оказался, в суд подал и сбежал потом с деньгами. В общем, дали шесть лет, отсидела пять, по УДО вышла. А вот вышла — и жить, оказывается, негде. Дом продан, сын пропал.
— Да что ты, Настенька, неужто мы с тобой не поместимся? — всплеснула руками Софья Михайловна. — Это ты меня, старую, на улицу не выгоняй, раз дом твой, а так-то мы с тобою поладим. Места много.
— Да кто ж вас выгонит, — хмыкнула Настя, и взгляд ее потеплел. — Живите. Вдвоем веселее.
Так и стали жить. Настя оказалась хозяйкой справной, мужской работы не боялась. Где забор поправит, где крышу подлатает. А Софья Михайловна пироги пекла, уют наводила. Андрей Иванович к ним зачастил, все больше с Настей о жизни беседовал, да на Софью с нежностью поглядывал.
Через две недели Настя засобиралась в город.
— Поеду. Не могу так. Хочу сыну своему в глаза посмотреть, спросить, как ему спится. Да и к вашему бы заглянула, привет передала.
— Ой, Настен… Может, не поедешь? — испугалась Софья. — Ну ты же снова не сдержишься. Опять тюрьма?
— Не, хватит с меня баланды. В тюрьме меня многому научили. И тому, как себя сдерживать, тоже. Да и вообще, существует множество других способов убеждения, без рукоприкладства. Словом можно так ударить, что кости целы, а душа наизнанку.
Вернулась Настя через два дня. Молчаливая, строгая, загадочная. Софья Михайловна не стала приставать с расспросами. Захочет — расскажет сама. А под вечер истопили баню, напарились, расслабились, чай с травами пили. Софья Михайловна, размякшая и спокойная, вдруг разоткровенничалась:
— Я, знаешь, когда маленькая была, мечтала стать скрипачкой. Вот увидела по телевизору концерт и пропала. А во мне всегда лишние килограммы были, пышечка такая. Скрипачки-то все как тростиночки, воздушные. Вот я и думала по-детски: «Вырасту, стану скрипачкой и все, тоже буду как тростиночка, само собой получится».
Настя рассмеялась — громко, заливисто, впервые за все время.
— То есть музыка вас не интересовала? Только фигура?
— Не, нисколечко! — смеясь, призналась старушка. — Смычком махать хотела ради талии. А ты, Настен, о чем мечтала?
— Ой, маленькой я уже и не помню. То одно, то другое… А вот взрослая… Всегда мечтала о конеферме. Знаете, такой настоящей, с дорогими породистыми лошадьми. Чтобы все красиво, конюшни чистые, манеж. Чтобы знатоки приезжали и за страшные деньги моих красавцев покупали. Я ведь лошадей больше людей люблю. Они не предают.
Софья Михайловна даже брови вверх подняла.
— Ничего себе размах!
— Да, я как-то даже подсчеты вела в тетрадке. Ну, сколько денег нужно, чтобы начать. Посчитала. Мне с моей зарплатой доярки восемьдесят лет работать надо было, только ничего не есть и не пить. Вот тогда хватит на одну лошадь и полконюшни.
Они рассмеялись, но быстро замолкли. У дома затормозила машина. Свет фар резанул по окнам.
Софья Михайловна занервничала, вскочила, прижав руки к груди. Сразу узнала звук мотора — машина сына. А вот Настя осталась сидеть, абсолютно спокойная, только чай прихлебывала. Она-то знала, зачем он приехал. На зоне у нее очень серьезные подруги остались, которые помощь друг дружке считают делом чести. Вот и помогли ей немного найти «подход» к Стасику в городе. Объяснили ему популярно, чью хату он продал и что с ним будет, если не исправит.
Калитка скрипнула. Стасик осторожно, бочком-бочком вошел во двор, словно ожидая удара, и сразу, еще с порога, протянул матери папку с бумагами. Вид у него был помятый, дерганый, глаза бегали.
— Мам… Прости меня, пожалуйста, — затараторил он сбивчиво. — Я дурак был. Бес попутал. Вот, это документы на квартиру. Обратно на тебя оформил, дарственную аннулировал. Она мне не нужна. Я сам должен заработать, я понял.
Он сунул папку в руки ошарашенной матери.
— И если хочешь, я тебя прямо сейчас отвезу. Или потом приезжай. Квартира пустая, ключи вот.
— Сынок… Хорошо… — растерянно пробормотала Софья. — А что с тобой? Странный ты какой-то, бледный. Может, чайку с дороги? Пирожки есть…
Стасик подпрыгнул, взвизгнул, как ошпаренный, покосился на сидевшую в глубине комнаты Настю, которая просто молча смотрела на него тяжелым взглядом.
— Нет! Некогда мне!
И со всех ног ринулся к машине, только пятки засверкали. Через секунду автомобиль рванул с места так, будто за ним черти гнались.
Софья Михайловна растерянно посмотрела на Настю, потом на документы.
— Чего это с ним? Испугался кого?
Женщина пожала плечами, взяла бумаги из рук Софьи Михайловны, проверила печати.
— Ну, все в порядке, юридически чисто. Повзрослел, наверное, совесть проснулась. Только я бы не хотела, чтобы вы уезжали, Софья Михайловна. Знаете, у меня мамы очень рано не стало. И вот сейчас чувствую себя так, будто она вернулась. Тепло мне с вами.
Софья Михайловна заулыбалась, вытирая навернувшиеся слезы.
В город она собралась только через неделю. Везти ее вызвался Андрей Иванович, он как раз машину починил. Настя так и посмеивалась над ними, глядя, как они трогательно собираются.
— Как сядут чаи в беседке гонять, так до ночи бу-бу-бу. Никак им не наговориться, голубки.
— Настенька, путь неблизкий, — серьезно сказала Софья перед отъездом. — На пару дней уедем, может, побольше. Надо мне там вещи кое-какие взять, да так, дела решить, пока меня не было. Ты не скучай тут.
Вернулись они только через полторы недели. Настя уже сама ехать за ними хотела, испугалась — вдруг Стасик передумал, вдруг обидел? Но нет.
К дому подъехали «Жигули» Андрея Ивановича, а следом — огромный джип с прицепом-коневозкой. Из джипа вышел высокий, статный мужчина с проседью в бороде.
— Насть, познакомься, это Игнат, — представил его сияющий Андрей Иванович. — У него большая конеферма в области, и он все-все знает о лошадях. А еще он мой старый армейский друг и готов тебе помочь с начинанием.
Настя покраснела, неожиданно для себя смутилась. Мужчина был старше ее, но смотрел с таким интересом и уважением, что ей стало жарко. Рядом с ним, таким огромным, она при своем немалом росте вдруг почувствовала себя Дюймовочкой.
— Ну какая конеферма-то?.. — пробормотала она. — Откуда же взять деньги на нее? Это же миллионы…
Софья Михайловна, вылезая из «Жигулей», хлопнула себя по лбу.
— Вот голова старая, дырявая! Самое главное-то забыла!
Она полезла в сумочку и достала толстый банковский конверт. Подошла к Насте и вложила ей в руку.
— Держи. Тут начальный капитал. Не хватит — скажешь, у меня еще на счету осталось, я тогда сниму.
Настя ошалело смотрела на деньги, потом подняла голову на Софью Михайловну.
— Откуда?.. Вы что… квартиру продали?
— Продала, — легко и радостно кивнула старушка. — А зачем она мне? Одной в четырех стенах куковать? Я подумала, что ты-то меня выгнать не должна, а мне тут понравилось. Воздух, природа, люди хорошие. Андрей Иванович вот рядом… Так пусть хоть одна мечта исполнится, раз уж мне скрипачкой стать не суждено.
Настя стояла, сжимая конверт, и по ее щекам текли слезы, которые она даже не пыталась вытирать. Она улыбалась и плакала одновременно. Игнат подошел, деликатно взял ее за свободную руку.
— Не переживайте, Анастасия. Все будет хорошо. Лошади — это дело такое, затягивает. Поможем, научим, построим.
Рядом возбужденный Андрей Иванович, размахивая руками, выяснял у Софьи, точно ли она хочет окончательно расстаться с мыслью о музыке.
— Софья Михайловна, ну послушайте! Я ведь в молодости музыкальную школу окончил! У меня и скрипка есть трофейная, от деда досталась. Я могу вполне дать вам несколько уроков! Никогда не поздно!
Софья Михайловна смеялась, отмахивалась от него, как от назойливой мухи, и говорила, что игра на скрипке никак не поможет ее мечте стать тростиночкой, а вот пироги она теперь будет печь каждый день, на всю большую семью.
Над старым домом, который перестал быть сиротой, вставало солнце, обещая ясный и теплый день.
Если вам понравилась история, просьба поддержать меня кнопкой палец вверх! Один клик, но для меня это очень важно. Спасибо!